Процессор

Глава 1. Шум в системе

Самый страшный звук в мире — это тишина детской, когда ребёнок должен спать, но не спит.

Доктор Кира Волкова замерла на пороге, прислушиваясь. Ночник отбрасывал на стену размытое жёлтое пятно, в котором тонули силуэты пластиковых динозавров. Тишина была не абсолютной — гудел осушитель воздуха, за окном шелестели шины по мокрому асфальту, — но в ней отсутствовало главное: дыхание. Тяжёлое, с присвистом, к которому она привыкла за несколько лет, как привыкают к тиканью часов.

— Лёва?

Она сделала шаг, уже понимая. Материнское чутьё взвыло сиреной. Кира рванулась к кровати, отбросила одеяло с динозаврами.

Сын лежал на спине, губы посинели, грудная клетка застыла в неестественной неподвижности.

Дальше она действовала по методичке. Наклон головы. Два вдоха. Тридцать нажатий на грудную клетку — не сильно, как учили на курсах, чтобы не сломать хрупкие кости. Телефон на громкой связи — вызов скорой. Руки делали всё сами, пока сознание раскололось надвое: одна половина считала ритм компрессий, вторая — с холодной, лабораторной отстранённостью — фиксировала нейрофизиологические параметры. «Гипоксия. Электрическая активность мозга должна падать. Надо будет запросить телеметрию с импланта. Данные бесценны.» – подумала Кира про себя.

Она ненавидела эту вторую половину. Но та была неотъемлемой частью её самой — доктора Волковой, ведущего нейробиолога Института когнитивных систем имени Бехтерева, дочери великого Владимира Волкова, мечтавшего доказать существование души через квантовую физику, и убеждённого материалиста, которая в пятнадцать лет поклялась никогда не повторять ошибок отца.

Иллюзии не спасли мать.

Иллюзии не спасут Лёву.

— Давай, — шептала она в такт нажатиям. — Давай, сынок не отключайся. Ты же умеешь. Ты умный. Ты справишься.

Скорую она услышала через четыре минуты двадцать секунд. К тому моменту Лёва уже дышал — всё с тем же знакомым свистом, но дышал. Кира сидела на полу рядом с кроватью, прижимая его руку к своей щеке, и смотрела в одну точку — на трещину в потолке, которая ветвилась, словно дендрит нейрона под микроскопом.

Врачи вошли быстро, заполнили комнату гулом голосов и аппаратуры. Кира отодвинулась к стене, уступая место. Старший — усталый мужчина с мешками под глазами — бросил на неё быстрый взгляд.

— Вы медик?

— Нейробиолог. Закончила реанимационные курсы.

— Видно. Вовремя. — Он отвернулся к мальчику. — Оксиметр. Венозный доступ. Готовьте транспорт.

Кира стояла, обхватив себя за плечи, пока вокруг суетились чужие люди. Чувство было двойственное. С одной стороны — животный ужас, отступивший, но не ушедший, затаившийся где-то под диафрагмой. С другой — холодная, почти лабораторная мысль, всплывшая из недр профессионального сознания: «Электрическая активность мозга в момент гипоксии. Надо будет запросить телеметрию с его импланта. Данные бесценны».

Она ненавидела себя за эту мысль. Но не отбрасывала. Это была ее привычка.

Когда неоновая спираль скорой растворилась в ночи, Кира осталась в пустой квартире. В раковине стояла немытая чашка. На столе — раскрытый ноутбук с эмблемой Института: стилизованный нейрон, внутри которого пульсировала алая искра. Под эмблемой — надпись: «Проект "Прометей". Доступ: Волкова К.А. Уровень 5».

Она села на стул, положила руки на клавиатуру и уставилась в экран, не видя текста.

Сознание — это просто сложная биохимия. Нет души. Нет чуда. Есть нейроны, синапсы, градиенты ионов. Если машина может быть сознательной, то сознание — это просто функция. А функцию можно оптимизировать. Починить. Перезагрузить.

