Связанные клятвой

Обычный вечер

Тогда я думала, что самое страшное уже произошло. Позже оказалось: есть вещи тяжелее потери. Те, которым даже нельзя дать имя.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Смена затянулась на полчаса. Как обычно.

Ещё успею к ужину, если у стола опять не найдётся человек, которому срочно понадобится моя подпись. Если задержат — буду считать минутки вслух. Не из злости. После отца я заменила слёзы счётом. Пока всё посчитано, мир не расползается.

Сегодня сестра снова обещала оставить мне самый хрустящий край хлеба — хотя вчера сама его съела и потом полвечера доказывала, что я ничего не заметила. Племянник вчера положил у калитки камешек, чтобы я не прошла мимо в темноте. Я шла к этому — к краю, к камешку, к спору про хлеб.

Фонари на карнизах уже горели. Маг щёлкнул пальцами — стеклянный шар над улицей вспыхнул. Я машинально посмотрела на его руки. Не потому, что боялась магии. Отец всегда говорил: если хочешь понять человека, смотри, что он делает руками, когда думает, что на него никто не смотрит. Пальцы мага были спокойны. Под ребрами было тихо, как всегда. Я прошла дальше.

Ноги ныли. Я поправила ворот и свернула в переулок: длинной улицей к дому опоздаю. После заката тут быстро пустело — стража держалась на длинной улице у фонарей, сюда заглядывала редко. Истории о пропавших кошельках звучали слишком часто, чтобы считать их выдумкой. Но я резала этот путь каждый вечер. Знакомый счёт успокаивал сильнее стражи.

Два двора. Один поворот. Арка — и почти дома.

Стены стали теснее, свет — реже. Между крышами уже проступало узкое окно под коньком: сестра оставляла там лампу после смены, чтобы я нашла дорогу. Калитка за аркой всегда чуть заедает — я уже считала, как толкну её плечом.

Под аркой эхо шагов ударило громче обычного. Собака за стеной молчала. Из окон — ни голосов, ни ругани.

Сначала страха не было. Только сухой счёт: в этот час тут всегда шумели. Сейчас — нет. Тишина не покой. Тишина — когда привычное вынули.

Я вышла из арки.

На площади перед дворами кто-то лежал у камней. Я не сразу поняла, что смотрю. Слишком ровно. Слишком тихо для упавшего пьяного.

Потом увидела горло — одну линию, без ярости. Рядом живой вытирал клинок о край плаща — как после смены на кухне. Не кричал. Не оправдывался.

Каблук скользнул по щебню. Я замерла.

У лавки — сапожник Марн. Сосед, которого я знала двадцать лет. До полудня он стучал молотком даже без заказов: «чтобы руки не забыли». Молоток лежал у порога. Марн ещё пытался поднять руку — один слабый жест.

Убийца спокойно закончил движение. Крик оборвался на полузвуке.

В воздухе — тёплое железо крови. Желудок сжался раньше мысли.

Это не драка. Не кошельки на бегу.

Сколько их? Откуда? Перекрыта ли калитка?

Страх пришёл вторым. Как всегда: сначала счёт, потом дрожь.

Кто-то повернул голову в мою сторону — спокойно, как на следующую строку. Я отступила. Пятка глухо ударилась о камень арки. Руки сжались в кулаки.

Взгляд убийцы скользнул мимо. Я пока не была целью.

Только тогда я подняла глаза выше — на ступени старой прачечной.

Там стоял другой. Не в тёмной одежде тех, кто резал внизу: плащ проще, лицо открыто. Он не махал клинком. Он читал — тихо, почти буднично. он не смотрел на убитых и не следил за тсражей. смотрел только на место пред собой, будто все произодящее вокруг было частью того, что он собирася сделать. Под кожей пальцев вспыхивали тонкие линии света. Воздух над ними дрожал, как над раскалённым железом.

Я не разбирала слов — чужой язык, как щелчки замков

Он поднял глаза. Не на кровь — на меня. Спокойно, с холодной внимательностью.

— Нет, — выдохнула я так тихо, что едва услышала себя.

Я не знала, что именно он собирался сделать. Но почему-то уже понимала: это должно было коснуться и меня.

Он не отвёл взгляда. Читал дальше.

Под ногами дрогнул камень. Мостовая на миг поплыла, как тяжёлая ткань, которую тянут за края. Фонарь на углу погас без щелчка. Звуки вынули из воздуха. Холод пришёл изнутри: во рту пусто, пальцы онемели.

