Последнее Перерождение: Начало Конца

Глава 1. Опять по новой, да не совсем так же.

Тишина. Она была первой, что он почувствовал, когда снова открыл глаза.

Потолок был низкий, закопчённый, с трещиной у правой балки - трещина шла наискосок, как старый шрам. Он никогда прежде не видел этого потолка. Тело знало это точно: ни одного воспоминания о том, чтобы засыпать здесь, ни одного утра под этими стропилами. Чужое. Всё здесь было чужое - и запах сырой соломы из тюфяка, и холод деревянной стены справа, и то, как дым от очага тянулся не в трубу, а немного в сторону, в щель под коньком крыши.

Он поднял руку. Маленькая, бледная с коротко обломанными ногтями. Пятна мозолей не там, где должны быть, - ладонь жила своей жизнью, не его. Пальцы не помнили ни рукояти, ни пера, ни чужого горла. Тело было чистым листом. Пятнадцать лет - это всегда чистый лист. Вот только голова не была чистой.

Переведя взгляд на трещину в потолке начал считать. Не годы — жизни. Это была его сто тридцать четвёртая. Или сто тридцать пятая — он давно перестал отмечать с точностью. Где-то там, в толще памяти, путались имена, языки, запахи войн и запахи рынков, и лица людей, которых он пережил, потому что такова природа вещей: он всегда переживал.

Снаружи пел петух. Потом замолк. Потом снова. — "Обычно это приходит в восемнадцать," - сказал он себе. - "Иногда в семнадцать. Однажды — в семнадцать с половиной, что считалось из ряда вон." - Сегодня было утро первого дня пятнадцатой зимы этой жизни.

Он лежал, и память уже разворачивалась в нём, как карты, которые долго держали свёрнутыми, — она занимала всё больше места, медленно и неотвратимо, пока не стало ясно, что для тела уже не осталось места. Тело было пятнадцатилетним. Память — нет.

"Не норма," — снова сказал он себе, уже чуть холоднее. За дверью послышались шаги. Кто-то двигался по дому с привычной уверенностью человека, который знает, где стоит каждый горшок. Он не двигался. Лежал и перебирал слои — осторожно, как перебирают ветхую ткань, боясь потянуть не ту нить. Вот жизнь, в которой он умер от собственного огня — молодым, глупым, решившим, что у него достаточно сил. Вот жизнь, в которой дошёл до крепости Бальтазара и упёрся в стену, которую не мог разрушить, потому что стена была из тел. Вот жизнь, в которой успел собрать союзников — людей и Миркусов, — и они проиграли всё равно, в три дня, аккуратно и бесповоротно. Вот жизнь, которую он прожил тихо и зря, не успев понять, что Бальтазар уже действовал, — а он всё ждал знаков.

Сто тридцать четыре жизни — или сто тридцать пять — и ни разу победы. Хотелось бы сказать, что это давило. Но давление — это когда ещё есть надежда на иное. А когда ты видел одно и то же сто тридцать раз подряд, это перестаёт давить и просто становится фоном. Как трещина в потолке.

"Сто тридцать пятая жизнь. Пятнадцать лет. Память полная. Это не норма." - Он дышал медленно и ровно, прислушиваясь к дому. За дверью звякнул металл. Запахло кашей — пшённой, с чем-то сладким, мёдом или репой. Чужой очаг, чужая каша, чужая крыша над головой. Тело не помнило этой женщины, которая ходила там, за дверью, и не помнило, как называть её матерю. Память помнила.

Он закрыл глаза и стал думать о том, что знал точно: Бальтазар пробуждался в своём цикле так же, как пробуждался он сам — медленно, постепенно, по мере взросления. Это была константа, которая никогда не менялась. Ни в одной из жизней. До сегодняшнего утра. Если он пришёл в сознание в пятнадцать, значит что-то ускорило пробуждение. Его пробуждение — следствие. Причина была в другом месте. Причина была в Бальтазаре, который зачем-то нарушил собственный ритм.

"Почему раньше?" - Вопрос был хорошим. Он не знал ответа — пока. Но вопрос уже лежал внутри, острый и точный, как заноза: не болит, но присутствует постоянно. Он открыл глаза и снова посмотрел на трещину. — "Значит, что-то изменилось," — подумал он. Не с надеждой. Просто как факт, который нужно принять и внести в реестр. — "Бальтазар пришёл раньше. Поэтому я — тоже раньше. Значит, у меня меньше времени. Или больше. Смотря с какой стороны поглядеть."

