По кровавому следу

Пролог

Мы часто начинаем ценить то, что было, только когда оно уходит.

Время течет неумолимо, унося с собой мгновения, которые мы едва успеваем заметить. Я жила в предвкушении будущего, строила планы, ждала перемен, порой не замечая, как между этими "завтра" растворяется самое ценное - настоящее.

Есть особая горечь в том, чтобы осознать ценность утраченного, лишь когда оно ушло. И есть странная, почти болезненная ясность: именно тень конца придает жизни глубину.

Моя история - о прозрении, пришедшем слишком поздно. О дне, который забрал мою жизнь и дал мне существование. О том, как легко принимать как должное, что имеешь, и как тяжело учиться заново дышать, когда привычная реальность рушится, обнажая то, что мозг отказывается принимать.

Но в каждом конце таится начало. В каждой утрате - урок. И, быть может, в этом горьком осознании рождается новая способность - видеть красоту в мимолетном, ценить каждый вздох, каждую случайную улыбку, каждый тихий вечер, летний теплый ветерок, который просто есть.

Прежде, чем я окуну вас в свою жизнь, я хочу напомнить: настоящее - не черновик. Это и есть сама жизнь.

Глава 1

Глава 1

За окном опускался тихий, спокойный вечер. Воздух был мягким и теплым. В этом вечернем затишье чувствовалось что-то особенное.

Прошел последний звонок. В памяти все еще жили отголоски того дня: смех одноклассников и острое ощущение, что впереди целая жизнь, полная возможностей. Теперь все свелось к одному напряженному ожиданию: мы с мамой ждали результатов экзаменов. Оставалось узнать баллы по паре предметов – и тогда можно было подавать документы в университет и готовиться к выпускному. В воздухе витало предвкушение, смешанное с легкой тревогой.

Мы допили чай – тот самый, особенный, что мама заварила в небольшом стеклянном чайнике. Она всегда добавляла туда немного сушеной мяты: листочки всплывали, медленно раскрывались, отдавая напитку свой тонкий, освежающий аромат. Этот чай был не просто напитком – он стал нашим маленьким ритуалом, где негласно говорилось, что у нас есть этот спокойный вечер, есть мы друг у друга. В его терпком вкусе таилась особая уверенность: пока мы вместе, все будет хорошо.

Я отправилась в душ. Горячие капли, обжигающе-теплые, стекали с плеч, прокладывая влажные дорожки по спине. Казалось, будто вместе с ними смывается накопившееся напряжение последних месяцев – усталость от подготовки к экзаменам, страх перед результатами, трепет и волнение перед выпускным. Вода укутывала, дарила чувство защищенности, погружая в глубокие, тягучие мысли.

Стоя под упругими струями, окруженная клубящимся паром, я вдруг поймала себя на том, что взгляд мой застыл на белой плитке стены – ровной, безликой, одинаковой. И в этой монотонности меня накрыло щемящее чувство: а ведь отец гордился бы мной… Интересно, что бы он сказал? Хотя я наверняка знала что: « Я горжусь тобой, моя умница!».

Мысли затягивали в водоворот воспоминаний, и слезы, выступившие на глазах, бесследно слились с горячими каплями воды. Воспоминания унесли меня на два года назад.

Это был день моего рождения. Мне исполнялось пятнадцать. В тот день отец ушел на службу рано утром, как всегда, только в этот раз в его привычном жесте – легком поцелуе в макушку – было что-то особенно теплое, почти торжественное. Он пообещал непременно успеть к праздничному столу, и в его голосе звучала та самая твердая уверенность, которая не допускала сомнений: он придет. Он никогда не нарушал своих обещаний.

Утро выдалось солнечным. Встретившись с подругами, мы бродили по знакомым улицам, смеялись, болтали о своем, девичьем. Эти разговоры казались невероятно важными в тот момент.

Посреди этой веселой суматохи во мне шевельнулось привычное желание – заглянуть к отцу. Иногда я забегала к нему на работу – конечно, только если заранее предупреждала и получала разрешение.

Когда начал наступать вечер, мы разошлись домой. Я шла привычным маршрутом, и, поравнявшись с полицейским участком, решила зайти к отцу – напомнить, что мы ждем его на праздничный ужин. Предвкушая встречу с папой, я уже видела его добрые глаза и готовилась услышать привычное: «Еще часик, и я – ваш».

Но не успела я подойти к дверям полицейского участка, как из здания вышел Дмитрий Сергеевич. Всегда собранный и приветливый со мной, сегодня он казался другим – задумчивым и напряженным. Он достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, и глубоко затянулся, так, что на мгновение его лицо скрылось в дымке.

Когда-то я боялась его. Высокий, слаженный, со взглядом, который буквально выворачивал тебя наизнанку и открывал для него самые страшные и гнусные мысли, которые могли храниться в голове. Шрам, который брал начало от брови и пересекая левый глаз, заканчивался на щеке. Все это производило впечатление, что Дмитрий Сергеевич человек строгий, грубый, не терпящий возражений.

Со временем я привыкла и поняла, что за внешней строгостью прячется нечто большее. Сослуживец моего отца оказался удивительно умным, любознательным и добрым. Правда, свою доброту он раздавал скупо, будто берег ее для чего-то или кого-то важного. Но и меня он этой добротой не обделял.

Иногда мне доводилось наблюдать за его работой – как он отчитывал нерасторопных и небрежных сотрудников, и в такие минуты я искренне радовалась, что стою не по ту сторону его пристального взгляда. Его голос становился твердым, фразы – короткими и беспощадными, а темно-карие глаза будто становились глубокими и черными, от чего взгляд – тяжелый и пугающий. Но сегодня в нем не было привычной стальной собранности. В его движениях сквозила какая-то тяжелая усталость.