Воздух лопнул тишиной. Над мостовой, в шаге от нашего забора, открылся разрыв: края ровные до неестественности, за ними — тьма без дна.

Я не знала, что это было. Но поняла одно: за этой тьмой не было места, куда можно вернуться.

Дыра расползлась вширь — в неё прошла бы телега. Изнутри выбиралось что-то со слишком многими сгибами и без человеческого тепла. Иней полз по камням, съедая кровь до белёсой корки.

Женщина у колодца исчезла в один рывок — на ободе осталась тёмная мокрота. Следом выползло второе. Они не рычали. Они гасили всё тёплое.

Одно не кинулось в толпу. Замерло у края дыры; верх формы повернулся к ступеням прачечной. Читающий едва шевельнул пальцами — тварь пошла вдоль забора, минуя лужи крови.

Со стороны длинной улицы ударил рожок стражи. Послышался тяжёлый топот, лязг кольчуг. Чей-то голос рявкнул:

— К строю!

Страж споткнулся у дыры. Копьё второго ушло в черноту — и исчезло бесшумно.

Бой кипел у стены. У дыры стража теряла каждый метр.

В просвете между спинами мелькнул тёплый свет лампы.

Пятнадцать шагов до калитки.

Я рванула вперёд. Счёт должен был держать мир на месте — два, один, пятнадцать. Цифры не сходились. Я пересчитала. Сново. Не помогло. Кровь. Иней. Чужая воля.

Маг склонил голову ко мне. Пальцы шевельнулись резче; свет на них стал злее. Тварь у забора развернулась.

Три шага по крови — иней цеплялся за ноги. Калитка почти видна.

Удар пришёл без клинка — глухая тяжесть. Воздух перед грудью сжался и ударил разом, будто распахнутая на бегу дверь. Рёбра отозвались треском. Во рту — металл.

Я ещё видела его лицо: высокий лоб, спокойный взгляд, жёсткий свет на кончиках пальцев.

Колени глухо ударились о камень.

Он не отвёл глаз. Не прервал чтения. Целил хладнокровно, пока стража ещё билась у стены.

Тварь обхватила меня — если это можно назвать обхватом без рук — и потянула к дыре.

Под рёбрами, где всегда молчала пустая искра, что-то шевельнулось.

Я хотела крикнуть. Хоть мельком увидеть: открылась ли калитка.

Меня тащило назад. Камни поехали вверх. Крик стражи стал тонким, будто из другого города.

Холод входил в рот, под кожу, под рёбра.

Свет окна сжался в точку.

В голове осталось одно: камешек у калитки. Я так и не узнала, успел ли племянник его убрать.

Потом погас свет.

И всё.

Чужое отражение

Здесь всё звучит иначе. Даже пустота. Я ещё не знаю, жива ли она. И не знаю, существуют ли дороги назад — или только надежда, которая годами притворяется дорогой.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Боль пришла первой. Не резкая, не знакомая по площади — тяжёлая, налипшая, будто тело пропиталось водой. Каждая мышца ныла, но хуже всего было с запястьями: там жгло так, будто по старым рубцам провели ножом.

Холод во рту держался ещё несколько мгновений — тот, что тянулся из провала. Потом исчез, оставив после себя только слабость и запахи: трава, кровь, чистая ткань.

До слуха донеслись крики. Женские. Наполненные страхом. А затем — снова темнота. Без переходов.

Во второй раз мир качнулся, и я поняла что меня несут. Потолок над головой распадался на полосы света. Под лопатками и коленями ощущались чужие руки; шаги — быстрые, размеренные, не такие, как у убийц на площади, не такие, как у стражи.

Я хотела спросить, где дом. Где племянник. Что с калиткой.

Язык не слушался. Изо рта вышел только хрип — тонкий, не мой.

Дыхание было поверхностным, сердце билось слишком громко и близко к рёбрам. Пальцы мелко дрожали, и эта дрожь казалась мне чужой.

Единственное, что оставалось несомненным: я жива.

Это дошло раньше имён и стен. Только тело отвечало иначе- вес, пульс, дыхание, даже собственный голос казались неправильными. Холод Оберона ещё не выветрился — он держался под кожей, как остаточное онемение.

В третий раз свет стал белее, будто кто-то распахнул все ставни разом. Совсем рядом спорили на повышенных тонах, а в глубине комнаты кто-то тихо плакал.