За дверью звякнуло снова. Голос — женский, негромкий — позвал по имени. Его имя в этой жизни было Кирьян. Он успел к нему привыкнуть ещё до того, как услышал его в перввые. Он сел на постели. Все те же маленькие руки. Низкий потолок. Запах пшённой каши и чужого очага. Утро первого дня пятнадцатой зимы. Сто тридцать пятая жизнь началась не так, как все предыдущие. Это могло означать очень многое. Или одно, простое и скверное: что на этот раз всё будет иначе. Он не знал ещё — лучше это или хуже. Встав с постели и найдя на полу рубаху — льняную, застиранную до белизны надев пошел к двери.

* * *

Дверь открылась раньше, чем он успел к ней подойти. — Сынок, ты проснулся? — Голос тёплый. Немного усталый. Обычный голос обычного человека. Он сказал «да» — тихо, не думая, потому что именно такой ответ от него ждали. За сотни жизней он успел выучить этот ритуал наизусть: женщина у двери, запах еды, слово, которое не значит ничего, кроме «я здесь, не беспокойтесь». Она кивнула и ушла обратно к очагу — так, будто убедилась в чём-то важном. Он остался стоять.

На полке у стены стояла лохань с водой — ночная, чуть мутная. Он подошёл и посмотрел вниз. Чужое лицо смотрело на него в ответ. Молодое, без морщин, без шрамов, без ничего. Округлые щёки, тёмные почти угольные волосы, не совсем прямо лежащие. Уши чуть оттопырены — он сразу вспомнил, что в этой жизни его за это дразнили в первый же день у колодца, когда они ещё только переехали. Глаза — серые, с зеленоватым отливом — смотрели на него с совершенно пустым выражением, которое не шло пятнадцатилетнему мальчику.

"Привет," — подумал он, глядя на это лицо. — "Тебе это не понравится." — Тело не знало ничего. Руки без мозолей. Плечи без памяти о доспехах. Позвоночник, который никогда не нёс на себе стального веса и не гнулся под ним. Чистый лист — но внутри на нём уже написано всё, что было до. Он отвёл взгляд от воды. За столом было накрыто по-простому: глиняная миска с кашей — пшённой, с мёдом, он почти угадал, — краюха хлеба, кружка с чем-то травяным. От кружки шёл пар. Мать уже сидела напротив, сложив руки, и смотрела, как он устраивается на лавке.

Добрые глаза. Усталые. Он таких видел много — в разных жизнях, в разных лицах. Усталость у женщин, которые встают раньше всех и ложатся позже всех, имела один и тот же оттенок. Он умел его распознавать.

— Сегодня ярмарка последний день, — сказала она, подвигая ему хлеб. — Мне нужна мука, мешок, не меньше, и нитки, белые, если остались, если нет мне и серые подойдут. Ты сходишь?

— Да. — Ответил Кирьян спокойно, продолжая жевать кашу.

— Деньги на полке, под кружкой.— Мать указала куда то в сторону стены, — Там хватит. И долго не задерживайся — к обеду жду.

— Хорошо. — Каша была вкусной, чуть пересоленной. Он ел аккуратно, не торопясь, и думал о том, что в этом теле ещё не работают мышцы для долгого боя, что руки ещё не знают, как держать меч, что это всё нужно будет учить заново — весь набор, по кусочку, в обход внимания людей, которые видели бы в нём просто странного мальчишку. Обычно у него было больше время. Восемнадцать лет спокойной жизни до того, как память о прошлом просыпалась и начинался новый цикл. Сейчас времени не было.

"Бальтазар пришёл раньше," — повторил он себе. — "Значит, всё раньше. Значит, этот хлеб и эта каша — уже часть подготовки, а не просто завтрак." — Он отхлебнул из кружки. Мята, что-то ещё — он не разобрал. Запивать горьким сладкое — это было в этом доме традицией, он вспомнил. Она добавляла чабрец в отвар по воскресеньям.

— Ты хорошо спал? — Вопрос прилетел негромко, почти между делом. Он поднял взгляд. Мать смотрела на него. Именно смотрела — не просто поглядывала, как обычно смотрят за завтраком. Что-то в её взгляде было сосредоточенным. Не тревожным. Просто — внимательным.

