Борислав. Пепел Вальпургиевой ночи

БОРИСЛАВ. ПЕПЕЛ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ

Жанр: тёмное славянское фэнтези, героический эпос, драма, приключения

Мир: Темногорье и Белогорье

───

ПРОЛОГ: ДИТЯ ТРЁХ СИЛ

Чертоги Присцилы, Темногорье. Вальпургиева ночь.

Небо над Чёрным замком вспарывали молнии — неестественные, багровые, они ветвились от горизонта до горизонта, точно трещины в куполе мироздания. Гром не грохотал, а выл, низко и протяжно, и вой этот отражался от чёрных шпилей, заставляя

дрожать витражи в узких окнах. Ветер нёс запах гари, мокрой шерсти и гниющих болот — дыхание Темногорья, густое, удушливое, оседающее на языке горькой пылью. На башнях хлопали рваные стяги с гербом ведьмы: змея, кусающая собственный хвост, и мокрая ткань хлестала по камню, точно крылья гигантской летучей мыши.

В главном зале, где каменный пол был вытерт коленями жертв до зеркального блеска, где в чашах из чёрного обсидиана металось пламя, отбрасывая на стены пляшущие тени, ведьма Присцила рожала сына. Воздух здесь был спёртым, пропитанным воском и старой кровью, и каждый вдох отдавал железом. Фрески на стенах, изображавшие сцены жертвоприношений, оживали в колеблющемся свете: нарисованные фигуры,

казалось, двигались, разевали рты в беззвучном крике.

Присцила не кричала от боли — она кричала от ярости. Голос её был подобен скрежету железа о камень, и он отражался от сводчатого потолка, заставляя факелы мигать. Младенец шёл наружу, разрывая плоть изнутри, потому что в нём уже жила сила трёх богатырей, не ушедших в Навь, а переродившихся в одном крошечном теле. Повитухи-колдуньи в серых балахонах, с лицами, изрезанными ритуальными шрамами, переглядывались с ужасом: из-под век младенца пробивалось золотистое свечение, а ручки сжимались в кулачки с такой мощью, что крошились края алтаря, и каменная крошка сыпалась в лужицы масла.

Присцила нарекла его Борислав —

«борющийся за славу». Но славу она хотела забрать себе. Едва оправившись, она возложила младенца на жертвенный камень. Ритуальный нож, выкованный из обсидиана и пропитанный кровью девственниц, сверкнул в свете чаш — тёмное лезвие, по которому пробегали багровые искры. Удар. Но клинок отскочил, будто ударили о гранит, выбив сноп искр, и одна из них упала на руку Присцилы, оставив ожог. Ведьма ударила снова, и снова, в исступлении — сталь визжала, не оставляя на коже младенца ни царапины. Дитя смотрело на неё глазами трёх воинов сразу — глазами, в которых плескалась древняя, недетская мудрость. И Присцила впервые за триста лет почувствовала, как по позвоночнику ползёт липкий, холодный страх, словно змея вползает под одежду.

Служанка Леся, простая девушка с лицом, измождённым многолетней неволей, с глазами, выцветшими от слёз, увидела это. Она ждала, пока обессиленная яростью ведьма рухнет в забытьё — Присцила упала навзничь, раскинув руки, и её дыхание стало хриплым. Леся схватила дитя, завёрнутое в грубую холстину, и бросилась прочь, по скользким от плесени ступеням, во тьму проклятого леса. Босые ноги хлюпали по грязи, сердце колотилось о рёбра, а стены коридоров сочились влагой и шёпотами прежних жертв.

