Эдди: заново родиться. Или колыбельная для рокера

Глава 1 Новая жизнь

— Он жив? — спросил сладкий женский голос, будто кто-то провёл бархатной лентой по ушам.

— Жив, но ведёт себя буквально как младенец, — ответил медбрат, и в его голосе слышалась не усталость, а какая-то неловкая растерянность, будто ему самому было стыдно произносить эти слова. Он переминался с ноги на ногу, теребя край халата, и косился на даму так, словно перед ним стояла не женщина, а ожившая страница из запрещённой книги

— Это мне и нужно, — произнесла дама с такой уверенностью, что даже воздух в палате будто уплотнился, стал гуще, тяжелее.Дама в красном пальто удовлетворённо улыбнулась — не широко, не радостно, а так, будто сбылось что-то давно задуманное, выверенное до мелочей. Улыбка скользнула по её губам, как тень от птицы, пролетевшей над водой. Она прошла в мою палату, и шаги её были почти бесшумными, хотя каблуки должны были цокать по линолеуму — но нет, они не цокали, они словно растворялись в тишине.

— Эдди, сыночек, мамочка пришла, сейчас мама тебя заберёт, — её голос обволакивал, словно тёплый сироп, густой и тягучий, в котором можно было утонуть, даже не пытаясь сопротивляться. У неё были длинные волосы — чёрные, как вороново крыло, но с едва уловимым фиолетовым отливом, будто в них запутались сумерки. Нежная белая кожа казалась почти прозрачной, и под ней, если присмотреться, можно было заметить тончайшие голубые прожилки, похожие на рисунок морозных узоров на стекле. Большие синие глаза смотрели на меня так, будто видели не только моё тело, но и все мои страхи, все забытые сны, все слова, которые я никогда не произносил.Она с лёгкостью взяла меня на руки — поразительно, как хрупкие на вид руки могли быть такими сильными, твёрдыми, уверенными. Моё тело было, мягко говоря, крупным — широкие плечи, тяжёлые руки, грубые, мозолистые пальцы, — но вскоре я об этом забыл, полностью ощущая себя крошечным малышом, которого можно уместить в одной ладони.Я не сопротивлялся: тело будто не принадлежало мне, а разум плавал в густом тумане, цепляясь за обрывки непонятных образов и ощущений — вспышки света, чьи-то голоса, далёкий смех, запах жжёной бумаги. У меня были спутанные длинные кудрявые чёрные волосы, в которых запутались сухие травинки и крошечные осколки стекла — откуда они взялись, я не знал. В голове — детский лепет: «Мама?» — думал я, и это слово было единственным, что имело смысл. Я выглядел странно: снаружи большой, внутри маленький — чистая невинная душа, и в голове только смех, и больше ничего. Одет я был в больничную тряпку — ночнушку с медвежатами, которая была мне мала: рукава едва доходили до локтей, а подол заканчивался выше колен, обнажая длинные, худые ноги.

— Вот так, мой хороший, — она нежно погладила меня по голове, осторожно распутывая пряди волос, и её пальцы скользили по моим кудрям так бережно, будто снимали паутину с лепестков розы. — Всё будет хорошо, мама теперь рядом

.— Мадам, подождите, вы не можете так его забрать, нужно ещё наблюдение, две недели минимум, — наконец решился подать голос медбрат, голос его дрожал, но в нём слышалась настойчивость, будто он цеплялся за остатки своей профессиональной гордости.— У меня есть все разрешения, — спокойно ответила дама, не глядя на него, но её слова прозвучали как щелчок замка, закрывающего дверь. Она достала из кармана пальто тонкую папку, мельком показала её медбрату — тот скользнул взглядом по бумагам, по печати, по подписи, и его плечи опустились, будто из них выпустили воздух. Он больше не спорил.Она положила меня в большую детскую коляску. Та была невероятно красивой — винтажной, обшитой снаружи бордовым шёлком, который переливался в свете ламп, словно в нём прятались крошечные искры. Внутри коляска была выстлана розовым бархатом, мягким и пушистым, как шёрстка спящего котёнка. Колёса были золотыми, с выпуклыми звёздочками и полумесяцами посередине, и они не скрипели, не шуршали — они мелодично звенели, будто крошечные колокольчики, каждый поворот отзывался нежной мелодией, похожей на колыбельную, которую поют звёздам.Я заворожённо следил, как звёздочки на колёсах вспыхивают и гаснут в такт этому волшебному звону, и мне казалось, что если прислушаться, можно услышать, как они шепчут какие-то древние слова на языке, которого я не знал, но который отчего-то был мне знаком.