Когда Дмитрий Сергеевич меня заметил, то едва уловимо напрягся. Даже шрам на его лице, обычно просто деталь сурового облика, сейчас казался резче, будто подчеркивал эту внезапную отчужденность.

- Здравствуйте, - произнесла я спокойно. Стараясь казаться спокойной, я ждала, что он улыбнется мне, махнет рукой и скажет: «Да шучу я, заходи, отец ждет». Но воздух между нами был густым и даже дышать становилось труднее.

- Добрый день, Саша. Отец занят, сегодня без встреч, - коротко и без объяснений бросил Дмитрий Сергеевич. И, не докурив сигарету, он резко развернулся и ушел обратно в участок. Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком, будто отрезая путь внутрь.

Я не стала перечить, не стала настаивать на встрече с папой. Отгоняя тяжелые мысли, я просто направилась домой.

Маме я не стала рассказывать о странном поведении Дмитрия Сергеевича – человека, который давно стал для нас почти членом семьи. Не хотелось омрачать праздничный вечер, да и мне было страшно признаться, на сколько меня встревожило это внезапное отчуждение. Тревога, хоть и не ушла, но значительно отступила, уступая место домашнему теплу и уюту.

Постепенно, среди спокойных разговоров с мамой, я расслабилась. Мягкий свет лампы ложился на старый плед, аккуратно сложенный на краю дивана, на полку с книгами, чьи потрепанные корешки говорили о не одном прочитанном их вечере.

В воздухе витал аромат специй и приготовленного мяса, который мама только достала из духовки, а за окном уже опускался вечер, и теплый ветерок, просачиваясь сквозь зашторенную тюль, едва касался меня.

Когда время уже перевалило за вечер, раздался телефонный звонок. Отец, как всегда, звонил маме – и в его голосе слышалась та самая виноватая интонация, которая появлялась всякий раз, когда работа вмешивалась в наши планы. Он извинялся, говорил, что будет поздно, что у них серьезное дело и они едут на задержание.

Я не злилась. В глубине души я давно приняла эту сторону его жизни – суровую, требовательную, не признающую личных дат и праздников. Понимала всю серьезность его работы, знала, что за сухими словами о «задержании» стоят чьи-то судьбы, чьи-то решения, от которых нельзя отмахнуться. И все же где-то внутри шевельнулось легкое разочарование – почти стыдное, ведь я так ждала этого вечера.

Но, посидев с мамой, мы все равно провели праздничный ужин вдвоем – пусть и не такой, каким я его себе представляла. Постепенно грусть и досада от того, что вечер пошел не по плану, растворились в тепле маминого голоса и в ощущении, что, даже если отец не рядом, мы все равно не одни.

А потом, когда посуда была убрана, свет в гостиной погашен, мы разошлись по комнатам спать. И, лежа в темноте, я была уверенна, что пусть этот день и не был таком, каким я его ожидала, он все равно останется в памяти, как еще одна страница нашей жизни – со своими тревогами, надеждами и тихими радостями.

Первые лучи солнца уже пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в золотисто-розовые цвета. На часах было шесть утра, и вставать в такую рань совершенно не хотелось: разум цеплялся за остатки сновидений, стараясь оттянуть миг пробуждения. Погружаясь снова в зыбкую полудрему, я вдруг услышала, как в коридоре резко, настойчиво зазвонил городской телефон.

Тревога поднялась откуда-то из груди, прокатившись по всему телу. Сердце бешено забилось, отдаваясь в висках. Звонок на городской телефон в шесть утра не сулил ничего хорошего.

Мама оказалась у телефона мгновенно. Я лежала, прислушиваясь к звукам в коридоре. Все, что мне удалось услышать из-за закрытой двери, - это мамино тихое, напряженное: «Алло». А потом – тишина. Та самая звенящая, страшная тишина, когда слова еще не сказаны, но самое главное уже произошло.

Выйдя из комнаты, я увидела ее – маму. Она стояла неподвижно, не реагируя на мое появление. По ее щеке медленно покатилась слеза. Она положила трубку на место, потом обернулась ко мне, и сказала:

- Папа погиб. – тихо, почти шепотом, будто боялась сказать это громче.

Что было дальше я помню плохо, только болезненные фрагменты: мамины плечи, вздрагивающие от беззвучных рыданий; чьи-то чужие голоса; чашки, которые я машинально убирала со стола, хотя никто пить чай не собирался. Вся подготовка к похоронам слилась в один ком обрывчатых, рваных воспоминаний и в бестолковую череду дней.

Было страшно и пусто – пустота росла внутри, вытесняя все эмоции и чувства. И только сейчас, спустя два года, стоя под упругими струями воды, я вдруг вспомнила реакцию Дмитрия Сергеевича тогда, перед полицейским участком. Его напряженные плечи, то, как он не докурил сигарету и ушел, не глядя мне в глаза. А ведь я никогда не спрашивала его о том дне. Хотя он часто заходил к нам после похорон отца, тихо, без лишних слов брал на себя всю тяжесть организации, договаривался, успокаивал маму, делал то, что нужно было делать, когда у нас уже не осталось сил.

Выйдя из оцепенения, я выключила душ. Капли воды стекали по коже, и я, обмотавшись полотенцем, вдруг почувствовала, как прошлое снова хлынуло. В голове настойчиво билась одна мысль: «Надо бы поговорить с ним о том дне». Не для обвинений или требований, а для того, чтобы понять, что же тогда все-таки произошло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.