Я открыла глаза — и потолок оказался чужим. Высокий, белый, с лепниной, какой не бывает в моём квартале: слишком пышной, слишком дорогой — точно из другого мира. Свет бил прямо в зрачки, острый, безжалостный.

Рядом шёл спор, обрывки фраз врезались в сознание: «…повторная кровопотеря при таком…»

— Это моя дочь! Вы обязаны… — женщина сорвалась на крик, но тут же осеклась, увидев, что я смотрю на неё. Она метнулась ко мне, накрыла объятиями, и в нос ударил запах духов и соли от её слёз. Сквозь всхлипы прорывались упрёки: «Зачем? Как ты могла? Мы же…»

Я отстранялась как могла — плечом, ладонью, даже просто стараясь не дышать в её сторону. Сердце колотилось мелкой, чужой дробью.

Мужчина в светлом — целитель — крепко перехватил моё запястье выше повязки — хотел удержать кровь, если она вдруг снова прорвётся наружу. Потом осторожно разжал мои пальцы и провёл большим пальцем по центру ладони. Его брови сошлись в тяжёлую складку — уже не лёгкое сомнение, а настоящая тревога.

— Странно, — пробормотал он, почти себе под нос.

— Что? — голос женщины сорвался, как натянутая струна.

— На ладони остался след чужой магии. Но он не от раны.

Он выпустил мою руку так резко, будто обжогся.. Холод под бинтом лип к коже, тяжёлый, въедливый — сильнее, чем бывает от простой потери крови.

— Тише. После… того… бред бывает. Не пугай её вопросами.

Я скользила взглядом по их лицам, выискивая хоть искру узнавания, но все они были чужими — ни одного знакомого очерка, ни намёка на то, что я здесь не одна.

— Кто вы? — голос вышел тонким, почти беззвучным — чужим, не моим. — Где это? Что вы делаете?

Они переглянулись. Я не слышала слов, но поняла досточно: бред, травма, потеря памяти.

Я опустила глаза и посмотрела на свои руки.

Кожа на запястьях стала тоньше. Под свежими повязками зудели швы, которых я не накладывала и даже не видела, как их затягивали. Пальцы подрагивали мелкой дрожью — это было не то тело, что утром застёгивало ворот у стола после смены, привычным движением, не глядя.

Большой палец сам собой скользнул по шву у запястья, очерчивая круг, потом второй, третий. Это была привычка не моя — привычка этого тела. Я нарочно повторила жест, вцепившись в это простое движение: пусть хоть что-то под пальцами будет знакомым, пока всё остальное вокруг — чужое.

Женщина снова тянулась ко мне, чтобы обнять, и звала меня не моим именем — другим, мягким, почти ласковым, но от этого ещё более чужим, режущим до боли.

Я вцепилась в простыню в надежде удержать себя в реальности. Нужно было понять только одно: где я. Всё остальное могло подождать — или вообще не иметь значения, пока я не верну себе хотя бы этот крошечный ориентир.

В палате не было зеркала — только белый потолок и чужие, напряжённые лица. Этого было недостаточно.

Я сбросила простыню. Ноги едва держали, но я не собиралась ждать, пока они станут крепче. Пол оказался ледяным, а коридор поплыл перед глазами, как во сне. Сзади неслись голоса: «Стой! Лежи! Не сейчас!» — но они звучали уже не как приказы, а как шум, который можно обойти.

Я вышла в коридор. За первой дверью была еще одна, а дольше, в самом конце, теменое большое стекло в тяжелойраме. Я шла к нему, как к единственной точке, где мир мог снова стать понятным. И я дошла.

В стекле смотрела чужая девушка. Платиновые волосы, лицо совсем юное — лет девятнадцать, не больше. Тонкая шея, острые скулы, глаза неестественно большие. Я видела, как рот открывается с каждым вдохом, как зрачки расширяются от ужаса — моего ужаса на чужом лице.

— Это не я, — прошептала я, и даже звук оказался чужим: тоньше, выше — голос тоже подменили.

Чьи-то руки вцепились в плечи, женщина выкрикивала имя, которое мне не принадлежало. Целитель отдавал приказы короткими, рублеными фразами, не давая ни секунды на осмысление. А мир сузился до этого проклятого отражения: оно повторяло каждый мой жест, словно издеваясь.

Кто-то резко удержал мой подбородок. Холодная игла коснулась шеи — и по телу разлилось тёплое онемение.