Погоня не заставила себя ждать. Тьма, посланная Присцилой, текла по земле, как чёрный кисель, обгоняя беглянку, свиваясь в кольца вокруг деревьев, шипя, словно раскалённое масло на сковороде. Но Леся взмолилась духам чащи, и Леший, древний

хозяин леса, откликнулся. Вековые дубы склонили ветви, сплетая над её головой непроницаемый полог, их листья шелестели успокаивающе. Корни вырывались из земли, как гигантские змеи, ставя подножки преследователям, опрокидывая их в овраги. Мох вспыхивал изумрудным светом, указывая путь — мягкое свечение, похожее на россыпь светлячков. Воздух наполнился запахом влажной земли и грибов. На границе Темногорья, где чёрная земля сменялась серой, а гнилостный ветер уступал место просто холодному, Леся упала. Из ран на её спине, нанесённых шипами и заклятьями, толчками выходила кровь, впитываясь в жадную почву, которая становилась бурой. Младенец у груди был жив и тих, только глаза его слабо светились.

Леший передал ребёнка своим волкам —

огромным, белоглазым, с шерстью цвета пепла. Они бережно понесли свёрток к воротам Белогорья, ступая бесшумно, как тени, их дыхание вырывалось облачками пара в предрассветном холоде. Леся умерла, но перед смертью успела коснуться лба младенца и прошептать молитву. И этот шёпот пронзил ткань миров, пробудив в Нави древний дух — богатыря Алексия, славного предка, павшего много веков назад в битве против кочевников. Отныне он — хранитель Борислава, его незримый защитник и наставник.

───

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БЕЛОГОРСКИЙ ПРИЁМЫШ

Глава 1. Княжий суд

Волки пришли на рассвете. Они положили свёрток у самых ворот и растворились в тумане, который в этот час стелился над Белогорьем, точно пар над гигантским котлом. Туман был густым и белёсым, он цеплялся за дубовые частоколы, делая город похожим на призрачный остров посреди молочного моря. Пахло свежей выпечкой, смолой и речным илом — к этим запахам примешивался аромат нагретого солнцем дерева и мокрой от росы травы.

Стража на воротах — двое дюжих молодцев в стёганых доспехах — поначалу приняла свёрток за чью-то глупую шутку. Мало ли, подкидыши случались. Но когда они развернули грубую холстину и увидели младенца, чьи глаза слабо светились в полумраке, шутки кончились.

— Это что ж такое? — пробормотал первый стражник, мужик с рыжими усами, похожими на растрёпанный веник. — Глаза-то светются, как у кошки. Не иначе, колдовство.

— Не каркай, — оборвал его второй, сутулый и жилистый, вытирая нос рукавом. — Князю доложим. Он разберётся. Может, это нам награда какая? Или испытание?

Младенца, который не плакал, а только внимательно смотрел на всё вокруг, отнесли в терем. По пути к ним присоединился княжеский писарь — суетливый человечек в заляпанном чернилами кафтане, который постоянно поправлял очки на носу и бормотал: «Надо записать, надо записать... время, место, обстоятельства... ох, чернила кончаются...»

Княжеский терем, сложенный из вековых

брёвен, потемневших от времени и непогоды, стоял в центре Белогорья. Его стены помнили осады и пиры, а крыльцо было украшено резными столбами с фигурками медведей и птиц. Внутри, в главном зале, было тепло и дымно. Огонь в огромном очаге гудел, пожирая берёзовые поленья, и отблески пламени плясали на бревенчатых стенах, заставляя тени плясать. Над очагом висел чугунный котёл, в котором что-то булькало, распространяя запах тушёного мяса и пряностей.

Князь Белогор, грузный муж с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, сидел на резном троне, украшенном фигурками зверей и птиц. Он только что закончил завтрак и теперь вытирал руки расшитым рушником, когда в зал ввели стражу с младенцем. Лицо князя, обычно

добродушное, выражало крайнюю степень удивления.

— Это ещё что такое? — прогудел он, приподнимаясь. — Докладывайте.

Рыжеусый стражник, запинаясь, рассказал о волках, о странном свёртке и о светящихся глазах младенца. Князь слушал, хмуря брови. Он взял дитя на руки. Младенец оказался на удивление тяжёлым и горячим, словно в нём тлел уголёк. Князь почувствовал, как от маленького тельца исходит слабая, но ощутимая вибрация, будто внутри билось не одно сердце, а три.