"Заметила," — понял он сразу. — "Что-то не так, и она это видит. Не знает что. Но видит." — Спал нормально, — сказал Кирьян. Ровно. Без пауз.

— Ты смотришь не так, как вчера. — В ее голосе послышалось волнение и что-то вроде непонимания.

— А как? — Она помолчала. Потрогала край своей кружки. — Не знаю. Иначе. — Он мог бы сказать что-то успокаивающее. Мог бы улыбнуться — не широко, ровно настолько, сколько нужно, — и сказать, что ему просто приснилось что-то странное, и она бы приняла это объяснение, потому что люди всегда принимали самое простое объяснение. За сотни лет он это знал точно.

Вместо этого он отвёл взгляд и посмотрел в окно — там было серое, низкое, утреннее небо. Ярмарочный день. Ярморка,точно! — Мне выходить сейчас или посже? — Тишина была недолгой. Она отпустила его вопрос, не потянула за нитку. — Доешь сначала. — Ответила мать и отвела взгляд в сторону.

Он доел, отнёс миску в таз с водой и взял деньги с полки — монеты лежали под глиняной кружкой, как мать и сказала, холодные, привычно знакомые на ощупь. В этом королевстве чеканили профиль на лицевой стороне. Он не смотрел, чей. Накинул куртку у двери — шерстяную, тяжёлую, пахнущую чужим домом. Мать напомнила — Мука и белые нитки, — стоя у него за спиной. — Мука и нитки, — повторив ответил он.

Она молчала ещё секунду. Он уже держался за щеколду. — Кирьян.— Он обернулся. Мать стояла у стола, руки опущены, взгляд прямой, совсем не тревожный, просто — живой. — Будь осторожен там. На ярмарках бывает всякое. — Кирьян смотрел на ёё усталые добрые глаза, на руки, которые с утра уже работали, пока он лежал и считал жизни. На то, как она говорила «будь осторожен» — не как ритуальную фразу, а как что-то, что она действительно имела в виду.

"Она не знает, кто ты есть," — напомнил он себе. — "И это нельзя изменить. И не нужно." — Буду, — пообещав вышел из дома и закрыв за собой дверь двинулся в сторону ярмарки

* * *

На улице было и не солнечно и не пасмурно — просто утро ещё не решившееся стать ни тем, ни другим. Кирьян шёл к ярмарке тем же путём, которым шёл бы любой мальчик в любой деревне в любой из сотен прожитых им жизней. Мимо кузницы — там уже гудело, дым поднимался прямо, без ветра. Мимо двух торговок, которые раскладывали корзины у дороги и переговаривались о чём-то, не глядя на него. Мимо детей — трое гоняли деревянный обруч по обочине, один из них споткнулся, засмеялся, побежал дальше.

Обычное утро. Он видел их сотнями. Разница была в том, что сейчас он смотрел не как мальчик, которым числился. Он смотрел как человек, который умеет читать города — по тому, как стоят люди, где собираются взгляды, что замалчивается на углах. Города, деревни, крепости — они всегда рассказывали правду, если знать, куда смотреть. Слова врали. Камень и привычка — нет.

Кузнец работал молча. Это было нормально — кузнецы часто работают молча. Торговки переговаривались тихо. Это могло быть нормально. Дети гоняли обруч. Это точно было нормально.

"Пока всё спокойно," — отметил он. — "Пока." — Дойдя до площади у храма Тароса раньше, чем планировал. Храм стоял там же, где стоял всегда в этой деревне — приземистый, каменный, с деревянными воротами, окованными бронзой. Бог ремесленников, границ и договоров. Честный бог. Кирьяну он всегда казался самым утомлённым из пантеона — столько людей клялись его именем, нарушая. Он замедлил шаг. Не из-за храма. Из-за жреца.

Тот стоял у боковой стены и работал коротким шпателем — замазывал трещину в кладке. Трещина шла наискосок, от уровня плеча примерно до колена, и была достаточно широкой, чтобы это было видно с дороги. Известь ещё не схватилась — жрец торопился, движения были мелкие, нервные. Он не посматривал по сторонам. Смотрел только на стену. Кирьян остановился на секунду. Трещина была свежей. Не осенней — та бы успела потемнеть от влаги. Не старой — края были острыми, не замшелыми. Это произошло недавно. Может, этой ночью.