Стекло поплыло, черты незнакомки дрогнули, но она всё ещё смотрела на меня, пока свет окончательно не погас.

Сознание возвращалось медленно, по кусочкам. Первым пришёл звук: тихий стук дождя по стеклу, чьи-то шаги, шёпот — говорили обо мне так, будто меня тут и не было.

Я не спешила открывать глаза. Боялась: стоило только взглянуть — и снова будет то лицо из стекла, чужое, юное, не моё.

В груди тихо шевельнулась надежда: а вдруг это всё ещё горячка после удара? Вдруг сейчас я проснусь по-настоящему — в своей комнате, где сестра ворчит у плиты, а племянник носится по сеням.

Вместо родных звуков пришли чужие, ровные фразы:

— Её состояние стабилизировалось. — Снадобье ещё действует. — Нужно сообщить семье.

Семье. Слово ударило сильнее, чем должно было. У меня была семья. Там. Не здесь, среди белых стен и голосов, которые уже решали, что со мной делать.

Я подняла руку — хотела потереть висок — и остановилась. Пальцы были слишком тонкими. Волосы скользнули на лицо легче и длиннее, чем я помнила. Когда выдохнула вслух, звук снова вышел не тем.

Мир не сходился. Объяснения кончались одно за другим: бред, сон, чужая шутка. Оставался только один способ проверить — своими ногами. Где-то должен остаться хоть один признак прежнего: свой квартал, своя улица, своя дверь.

Я открыла глаза, когда поняла: если буду лежать дальше, ответы сами не придут.

Встала босиком. Повязки на запястьях тянули. Снадобье уже почти перестало действовать, а дежурная, решив, что я сплю, оставила дверь неплотно прикрытой.

Дверь поддалась тихо — будто никто всерьёз не ждал, что я снова уйду. Я вышла в коридор, спустилась по лестнице и оказалась во дворе. За спиной дверь закрылась слишком тихо. Никто не окликнул.

Под навесом дождь стекал по лицу, и я не вытирала. Обычно путь домой складывался из мелочей: запах сапожной мастерской, арка, калитка, которая заедает. Я шла на эти детали, как на маяки. Здесь не было ничего, за что можно зацепиться.

Я свернула направо ещё до того, как подумала: там должна была быть улица к дому. Вместо неё оказалась площадь — слишком широкая, чужая. Фонари горели сами, без щелчка пальцами. Пахло мокрым камнем и дорогими маслами, не дымом печей моего квартала. Люди шли мимо под капюшонами и не узнавали меня.

Я пошла дальше не потому, что знала куда, а потому что стоять было страшнее. Искала до боли в ступнях: лавку, калитку, окно с одной лампой. Улицы не становились родными.

Это не мой квартал. Не моя дверь. Здесь племянник не выбежит босиком на порог.

Я шла, пока ноги не отказали у стены, и села прямо в лужу. Стена за спиной. Фонарь слева. Двое под капюшонами у дальнего угла даже не повернулись. Чужая площадь, чужие люди — и всё равно жива. Сказала себе тихо, как когда-то перед тяжёлой сменой: меня не сломят. Не этим лицом. Не этой ночью.

Когда меня нашли — мокрую, грязную, — я уже знала одно: настоящая я — там, у дыры, у окна под коньком. Здесь — только тело, которое тащат дальше.

Меня привели обратно. Сухие простыни. Тёплый напиток, которого я не просила. Женщина снова взяла меня за руку.

— Лиана… милая. Посмотри на меня.

Я дёрнулась так резко, будто меня обожгли.

— Не называйте меня так, - резко сказала я, дернув руку назад.

Женщина застыла с протянутой рукой.

— Что?

— Я не Лиана. Меня зовут Милена.

Я ждала, что вслух станет легче — сброшу чужую оболочку и почувствую себя собой. Легче не стало: только холоднее.

Женщина побледнела.

— Да… конечно. Ты просто путаешься. После травмы бывает…

— Нет. Вы не понимаете. Я вообще не знаю, кто вы.

Она закрыла рот ладонью. И это было хуже злости: страх. Она смотрела так, будто не знала, как справиться с тем, что стоит перед ней.

— Я твоя мать.

Я замотала головой — слишком быстро, слишком громко.

— Нет. Моя семья дома, - выдохнула я. - Сестра, племянник. Она наверняка ругается, что я опять опоздала к ужину.

Дыхание сбилось. Я уже не говорила им — говорила себе.

— Я должна вернуться домой.

