Странные дела

Глава 1

Театр города N

Минут пять я топтал тротуар перед зданием театра, никак не решаясь войти внутрь. Нелепая конструкция напоминала наполовину зарытое в землю яйцо. Сходство дополняла приличных размеров трещина, которая начиналась у самого основания и по диагонали проходила по всему фасаду, как будто перед тем, как закопать яйцо в землю, его долго варили и скорлупа лопнула. Насладившись видом колонн и ступеней центрального входа, я решил обойти заведение и осмотреть его со всех сторон. Ничего примечательного — яйцо оно и есть яйцо… разве что с окнами.

— Ну, хватит, — сказал я себе, — не зря ведь ты ехал в такую даль.

Нужно было уже на что-то решиться, тем более я просто извёлся, прежде чем нашёл этот чёртов театр. И городок вроде небольшой — две улицы встречных, три поперечных… но, несмотря на это, прохожие, у которых я спрашивал адрес, собирали складки на лбу, смотрели куда-то вверх или вбок и в конце концов пожимали плечами. Все как один. В итоге театр оказался в самом центре города N — центрее не бывает. «А ещё провинциалы! — подумал я тогда. — А говорят, что в глубинке люди добрее и отзывчивее, нежели в столицах. За руку доведут и перед входом поставят. Хрен там! Видимо, и сюда добрались метастазы урбанизации».

Я последний раз взглянул на потешную архитектуру, зыркнул по сторонам и направился к центральному входу. В вестибюле мечтательно кимарила тощая вахтёрша, посапывая острым носом. Когда я входил, то не заметил отсутствия дверного доводчика, и дверь за моей спиной оглушительно хлопнула и задребезжала. Я вжал голову в плечи, ожидая звуков падающего на мраморный пол разбитого стекла. Вахтёрша даже не вздрогнула, как будто ждала чего-то подобного; просто медленно приоткрыла впалые глаза, и мечтательность на её лице сменилась непробиваемым высокомерием.

— Дома тоже так хлопаете? Полюбуйтесь, вы же нам дверь сломали. Так и есть! Сломали!

Голос у неё был кухонно-дребезжащим и вместе с тем — властным. Она поднялась со стула и сделала несколько шагов в мою сторону, глядя вовсе не на меня, а на дверь, определённо высматривая следы урона.

В столичном театре, в котором мне довелось служить последние годы, двери были снабжены доводчиками. Безусловно, в этой дыре даже не слышали ни о чём подобном. «Сейчас начнёт меня полоскать, — подумал я, — хорошо знакома мне эта порода людей. Ей бы ещё благодарных зрителей — ох, она бы оторвалась на мне». Там, в Москве, меня знали все служащие и многое прощали, а здесь… Только я на порог — и тут такая оказия.

У меня за спиной удушливо молчали. Видимо, вахтёрша наслаждалась моментом. Если вам доводилось служить в театре, то вы должны знать, что вахтёрша здесь — не последний человек, и ссориться с ней в первый же день у меня не было никакой охоты.

— Смотрите, она теперь не открывается, наверное.

— Да с чего вы взяли?

— Да уж я знаю наверняка. Не открывается. И стёкла вот-вот повыпадают теперь.

Чтобы выиграть время, я повернулся и стал внимательно искать следы повреждений. Я состроил озабоченное лицо и дёрнул дверную ручку, проверяя прочность конструкции. В тот момент, когда я уже было собрался сказать, что всё, мол, нормально, одно из стёкол предательски вывалилось из рассохшейся деревянной рамы и спланировало вниз. Время неимоверно растянулось, и я довольно долго следил за полётом стекляшки, пока она не ударилась о пол и не разлетелась на мелкие части.

— Вот ведь дрянь, — обречённо прошептал я.

— Давайте, поломайте нам всё тут… и так уже театр разваливается.

Я повернулся, собираясь решительно высказаться насчёт доводчика, но не успел и слова сказать. Вахтёрша стояла передо мной, с измождённым и при этом с плохо скрываемым довольным видом, указывая тонким, как игла, перстом на рассыпавшиеся по полу осколки.

— Кто теперь будет это убирать? А стекло вставлять кто будет? Вы вот тут ходите, дверьми хлопаете и не думаете вообще… и даже представить себе не можете, сколько вас тут таких вот ходит.

Она театрально взмахнула рукой, характеризуя этим жестом всех входящих в двери яйцеподобного театра. При этом её длиннющие пальцы некрасиво растопырились. Так некрасиво, что меня передёрнуло. Но нужно было уже закругляться с этой мизансценой. Я собрался с духом и начал говорить, стараясь сохранять остатки спокойствия.

— Пускай хозяйственник вставит. С первой получки деньги верну. Собственно говоря, я к вашему главному режиссёру… к Звягину. Меня Андрей зовут. Я Кондратьев. Я ваш новый актёр… из Москвы.

Услышав, что я из Москвы, вахтёрша поморщилась.

— Понятно тогда…

Что там ей было понятно, я выяснять не собирался. Просто спросил, как пройти к Звягину. Она застыла в полной драматизма позе Аркадиной из «Чайки» и махнула рукой в сторону лестницы.

— Тама. По левой стороне будет дверь с табличкой. Дверьми там только не хлопайте, товарищ артист из Москвы.

Я пообещал и зашагал по коридору.