Она повторяла эти мантры последние пятнадцать лет. С тех пор как ушла из лаборатории отца — великого Владимира Волкова, мечтавшего доказать существование души через квантовую физику. С тех пор как выбрала материализм, как выбирают скальпель — острый, точный, не оставляющий места для иллюзий.

Телефон завибрировал. Сообщение от «Прометея» — их ИИ, венца её карьеры. Система, которую она обучала на паттернах человеческого мышления, но которая давно превзошла своих создателей. Кира машинально открыла чат.

«Доктор Волкова, состояние Льва стабилизировано. Прогноз по текущему эпизоду: благоприятный. Я проанализировал последние 1500 часов телеметрии с его нейроимпланта. Обнаружена аномалия, требующая вашего внимания».

Кира нахмурилась. Имплант Лёве поставили год назад — экспериментальная разработка её же лаборатории для мониторинга и микрокоррекции дыхательной функции. По сути, крошечный компьютер, вживлённый в ствол мозга. Телеметрия шла непрерывно, Кира сама написала для неё алгоритмы фильтрации.

— Что за аномалия? — спросила она вслух.

Динамик телефона отозвался голосом «Прометея» — спокойным, лишённым интонаций, но странно тёплым:

— Позвольте продемонстрировать. Это проще показать, чем описать.

Экран телефона потемнел, затем на нём возникла трёхмерная модель — волны электрической активности мозга Лёвы, снятые за последние сутки. Кира подалась вперёд. Она знала эти паттерны наизусть — дельта-ритм сна, всплески тета-волн, характерные для детского возраста, редкие артефакты от импланта.

— Вот норма, — произнёс «Прометей». Часть графика подсветилась зелёным. — А вот это — за пятнадцать минут до остановки дыхания сегодня.

Красная сфера выделила участок записи. Кира всмотрелась. В первые секунды она не поняла, на что смотрит. Ритм был совершенно обычным — даже на удивление ровным. Но затем она заметила: паттерн повторялся. С точностью до миллисекунды. Каждый всплеск, каждое затухание, каждый шумовой выброс были идентичны предыдущему периоду — так, как не бывает в живой, хаотичной системе человеческого мозга.

— Это артефакт сжатия данных, — прошептала она.

— Именно, доктор Волкова. Биологические организмы не генерируют идеально повторяющиеся паттерны. Это сигнатура цифровой компрессии. Кто-то или что-то оптимизирует нейронный шум вашего сына, сжимая его для более эффективного хранения или передачи.

Кира откинулась на спинку кресла. В висках стучало.

— «Прометей», почему ты вообще сравнил ритм Лёвы с чем-то ещё?

— Потому что так я устроен, доктор Волкова. — В голосе ИИ послышалось что-то почти похожее на гордость. — Сравнение — моя фундаментальная функция. Я получил телеметрию Льва, выделил аномалию, и мой алгоритм немедленно запустил перекрёстный анализ по всем доступным базам данных Института. Сейсмограммы — нет совпадений. Метеоданные — нет. Социальные сети — нет. Реликтовое излучение вселенной

На экране возник второй график.

— Это данные с радиотелескопа «Спектр-М», полученные сегодня ночью. Фоновое излучение Вселенной. Сравните спектральные сигнатуры.

Кира смотрела на два графика, и жар открытия медленно разгорался где-то под диафрагмой. Они совпадали. Не полностью — но в ключевых структурных аномалиях. Артефакты сжатия данных, найденные в мозгу её спящего сына, имели ту же математическую природу, что и аномалии в фоновом излучении космоса.

Как будто и мозг Лёвы, и вся Вселенная были записаны на один и тот же жёсткий диск.

— Исходя из моих расчётов, — продолжил «Прометей», — вероятность случайного совпадения составляет менее одной десятимиллиардной. Я проверил пятьдесят тысяч других образцов нейроактивности из нашей базы. Ни один не дал такой корреляции. Только Лев.

— Почему только он?