"Камень не трескается сам," — сказал он себе. — "Только если земля двигается под ним. Или если что-то задело основание." — Прошёл мимо, а жрец даже не поднял головы.

Колодец был в дальнем конце той же площади — старый, с журавлём, оббитым от долгого использования до светлого дерева. У него стояли двое. Не молодые — мужчины лет сорока, в рабочей одежде, без оружия. Один с ведром, другой просто так. Разговаривали вполголоса, стоя вполоборота друг к другу — так стоят люди, которые не хотят, чтобы их слышали. Кирьян подстроил шаг. Не замедлился резко — просто чуть сдвинул траекторию к краю дороги, туда, где булыжник уложен плотнее и шагов почти не слышно.

Слова долетели обрывком. — ...третий за месяц пропал, и все маги... — Он прошёл мимо. Ровно, без паузы, не поворачивая головы. Второй голос что-то ответил — слова он уже не разобрал, только интонацию: низкую, озабоченную. Не испуганную. Озабоченным бывает человек, когда проблема ещё кажется чужой, но уже начинает казаться близкой.

И завернув за угол остановился у стены — поправил куртку, будто она съехала, — и дал себе секунду. — "Третий за месяц. Все маги." — В других жизнях это начиналось позже.

Он помнил — не смутно, а ясно, с той детализацией, которую дают сотни повторений. Охота Бальтазара обычно начиналась тихо. Сперва исчезали одиночки — отшельники, бродячие знахари, люди без семьи и без привязанностей. Те, по кому некому было спрашивать. Это длилось долго — год, иногда два. Потом пропадали те, кто был связан с городами. К тому времени Кирьян обычно успевал дорасти до нормального возраста осознания, осмотреться, понять, где он и что ему нужно делать. Сейчас охота была слышна на деревенском колодце.

Кирьяну было пятнадцать лет. Первое утро с воспоминаниями о жизнях. Он прислонился плечом к стене и смотрел туда, где за домами угадывалась ярмарочная площадь — флаги, голоса, запах дыма и свежего хлеба. — "Раньше," — сказал он себе. — "Он пришёл раньше. Значит, либо что-то дало ему силы, которых не было в прошлый раз, либо он просто решил не ждать. Оба варианта плохие."

Трещина в стене храма Тароса. Жрец с шпателем, который не хочет, чтобы прохожие видели её дольше необходимого. Двое у колодца, считающие магов. Он выровнялся и отлепился от стены. Каждая деталь ложилась на место — не пугая, а именно ложась. Он был слишком стар для того, чтобы пугаться раньше времени. Это было единственное бесспорное преимущество сотен перерождений: паника требует, чтобы ты верил, что происходящее — неожиданность.

Он знал, что это не неожиданность. Просто — раньше. Точно, мука и нитки. Мать дома ждет. И пошёл вперед.

* * *

Ярмарка была шумная — такая, какой и должна быть в погожий осенний день. Запах ударил первым: свежий хлеб, сырая кожа, навоз с ближних загонов, дешёвое масло в светильниках торговцев, расставивших лотки под навесами. Где-то блеяла коза. Ребёнок ныл у юбки матери — та тащила его к рыбному ряду, не глядя, его ли ведёт. Двое мужчин с трудом пятились, неся между собой бочку. Кирьян пропустил их. Встал у края рыночной площади и дал себе момент — не из растерянности, а потому что так всегда делал в первые минуты на незнакомом рынке. Смотрел. Считал.

Зерновые — ближний левый угол. Нитки и ткань — дальше, у каменной стены. Он помнил эту площадь плохо: в прошлых жизнях в этой деревне он не жил. Но рынки везде устроены по одному принципу — тяжёлое к ближним воротам, мелкое вглубь. Он прошёл между рядами.

Мешки с мукой лежали у высокого мужчины с красным носом и цепкими глазами торговца, привыкшего к торгу.

— Пшеничная. Отборная. Шесть медяков за малый мешок. — Четыре. Два фунта. И взвесь честно, у тебя гиря сегодня косая. — сказал Кирьян. — Мужчина смерил его взглядом с лёгким раздражением. Потом — на гирю. Поправил, взвесил. Мальчишка лет пятнадцати — мелкий ещё, руки тонкие, голос не ломался, но уже не звенел. Не из зажиточных.