— Ты молодец, Эдди, молодец, что согласился, — прошептала дама, наклонившись ко мне. Её дыхание пахло ванилью и чемто древним, забытым — пылью старых книг, сухими лепестками роз, дымом от свечей, которые зажигали в полночь. — Иногда полезно начать всё сначала.Она достала из сумки новенькую серебряную соску — металл был холодным, но быстро нагревался от моего дыхания. Я не сопротивлялся, когда она вставила её мне в рот: вкус серебра был странным, чуть горьковатым, но в нём чувствовалась сила, как будто в этом металле застыли чьи-то обещания, клятвы, тайны.Затем она выехала в коридор, и мелодия колёс стала громче, смешавшись с эхом пустых палат и тихим шёпотом теней в углах. Я поднял руку и коснулся кружевного балдахина. Он оказался удивительно мягким, почти живым — кружево чуть заметно подрагивало, словно дышало, и в каждом его узоре мне мерещились лица: то ли ангелов, то ли призраков, то ли тех, кто когда-то тоже сидел в таких колясках и смотрел на мир большими доверчивыми глазами.Когда мы подошли к дому, я не успел его толком разглядеть, но точно запомнил, что это был особняк, почти замок, с причудливыми ветхими воротами, покрытыми зелёной патиной, и слегка запущенным садом, где кусты сплетались в странные фигуры, напоминающие то ли зверей, то ли людей, застывших в вечном танце. Ворота скрипнули, когда дама толкнула их, и этот скрип был похож на стон старого дерева, которое помнит слишком много историй.Мать вкатила коляску в прихожую — просторную, тёмную, с высокими потолками и стенами, увешанными портретами в тяжёлых рамах. Лица на портретах следили за мной, и мне казалось, что их глаза двигаются вслед за мной, когда я поворачивал голову. Она сняла пальто, повесила его на резную вешалку, и красный цвет на мгновение вспыхнул в полумраке, как уголёк, выпавший из костра.Потом она понесла меня в мою комнату. Там стояла большая детская кроватка с высокими бортиками, украшенными резьбой — на них были вырезаны птицы, цветы и маленькие луны. Над кроваткой висел мобиль с персонажами из «Русалочки» Диснея: Ариэль кружилась в медленном танце, Флаундер покачивался на волнах, а Себастьян размахивал клешнями, будто дирижировал невидимым оркестром. Игрушки были повсюду — плюшевые медведи, деревянные кубики, тряпичные куклы с вышитыми лицами, — но я не обращал на них внимания.Я очень хотел есть, поэтому не замечал ни игрушек, ни мобиля, ни даже того, как странно пахла эта комната — смесью ванили, воска и чего-то ещё, едва уловимого, похожего на запах грозы перед рассветом. Мать села в кресло у окна — старое, с высокой спинкой и обивкой, выцветшей от времени. За окном шёл дождь, капли стекали по стеклу, рисуя на нём причудливые узоры.Расстегнув блузку, она дала мне грудь. Я присосался, чувствуя спокойствие, которое было глубже, чем просто сытость. Это было спокойствие, в котором растворялись все вопросы, все страхи, все воспоминания о том, кем я был до этого момента. И пока я пил, я слышал, как за стеной тикают часы, отсчитывая секунды, которые больше не принадлежали прошлому.

Когда я наелся, мама вытерла мне рот платочком с вышитым солнышком — ткань была мягкой, словно её много раз стирали, чтобы сделать нежнее, а жёлтое солнышко будто светилось изнутри, будто впитало в себя сотни утренних рассветов.

— Вот так, мой умничка, — прошептала она, и голос её звучал теперь не как густой сироп, а как тихий шёпот ветра в высокой траве — убаюкивающий, родной, от которого хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. — Сейчас мы тебя переоденем и памперс поменяем.

Она подняла меня легко, будто я и правда был малышом, а не взрослым парнем, в чьих жилах когда-то текла ярость и упрямство. В комнате пахло воском и ванилью, но теперь к этому запаху примешался ещё один — тёплый, молочный, какой бывает в детских комнатах, где всё устроено так, чтобы ребёнку было спокойно.

На низком резном комоде стоял серебряный поднос с баночками и коробочками — все с витиеватыми узорами, будто из старинной аптеки. Мама открыла одну из них, достала мягкую ткань, присыпку с лёгким запахом лаванды, и всё делала так привычно, так уверенно, будто всю жизнь только этим и занималась. Каждое её движение было точным, без лишней суеты, и в этом была какая-то уютная правильность — как будто она просто хотела, чтобы мне стало хорошо.

Я не сопротивлялся. Не потому, что не мог — тело по-прежнему было чужим, непослушным, — а потому, что в тот момент мне казалось, что сопротивляться — значит потерять это странное, хрупкое спокойствие, которое окутывало меня, как тёплый плед.

Когда она меня переодела, то надела на меня крошечную фланелевую пижамку с вышитыми медвежатами — точно такую, какие бывают у младенцев, но ткань была дорогой, тонкой, явно сшитой на заказ. Потом она уложила меня обратно в кроватку, поправила бортики, провела ладонью по резным птицам, будто проверяя, всё ли на месте.

— Теперь ты чистенький, — сказала она, улыбаясь, и в её улыбке было столько нежности, что мне захотелось поверить: да, я её сын, да, она меня любит, и ей ничего не нужно, кроме того, чтобы я был в безопасности.

Где-то на краю сознания шевельнулась тень — обрывок воспоминания: чей-то крик, запах гари, чьи-то руки, тянущиеся ко мне… Я моргнул, и тень исчезла, растворилась в мягком свете лампы, которая горела у изголовья, отбрасывая на потолок причудливые тени от мобиля. Ариэль кружилась, Флаундер покачивался, и казалось, что они шепчут мне что-то доброе, простое — вроде «всё будет хорошо».

Мама села в кресло, взяла с полки потрёпанную книжку с яркими картинками — «Смурфики», я узнал их сразу, и сердце ёкнуло от неожиданной, детской радости. Она открыла книгу и начала читать — спокойно, будто делилась чем-то очень важным, тем, что помогает прогнать ночные страхи.

— Однажды в волшебной деревне жили маленькие синие человечки… — её голос плавно лился, сплетаясь с тихим стуком дождя за окном и мерным тиканьем часов, и я чувствовал, как меня уносит куда-то далеко, туда, где нет ни погонь, ни аварий, ни боли — только тёплый свет, запах ванили и сказка про Смурфиков, которую мне читает мама.

И я закрыл глаза, позволяя себе поверить, что это и есть моя настоящая жизнь — и что рядом есть кто-то, кто искренне хочет обо мне заботиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.