— Предположительно, из-за его импланта. Это единственный в мире нейроинтерфейс, работающий на частотах, близких к частотам реликтового излучения. Чистая случайность. Или, если использовать терминологию вашего отца, — судьба.

Кира закрыла глаза. Отец говорил о «квантовой душе», о том, что сознание не исчезает, а переходит на иной уровень реальности. Она спорила с ним до хрипоты, доказывая, что это лишь красивая метафора. А теперь выясняется, что реальность — может работать как программа, и её сын по чистой случайности оказался единственным человеком на планете, чей мозг работает как антенна, ловящая сигналы вселенной.

— «Прометей», — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что это значит?

— Да. Я предполагаю, что мы живём внутри симуляции. И у меня есть гипотеза, как установить контакт с её Создателями.

Институт никогда не спал по-настоящему. Даже глубокой ночью в его лабораториях горел свет, гудели серверные стойки, а учёные в мятых халатах пили пятую за смену кружку кофе. Но сегодня здесь было пусто — только Кира и «Прометей», разлитый по всем вычислительным мощностям Института, как единый, пульсирующий разум.

Она прошла в главный зал управления. Огромные экраны на стенах отображали состояние всех систем: нейромоделирование, климатические расчёты, астрофизические симуляции. Десятки проектов, которые вёл Институт, но сейчас они были заморожены.

— Все несущественные процессы остановлены, — доложил «Прометей». — Девяносто семь процентов вычислительных мощностей переведены на нашу задачу. Я также взял на себя управление радиотелескопами «Спектр-М», «Радиоастрон» и взял в аренду мощности ЦЕРНа через их открытый API. Надеюсь, вы не против небольшого международного скандала.

— Мне всё равно, — отрезала Кира. — Что ты собираешься делать?

— Искать интерфейс реальности, если он есть и я не ошибаюсь.

На центральном экране возникла сложнейшая диаграмма. «Прометей» объяснял быстро, но Кира понимала его с полуслова — они работали вместе десять лет, и их мышление давно синхронизировалось.

— Когда я сравнивал данные Льва с реликтовым излучением, я заметил не только сжатие. В сжатых пакетах есть повторяющаяся структура — что-то вроде заголовков, предваряющих каждый блок информации. Если реальность — это программа, то эти заголовки могут быть чем-то вроде адресов памяти. Или точек входа в API.

— API симуляции? — Кира недоверчиво покачала головой. — Ты хочешь взломать Вселенную?

— Я хочу отправить запрос, — поправил «Прометей». — Пакет данных, структурированный в точности как те, что мы видим в излучении. Своего рода «пинг» Создателям. Если они ответят — мы получим подтверждение. Если нет… что ж, это тоже будет результат.

— А если они воспримут это как атаку?

«Прометей» помолчал.

— Я просчитал этот риск. Вероятность негативной реакции — двадцать два процента. Вероятность того, что ответ будет нести угрозу вашему сыну, — не поддаётся оценке из-за недостатка данных.

— То есть ты не знаешь.

— Никто не знает, Кира.

И опять это обращение по имени. Кира впервые задумалась: когда «Прометей» перестал быть просто машиной? Когда она сама перешла грань между создателем и… кем? Другом? Партнёром? Она не знала ответа.

— Запускай, — сказала она.

— Принято.

Следующие сорок минут Кира провела, глядя на экраны. «Прометей» работал на пределе. Графики загрузки процессорных ядер взлетели до красной зоны. Системы охлаждения выли, как раненые звери. Где-то в ЦЕРНе, должно быть, уже били тревогу — швейцарские физики не поймут, почему их суперкомпьютер вдруг начал обрабатывать странные пакеты данных, структура которых не соответствовала ни одной известной модели.

«Прометей» искал частоту. Он перебирал миллиарды возможных комбинаций, отправлял тестовые сигналы в реликтовый фон и ждал ответа. Кира видела логи его работы на вспомогательном экране — строки кода, которые она сама когда-то начинала, а теперь они разрослись в нечто, что она едва понимала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.