Рядом с троном, по правой руку, стояли трое старших богатырей Белогорья: Добромир, Святозар и Ратибор. Их доспехи тускло мерцали в свете факелов, а на лицах

застыло сомнение, будто они нюхали что-то гнилое. Добромир, самый старший из них, с лицом, изрезанным шрамами, как старая кора, первым нарушил молчание:

— Князь, это дитя пахнет Темногорьем. Я чую запах серы и ведьмовской крови. От него веет Тьмой. Его нужно убить, пока он не принёс беды на наши земли.

Святозар, воин с длинными светлыми волосами и суровым взглядом, кивнул, положив руку на рукоять меча. Ратибор, самый молодой из троих, молчал, но его пальцы нервно барабанили по нагруднику.

Князь медлил. Он смотрел на младенца, и тот смотрел в ответ — не плакал, не улыбался, а просто глядел, словно понимал всё, что происходит. В этом взгляде было что-

то тревожное, но и что-то удивительно ясное. Князь вспомнил своего покойного отца, который учил его не рубить сплеча, а всегда искать мудрый совет. Он поднял голову и громко, на весь зал, произнёс:

— Позвать Бабу Ягу.

Писарь, который всё это время суетился за спинами богатырей, поспешно записал в свою книжечку: «Призвать Ягу». Но от волнения он посадил кляксу, выругался сквозь зубы и принялся дуть на страницу, пытаясь высушить чернила.

Ждать пришлось недолго. Баба Яга не пришла — она явилась. Просто возникла из тени в углу зала, где секунду назад не было никого, кроме пыльной паутины. Сухая, сгорбленная старуха в длинном платье из

грубой мешковины, с клюкой из чёрного дерева, на вершине которой тускло мерцал болотный огонёк. Её лицо было изрезано морщинами, как кора старого дуба, но глаза сияли молодым, пронзительным светом. От неё пахло сушёными травами, дымом и чем-то звериным — волчьей шерстью или медвежьим жиром.

— Ну? — проскрипела она, стукнув клюкой об пол. Каменные плиты отозвались глухим гулом. — Чего звали? Только собралась чайку попить с мухоморами, а тут вы.

Князь, привыкший к манерам старой отшельницы, протянул ей младенца. Яга склонилась над ним, долго молчала, потом провела костяным пальцем по его лбу. Её губы зашевелились, но слов никто не разобрал. Вдруг она резко выпрямилась, и

огонёк на её клюке вспыхнул ярче.

— Из Тьмы рождённый станет Свету щитом, — произнесла она громко и отчётливо. — Но Тьма его не отпустит. Кровь матери позовёт. Как распорядится — его выбор, не наш.

Она обвела взглядом богатырей и князя, и в этом взгляде читалась вековая мудрость, смешанная с лёгким презрением к человеческой глупости.

— Оставить, — добавила она. — Пусть живёт. Но следить за ним буду я. Если Тьма в нём проснётся и возьмёт верх, я сама приду и закончу то, что не смогла сделать его мать. Но пока он всего лишь дитя. Не вам судить о том, что ему суждено.

Богатыри зароптали, но спорить с Ягой никто

не решился. Князь вздохнул с явным облегчением и кивнул.

— Да будет так. Мальчишку оставить. Кормить, поить, растить. Если Тьма проснётся — убьём без колебаний. А пока — он под моей защитой.

Яга усмехнулась, показав кривые жёлтые зубы, и снова стукнула клюкой. На этот раз по полу побежала тонкая трещина, из которой вырвался зеленоватый дымок.

— Вот и ладно, — сказала она и, повернувшись к теням, добавила: — А ты, Леся, не бойся. Мальчик будет жить. Ты своё дело сделала. Отдыхай.

Никто, кроме неё, не услышал тихого вздоха облегчения, который пронёсся по залу и

растаял в дыму очага. Леся была отмщена.