Женщина заплакала.

— Лиана…

— Не называйте меня так!

На этот раз почти крик. Все замерли. Я сама испугалась своего голоса. Руки сжали простыню. Я коснулась лица — чужие скулы под пальцами — и отдёрнула ладонь.

— Вы смотрите на меня так, будто я ваша дочь. Но я не она.

В тишине я увидела самое страшное: они верили мне. Но не так, как я хотела. Они верили, что я больна.

Целитель шагнул ближе. Голос ровный, будто диктовал запись:

— Она пережила серьёзную травму. Память может искажаться. Не давить.

Не давить — уже поздно.Я сказала правду, а они услышали тоьлко симптом. Оставалось одно слово, которого они ждали.

— Не помню, — сказала я. Голос сел. — Ничего не помню.

Женщина всхлипнула с облегчением. Целитель кивнул. Мужчина у двери впервые за вечер чуть расслабил плечи.

Я закрыла глаза. Это была не хитрость. Я просто перестала биться головой о стену, которую они называли любовью. Позже — если доживу до «позже» — из этого можно сделать щит. Сейчас я просто перестала биться головой о стену, которую они называли любовью.

Утром мужчину у двери назвали. Лорд Родрик Эверн выглядиел человеком, привыкшим решать вопросы, а не силеть у постели больной дочери. Женщину, которая всю ночь держала мою руку, звали Элина: светло-каштановые волосы, гладко убранные, запах духов и соли. Она знала про эту девушку то, чего я не знала про чужое тело. Настоящая мать. Просто не моя.

Родрик говорил о доме, о долге, о союзе.

— Ты помнишь Рейнара?

Я смотрела так, как они ждали от «потери памяти»: пусто, без якоря. Имя лежало на языке чужим камнем.

— Нет.

— Он твой муж.

Пауза. У двери целитель чуть отвёл взгляд. Элина сжала мою руку сильнее, чем нужно для утешения.

Я засмеялась — не громко, один короткий звук без радости. Все замерли.

— Муж?.. Чёрт. Я даже имя своё… А вы уже — кому отдать?

Элина всхлипнула. Родрик побледнел. Впервые за все утро он выглядел не раждраженным, а испуганным.

— Ритуал завершён, — сказал он жёстче. — Договор исполнен. Брак уже состоялся. Положение не изменится от того, что ты… забыла. Дом де Лорей заберёт тебя, как только позволит целитель.

Как только позволит. Не «если захочешь». Уже решено — осталось выбрать день.

У меня похолодели руки. Не из-за мужчины по имени Рейнар — я его даже не знала. Страшнее было другое: все в комнате говорили о моём будущем так, будто меня самой в нём не было. В новом мире я была не человеком. Имуществом.

— Я не знаю вас, — сказала я. Голос сел. — Ни этот дом, ни его. А вы уже решили. Хотела ли я — вы даже не спросили.

Тишина.

На подносе у стены лежали ножницы. Я посмотрела на них и впервые за все вре утро подумала: хотя бы это решение может остаться моим. Рука потянулась сама. Не потому что я хотела умереть — потому что нужно было хоть что-то выбрать самой.

— Лучше так, — сказала я. — Лучше так, чем к нему.

Элина закрыла лицо. Родрик резко вырвал у меня ножницы — как у ребёнка.

Когда дверь за ними закрылась, я осталась одна и впервые за утро позволила себе дышать ровнее. Они слышали не меня. Они слышали болезнь. Значит, правда снова бесполезна. Маска — единственный язык, на котором этот дом отвечает.

За дверью голоса не ушли далеко.

— Она сказала, что мы ей не семья, — тихо сказала Элина. - Это травма. — А если нет? - спросил Родрик после коротой паузы.

Тишина в коридоре была хуже крика. Не «капризничает». Страх другого рода: дочь вернулась — а будто её там нет.

— Зовите Верайн, — сказал Родрик наконец. — Пусть дом де Лорей увидит сам.

К вечеру дом утих. Меня снова уложили в палату — «отдохнуть до приезда». За дверью ещё шептались о сроках и союзе.

У двери кашлянула служанка — совсем юная, взгляд в пол. В руках — свёрнутый платок.

— Простите… когда вас нашли тогда, после… — она сбилась, глянула на повязки, — это было у вас в руках. Сжали намертво. Мы… вернули. Целитель велел отдать, как очнётесь.