— Острый ты, — сказал он без злости. — Нет, — ответил Кирьян. — Просто смотрю. — Торговец, отвернулся - и успел бросить взгляд через плечо с той самой миной, которую Кирьян видел на торговцах в десятках городов за сотни лет: "странный мальчишка, смотрит как старик."

Он знал, что выглядит именно так. Ничего не мог с этим поделать. Тело — пятнадцатилетнее. Взгляд — нет. Он вероятно, ожидал, что мальчишка смутится от своей же наглости. Но Кирьян смотрел на него ровно. Другие мальчики на его месте, наверное, краснели. Или пытались выглядеть старше, чем есть, и от этого выглядели моложе. Он просто ждал.

— Ты от Анны сын, да? Новенькие вы. — Да, — сказал он. — Хорошая женщина, — сказал торговец. — Не лезет куда не просят. — Кирьян решил, что это - комплимент, но промолчал.

— Пять, — сказал торговец. — Пять, — согласился Кирьян. Протянул монеты, взял муку. Сунул в мешок и завязал петлей вокруг пояса — так, чтобы не мешал рукам и двинулся дальше — к ниткам — и тут боковым взглядом поймал то, что искать не собирался. Один лоток стоял пустой. Не брошенный второпях, не задвинутый — пустой правильно, как стол, за которым никто не сидел. Нет следов спешки. Нет упавших вещей. Просто место, где кто-то обычно стоит — и сегодня не встал. Он понял, чьё это место, по деревянным крюкам на верхней перекладине: такие используют Миркусы для развески плетёных изделий. Корзины, коврики, верёвки. Кто-то из Хребта Теней торговал здесь, может, годами. А сегодня не пришёл.

Кирьян посмотрел на соседний лоток — немолодая женщина с пучком сена и гербовыми лентами покосилась на пустое место и тут же отвела взгляд. Без удивления. Без тревоги. Именно так — как смотрят на что-то, к чему уже успели привыкнуть. — "Значит, не первый раз." — Он не остановился. Прошёл мимо каменной стены, обратно в сторну колодца.

Колодец стоял посередине площади. Туда он шёл напрямик, потому что мешок теперь весил больше чем когда был пустым и следовало поправить ношу а то сползает малеха, заодно пить хотелось - тело было молодое, тело хотело пить чаще, чем он привык замечать.

Двое мужиков у колодца все еще разговаривали так же негромко, без особого интереса, — тем голосом, которым говорят о вещах уже обсуждённых и надоевших. Кирьян набрал воды из ведра, отошёл к краю, и принялся пить.

— ...говорят, из горного клана, — сказал один. — Охотник, вроде. Ходил сюда за солью. — И что -просто пропал? — Просто пропал. Сын приходил, спрашивал. Никто не видал. — Третий за месяц. — Считаешь?

Пауза. — Четвёртый, — поправил первый. Без выражения. Как поправляют счёт в голове, который уже ведут давно. — Тот кожевник из Южного квартала — в прошлом месяце ещё.

Они помолчали. Один зачерпнул воды, другой привалился к срубу, и жевал что-то. — Дела, — сказал второй наконец. И этим, судя по всему, тема была закрыта. Кирьян допил воду. Поставил ковш. Поправил мешок закинутый уже на плечё. — "Четвёртый за месяц," — повторил он про себя. — "Уже считают. Уже привыкают считать."

Это было плохо. Не потому что исчезают — это он знал с утра, когда впервые шел мимо, это ничего нового. Плохо потому, что мужики у колодца говорили тоном человека, который приходит к врачу и говорит: "Болит три месяца" — уже смирившись, уже не удивляясь, только констатируя.

Когда начинают просто считать — значит, страх уже осел, стал фоном. Значит, это происходит давно.

* * *

" Был р ынок в Волчьей пади. Я там жил — в той жизни, не помню какой по счёту. Сорок второй, сорок восьмой, не важно. Осень. Тоже погожий день. Там тоже был пустой лоток. Я обратил на него внимание, потому что хозяин — старик Миркус с белыми костяными рогами и шрамом через всё лицо — торговал там каждую декаду. Стеклянные шарики. Детские безделушки. Дешёвые, но сделанные с аккуратностью, которую я не мог не заметить. Его не было. Соседи молчали. Люди на рынке ходили мимо так же — не удивляясь. Я подумал тогда: мало ли. Заболел. Задержался. Через две недели исчез кузнец-полукровка с северного конца улицы. Потом — молодая знахарка, которая никому не делала ничего плохого и только чинила вывихи и выводила лихорадку. Потом пустыми стали пять лотков. Потом — десять. Рынок в Волчьей пади закрылся весной. Не от войны. Просто — некому стало торговать."