В тот же день, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по небу золото и багрянец, младенца окрестили Бориславом — так, как назвала его мать. Никто не знал, что этот день изменит судьбу не только Белогорья, но и всего мира. А пока маленький Борислав лежал в колыбели, сколоченной из дубовых досок, и смотрел на пляшущие тени на потолке. Где-то далеко, в Нави, пробудился древний дух — богатырь Алексий, который отныне стал его незримым хранителем. Но до первой встречи с ним пройдёт ещё много лет.

Писарь, закончив свою запись, пробормотал: «Рождён в Вальпургиеву ночь... мать — ведьма... сила трёх... ох, чует моё сердце, быть беде...» — и, спохватившись, зачеркнул

последние слова. На всякий случай.

───

Глава 2. Детство с Жихарем

Семь лет пролетели над Белогорьем, словно стая перелётных птиц, — быстро и почти бесследно. Для всех, кроме Борислава. Для него каждый из этих семи лет тянулся, как долгая зима. Мальчик рос в городе, который казался ему большой, но неуютной клеткой. Над крепостными стенами, сложенными из посеревшего от времени дуба, вечно нависали тяжёлые, свинцовые тучи — край жил в ожидании угрозы с востока. Дожди здесь шли часто, и вода днями барабанила по деревянным крышам, смывая с них мох и выбивая в земле под стрехами глубокие канавки. Камни мостовых были

отполированы дождями до зеркального блеска, и в них, как в тёмной воде, отражались хмурые прохожие. В сточных канавах, журча, бежала вода, унося лепестки яблоневого цвета из княжеского сада — единственное, что напоминало о быстротечной весне.

Борислав не понимал своей силы. Она была подобна дикому зверю, запертому в тесной клетке его тела. Дверные ручки, кованые, с хитрым узором, гнулись в его ладонях, как воск, стоило лишь чуть сжать пальцы. Каменные ступени, ведущие на стены, крошились под его ногами с сухим, неприятным хрустом. Кони, завидев его издалека, начинали всхрапывать и бить копытами, шарахаясь в стороны, и даже старый конюх Дорофей, знавший лошадей лучше, чем людей, только разводил руками,

бормоча что-то о «волчьем духе». Дети, жестокие в своей прямоте, дразнили его «ведьминым отродьем» и при первой возможности швырялись гнилыми яблоками, чьи ошмётки оставались на его рубахе.

Богатыри сторонились его, предпочитая делать вид, что мальчика не существует. Князь хоть и был добр, но держал дистанцию, словно между ним и воспитанником стояла невидимая стена. Лишь Баба Яга изредка наведывалась в терем. Она появлялась всегда внезапно, молча осматривала мальчика, заглядывала в его глаза, отчего по спине у Борислава пробегал холодок, и так же внезапно исчезала, не проронив ни слова. Только однажды, уходя, она обронила, обращаясь к князю: «Тьма в нём спит. Но одиночество

может разбудить её быстрее любого заклятья». Князь выслушал, но ничего не изменил.

Самой большой трагедией для Борислава стало событие, случившееся в один из душных летних вечеров, когда воздух был густым и липким от надвигающейся грозы. Он помогал на конюшне, просто чтобы быть чем-то занятым, и случайно опёрся плечом на опорную балку, чтобы перевести дух. Раздался оглушительный треск. Балка, не выдержав чудовищной силы, переломилась, как сухая ветка, а за ней с ужасающим грохотом рухнула вся секция крыши. Брёвна и доски посыпались вниз, подняв в воздух тучу пыли и соломы, которая закружилась, словно золотая метель. Лошади с диким ржанием сорвались с привязи, а Борислав так и остался стоять в центре разрушения,

оглушённый, но невредимый, осыпанный с головы до ног трухой. С того дня он старался ни к чему не прикасаться, всё больше замыкаясь в себе и проводя время в каморке под крышей.