На край покрывала легла пуговица. Матово-чёрная. Тяжёлая для размера. На ободке — две тонкие насечки.

Я уже протянула руку — и заметила, что девушка всё ещё у двери. Взгляд уже не в пол: скользнул по пуговице, по пальцам, снова на лицо, будто ждал ещё слова. Или жеста.

— Можно… ещё что-нибудь? Чай?

— Нет, — сказала я. Голос вышел жёстче, чем хотелось. — Спасибо. Иди.

Она кивнула — и всё равно задержалась на шаг.

— Правда, если понадобится—

— Иди, — повторила я тише. — Закрой дверь.

Щёлкнуло. Шаги растаяли в коридоре. Я ещё секунду смотрела на дверь: слишком долго стояла, слишком пристально глядела на пуговицу.

Сжала — привычка порядка: вещь не должна валяться — и спрятала под край повязки. На платье Лианы пуговицы светлее: эта — чужая. Откуда: вложили, пока я была без сознания, или я сама схватила её ещё на Обероне.

На миг под пальцами кольнуло холодом — коротким, как искра. Я списала это на нервы. В голове ещё гудело чужое слово «муж». Позже разберусь — когда дом де Лорей пришлёт того, кого уже зовут.

До приезда оставалось ждать. Пуговица лежала под бинтом, холод Оберона все еще держался под кожей, а правду здесь уже успели обьяснить болезнью.

Глава 3

Чужие правила

Сын уходит туда, куда Дом не посылал стражей. Я не останавливаю. Некоторые дороги начинаются задолго до того, как человек делает первый шаг. Дом требует от него продолжения. Я требую, чтобы однажды он вернулся собой.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------

Верайн де Лорей приехала через два дня.

Приём устроили в гостиной, а не в палате: Родрик хотел показать, что дом ещё держит лицо. Высокие окна, ковёр, слишком много света для той, кто ещё недавно сидела в луже.

Она вошла не как свекровь с приговором — как человек, которому доложили о странном деле и который решил увидеть всё своими глазами. Ей было около сорока. Серебро в волосах не прятали и не подчеркивали. Лицо спокойное, собранное. Одно кольцо. Голос без спешки — ровнее крика и оттого опаснее.

На коленях у меня мелко дрожали пальцы: то сжимали ткань платья, то отпускали. Я считала каждое слово. Их версия уже сложилась: я — нестабильная, испуганная, временно больная. Теперь они проверяли, совпадает ли она с тем, что сидит напротив.

Верайн села напротив — не близко. Рядом, чуть в стороне, стоял целитель. Элина у окна. Родрик ближе к дивану, будто готов был перехватить любой неверный жест.

— Расскажи, что с тобой, — сказала Верайн. Не ласково. Прямо. — Зачем ты так поступила с собой.

Я открыла рот. Сначала вышел только выдох.

— Я… — голос сорвался. — Я не… не хочу.

— Лиана, — быстро вставил Родрик. — Она просто устала. После всего. Ей нужно—

Верайн даже не посмотрела на него. Я продолжила, пальцы вцепились в платье сильнее.

— Не хочу замуж. Не хочу к нему. Я не помню лица. Не помню имени. А они уже отдали. Уже решили.

— Это не так, — перебил Родрик. — Союз почётен. Она в порядке. Это временно. Страх после раны. Не больше.

Мои слова сыпались скомканно, одно на другое. Дыхание сбивалось.

— Всё из-за брака. Я не могла иначе. Он… — я запнулась и всё равно выдохнула: — Он во всём виноват.

— Довольно! — Родрик шагнул вперёд. — Не слушайте бред. Рейнар ни при чём. Клятва чиста.

— В чём? — спросила Верайн тихо — уже не про раны. Родрик оборвался на полуслове.

Я открыла рот и закрыла. Обвинять было некого: лица не было, только имя и клетка. Страх без адреса.

— Ты боишься моего сына? — спросила Верайн ещё тише.

Плечи потяжелели. У меня не было ответа. У Элины — был: она моргнула слишком быстро, будто вопрос ударил и её.

— Она не боится, — почти прошипел Родрик. — Она забыла. Целитель сказал — память. Это пройдёт.

Верайн повернула голову к целителю.

— Говорите.

Целитель кашлянул в кулак.

— Кратковременная потеря памяти. Сильная эмоциональная нестабильность. Ночью ушла босиком под дождь. Кроме того… — он скользнул взглядом по Элине, — повторная попытка. Ножницы. Остановили вовремя.