* * *

Кирьян встал у лотка с нитками. Хозяйка — молодая женщина с цепочкой Лиры на шее и чернильным пятном на пальце — разложила мотки по цветам.

— Что ищете? — уточнила женщина с вежливой улыбкой привычной за время торговли. — Белые или серые, если первых нет. — К матереной радости нашлись белые, Кирьян заплатил. и она завернула их в тряпицу. Пока та возилась с узлом, он ждал и думал о том, что пустой лоток на этом рынке стоит в самом хорошем месте. Близко к воротам, на виду. Миркус, торговавший там, платил, наверное, больше, чем мог себе позволить новый торговец, — но платил, потому что место того стоило. Потому что хотел работать. Потому что думал, что это надолго.

"Он не вернётся," — подумал Кирьян. Без злобы. Просто как факт. Хозяйка протянула сверток со словами: — Тарос вам в дорогу. — И вам, — сказал он забирая покупку. Когда та уже переключилась на следующего покупателя. Он вышел из-под навеса. Мешок с мукой тянул бок. Нитки он сунул в куртку, к груди. Рынок гудел вокруг — голоса, торг, смех где-то за рядами, запах подгоревшего масла. Всё это было живое, настоящее, тёплое. И пустой лоток стоял у ворот, как дыра в зубном ряду. Кирьян помнил слова у колодца. Третий за месяц. Все маги. В Волчьей пади пустые лотки начались с одного. Потом их стало пять. Потом — десять. Здесь пока один.

Он выровнялся, поправил мешок и пошёл к выходу с площади. Шаг ровный, лицо — как у мальчишки, которому дали поручение и который выполнил его и теперь идёт домой. Внутри — новый слой поверх уже имевшегося. Не паника. Просто тяжесть. Та же, что в Волчьей пади, та же, что в двадцати других городах в двадцати других жизнях. — "Раньше," — напомнил он себе. — "На этот раз раньше." — Это что-то значило. Он пока не понял что. Но узнает.

* * *

Домой он шёл медленнее, чем надо. Не потому что устал — хотя устал тоже, мешок с мукой не становился легче, а тело в этот раз досталось некрупное, привыкнуть к нему пятнадцатилетнему он ещё не успел. Просто не было нужды торопиться. Мать ждала нитки и муку. Ни то, ни другое не испортится за лишние четверть часа.

Дорога из посёлка шла через поле, потом сворачивала в сторону реки. Пыль под ногами успела осесть — ветер стих ещё до полудня. Небо из белёсого стало синим, почти холодным. Он шёл и думал. Мысли сами лезли в голову. — "Значит, вот что имеем. Бальтазар активен. Это не слух и не чужая тревога" — он видел пустые лотки, слышал слова у колодца, складывал одно к одному так, как умеет человек, проживший несколько сотен жизней и привыкший читать знаки раньше, чем те успевают сложиться в слова. Маги исчезают. Полукровки. Сильные Миркусы. Не все сразу — по одному, по двое, тихо, так, чтобы соседи не успели забеспокоиться. Чтобы рынок закрылся не от войны, а просто — некому стало торговать. Якоря запущены. Где-то. Он не знал сколько и где именно — это предстояло узнать, и в прошлых жизнях на это уходили годы. Годов не было. — "Раньше," — напомнил он себе снова. В который раз за сегодня, он не считал какой.

Память проснулась в первое же утро пятнадцати лет. Не в восемнадцать — А на целых три года раньше привычного. Такого не случалось никогда. Ни в одной из жизней. Это могло означать только одно: Бальтазар пришёл раньше. И цикл — исчерпан. Последняя жизнь. Он сказал это себе ровно, без украшений, как констатируют долг перед сборщиком податей. Интересно было другое.

В прошлых жизнях смерть была — неудобством. Не страшным, не приятным — просто следующей страницей. Он умирал от своей же магии, от усталости, от чужих мечей, один раз — просто упал с лестницы в темноте, что было унизительно, но и только. Каждый раз под конец он знал: будет ещё одна попытка. Ещё одно утро в чужом теле. Ещё один шанс сделать лучше.