Каморка была крошечной, с низким потолком, до которого он мог легко дотянуться рукой. В углу стоял тюфяк, набитый соломой, у стены — грубо сколоченный табурет, а под застрехой ютилось маленькое оконце, из которого было видно лишь клочок неба да верхушки яблонь. Борислав часто лежал на тюфяке, глядя, как лунный свет сочится сквозь щели в кровле, рисуя на полу серебряные полосы. В эти минуты он чувствовал себя самым одиноким существом на свете. Он думал о матери, о которой почти ничего не знал, но чувствовал, что в его рождении кроется

какая-то страшная тайна.

В одну из таких ночей, когда тишину нарушало лишь завывание ветра в трубе да мерный стук дождя по крыше, всё изменилось. Борислав лежал без сна, глядя в темноту, как вдруг услышал странный шорох. Куча соломы в углу зашевелилась, словно там копошилась мышь. Мальчик сел на тюфяке, вглядываясь в темноту. Шорох усилился, и из соломы, чихая и отплёвываясь, выбралось странное существо.

Оно было ростом с кошку, лохматое, в одних портах, перемазанных сажей, и с соломой в волосах, которая торчала во все стороны, делая его похожим на маленький взъерошенный стог. Глаза его сияли в темноте озорным, чуть желтоватым светом,

а на лице, покрытом мелкими морщинками, застыла широченная улыбка от уха до уха.

— Ну, парень, ты даёшь! — воскликнуло оно скрипучим, но весёлым голосом, отряхиваясь от пыли. — Всю солому в труху! Я уж думал, так и задохнусь там под развалинами твоей конюшни! Я такого веселья лет триста не видел! Сначала конюшню развалил, теперь чуть весь терем не обрушил! Ты, я смотрю, парень с размахом!

Борислав, раскрыв рот, смотрел на это чудо. Он не чувствовал страха, лишь безмерное удивление. — Ты... кто? — прошептал он.

Существо захихикало, уперев руки в бока. — Я-то? Я Жихарь, домовой здешний! Хранитель очага, невидимый помощник,

ночной проказник и просто красавец, как ты мог заметить. Живу в этом тереме уже триста лет, знаю каждую половицу, каждую щель, каждую мышь по имени. Твою, например, зовут Глафира. Она на тебя обижается — говоришь во сне и мешаешь ей спать. А скучно у вас тут было — жуть! Всё чинно, благородно, князь с утра до ночи важный, бояре важные, даже тараканы и те важные, без чувства юмора. А с тобой, я чую, весело будет! Меня, кстати, Жихарем кличут. А тебя как?

— Борислав... — всё ещё запинаясь, ответил мальчик.

— Борислав... — протянул домовой, почёсывая затылок. — Скучное имя. Тебе, с твоим-то талантом к разрушениям, другое нужно. Будешь Борька-бурелом! Звучит? То-

то же. Так вот, Борька-бурелом, не бойся меня. Я тебе зла не желаю. Я, знаешь ли, люблю, когда в доме шум, гам да веселье. А тут тишина, как в погребе... тоска смертная.

Он подошёл ближе, бесцеремонно взобрался на табурет и принялся рассматривать мальчика с нескрываемым любопытством. — Худющий ты, как щепка. И глаза грустные. Это непорядок. Ну ничего, я тебя вмиг развеселю. Хочешь, фокус покажу? Могу сделаться невидимым. Или могу пробраться на кухню и стащить нам пряников. Повариха, тётка Глафира, такая рассеянная, что у неё даже своё имя стащить можно, не то что пряник. А знаешь, где у неё тайник с леденцами? За кадушкой с мукой! Но туда белки лазают, я их гоняю по вторникам.

С этой ночи Жихарь стал его единственным

другом. Он оказался кладезем невероятных историй, которые рассказывал, сидя на притолоке и болтая босыми пятками. Он знал, почему скрипят старые лестницы (это они вздыхают о прошлом), о чём шепчутся на чердаках голуби (сплетничают о котах), и куда уходят тени, когда гаснет свет (туда, где темно, Борька, куда ж ещё?). Он учил мальчика не бояться своей силы, а смеяться над ней.

— Ты силу в себе не души, а направляй, — наставлял он. — Лучше разломай что-нибудь ненужное и посмейся над этим, чем сидеть и трястись от страха. Вот, к примеру, старый княжеский ночной горшок, что в кладовке пылится. Князь им всё равно не пользуется, он у нас человек современный. А ты его — хрясь! И настроение поднимется, и место в кладовке освободится.

Он плёл из соломы смешные, кривобокие фигурки: медведя без одного уха, лошадь с тремя ногами, курицу, похожую на разбухшую репу. — Это, — говорил он, вручая их Бориславу, — твои верные соломенные богатыри. Они тебя от любой тоски защитят. Этому эскадрону сам Кощей не страшен! У них оружие — смех, а против смеха ни одно заклятье не устоит.

Он таскал для Борислава пряники с княжеской кухни, с удивительной ловкостью уворачиваясь от поварихи и её тяжёлой скалки. — Главное в этом деле, — учил он, жуя добычу, — наглость и хорошая реакция. А если всё же попался под горячую руку, делай вид, что ты — не ты, а случайно залетевшая в окно сова. Иногда прокатывает. Правда, потом могут заставить

ловить мышей, но это уже детали.

Кикимора, придворная интриганка, жившая за старым сундуком в девичьей, Жихаря на дух не выносила и при встрече шипела, называя «позором нечисти», «балаганным шутом» и «нарушителем спокойствия». На что Жихарь с неизменной улыбкой отвечал: «Зато я весёлый позор! А ты — унылая вредительница. Твои козни даже мыши на смех поднимают!» и, довольный, отправлялся по своим делам.

Иногда, когда Борислав, уставший от дневных забот, засыпал, а Жихарь замолкал, убаюканный собственной болтовнёй, мальчик снова чувствовал то самое тёплое присутствие, которое сопровождало его всю жизнь. Словно кто-то большой и сильный стоит за плечом, невидимый, но ощутимый,

как тепло от печи. Но стоило ему обернуться, как за спиной никого не оказывалось, лишь лунный свет рисовал на стене силуэт, отдалённо напоминающий воина в старинном шлеме. Это Алексий, его далёкий предок, хранил его сон, не желая вмешиваться раньше времени, но давая понять, что он рядом.

Так прошло ещё несколько лет. Борислав рос, и вместе с ним росла его сила. Но теперь он знал, что одиночество отступило. У него появился маленький, шумный, вечно попадающий в неприятности, но преданный друг. И от этого жизнь стала казаться не такой уж серой. В конце концов, как любил повторять Жихарь, «смех — это то единственное оружие, которое разит саму Тьму без промаха». И Борислав начал понемногу учиться этим оружием

пользоваться.

БОРИСЛАВ. ПЕПЕЛ ВАЛЬПУРГИЕВОЙ НОЧИ

Жанр: тёмное славянское фэнтези, героический эпос, драма, приключения

Мир: Темногорье и Белогорье

───

Глава 3. Люсия

Прошло ещё десять лет. Десять долгих, полных трудов и разочарований зим, десять стремительных, но горьких вёсен. Борислав превратился в юношу исполинского роста, с руками, способными без труда гнуть подковы и разрывать цепи, и глазами цвета грозового неба, в которых, если приглядеться, иногда вспыхивали золотые искры — отголоски той невероятной силы,

что дремала внутри. Он возвышался над большинством богатырей, и лишь трое старших воинов могли смотреть ему в глаза на равных. Его поступь была тяжёлой, а голос — низким и рокочущим, как отдалённый гром.

Белогорье вокруг него жило своей шумной, суетливой жизнью, которая текла мимо, словно река мимо одинокого валуна. На торгу, раскинувшемся на главной площади, с утра до ночи кричали зазывалы, расхваливая свой товар. Там пахло свежей, только что выловленной рыбой, которую выкладывали на лотки из больших плетёных корзин; дёгтем и кожей из лавки шорника, где вечно висели хомуты всех размеров; пряностями и сушёными фруктами, привезёнными заморскими купцами, которые носили яркие, непривычные глазу