Глава 2

Компот, футбол и семя Демиурга

Главреж Анатолий Петрович Звягин встретил меня приветливо и для начала попросил рассказать о моей предыдущей работе, о ролях, о желательных и нежелательных амплуа, о специфике столичной театральной жизни и так далее.

Честно говоря, такого приёма я не ожидал. По всей видимости, Звягин или забыл, или ввиду занятости не счёл нужным прочесть характеристику с моего последнего места работы. А там, видимо, было что почитать, раз мне уже отказали в нескольких московских и одном питерском театрах, в которые я обращался. Поэтому сегодняшнюю попытку можно считать настоящей удачей. «Ну что ж, грех не воспользоваться», — подумал я и наплёл главрежу с три короба. Конечно, в пределах разумного.

Часть правды в моём коротком рассказе всё же была: сразу после Щепки я устроился в драматический театр и получил довольно увесистую роль. Была и доля везения — я попал на подмену, так как мой предшественник слёг с ангиной. Режиссёр тащил меня дальше, я уже было стал подавать надежды, но тут власть в театре поменялась, и меня потеснили на задворки. В общем, я восстал и был подавлен в зародыше. А вместе с тем вообще лишён каких бы то ни было перспектив. Но зарплату мне сохранили на прежнем уровне.

Как мне показалось, Звягин всё это проглотил. Спросил только, чего это я уволился с такого хорошего места. Я ответил, что, мол, творческие разногласия с руководством настолько вогнали меня в депрессию, что я начал глушить её алкоголем. Это место в моём рассказе вызвало действительно живой и неподдельный интерес у Звягина. А может, виной тому были мои эмоции, которые внезапно нахлынули на меня во время рассказа. Эмоции были настоящими, потому что отчасти всё это было правдой. Услышав про алкоголь, Звягин оживился и тут же сказал:

— О, с этим у нас проблем не будет!

Главный режиссёр оказался уже далеко не молодым, но достаточно живым и лучезарным персонажем; в течение всего разговора он не переставал улыбаться, всё время потирал пухлые ладони, чесал за ухом или тормошил волосы на затылке. Несмотря на полноту, он постоянно вскакивал с места и почти вприпрыжку расхаживал по кабинету. Из-за его нескончаемой мельтешни я вынужден был всё время крутиться на стуле и в конце концов чуть не свернул себе шею. Ещё я обратил внимание на его довольно странную манеру слушать собеседника: в течение моего повествования он периодически отпускал непонятные мне реплики, которые никак не ложились в канву моего рассказа, а иногда и противоречили его содержанию. Например, когда я рассказывал о смене власти в театре, он вскинул руки к потолку и прошептал несколько раз: «Прелестно, прелестно…» Когда же я поведал о своей депрессии, он улыбнулся и сказал: «Когда же они заиграют нормально, черти?» Порой мне казалось, что он вообще меня не слышит, а думает о чём-то своём. Когда я рассказывал о своей учёбе в Щепке, он оборвал меня на полуслове.

— Компоту хотите?

— Что?

Мне показалось, что я ослышался.

— Компоту. Софья Павловна замечательный компот варит. Вишнёвый.

Анатолий Петрович Звягин снова почухал себя за ухом и добродушно уставился на меня. Компоту я не хотел, кто такая эта Софья Павловна, не знал, да и знать не желал. Из всех работников театра я был знаком только с одним персонажем женского пола. И что-то подсказывало мне, что именно она могла оказаться той самой пресловутой Софьей, готовящей замечательный вишнёвый компот. А с её рук я поостерёгся бы пить даже водку.

Я вежливо отказался от угощения и ответил, что устал с дороги. Мне бы хотелось узнать, как обстоят дела с обещанным общежитием, забрать из камеры хранения сумку с вещами, устроиться и немного поспать. А после обеда зайти в театр, чтобы ознакомиться с предстоящей работой и заодно уже испить Софьиного компоту, если режиссёр так настаивает. Выслушав мои пожелания, Звягин на мгновение задумался и, блуждая взглядом по углам кабинета, спросил:

— Футбол вчера не смотрели?

Мне опять показалось, что я ослышался. Я даже потормошил пальцем в ухе. Меня начинала раздражать его манера говорить о посторонних вещах, в то время как нам нужно было многое обсудить. И ещё мне показалось, что собеседник мой совершенно меня не слушает. Я в который уже раз напомнил ему о своём вчерашнем времяпровождении, пытаясь сделать это по возможности более тактично.

— Нет, футбол я не смотрел. Я сутки ехал в поезде.

Пожалуй, впервые за всё время разговора Звягин нахмурился и снова почесал за ухом. Посмотрел на меня и сказал:

— А зря.

— Что именно? Зря ехал?

Звягин не ответил, махнул рукой, обошёл стол и плюхнулся в кресло. Снова его лицо расплющилось в улыбке, и я уже испугался, что он начнёт пересказывать мне ход вчерашнего матча или предложит отведать замечательных рыбных котлет от звукорежиссёра. Но вместо этого он нажал на кнопку селектора и сказал в микрофон:

— Антоша, зайди, пожалуйста.

Звягин утонул в мягком зелёном кресле, кожа которого устало скрипнула, и, светясь улыбкой, уставился на меня. Я отвернулся в сторону и разглядывал вздувшуюся краску на стене кабинета, желая только одного — скорейшего появления Антоши. Время шло, Антон явно не спешил, и пауза затянулась. Изучив стены, я принялся за потолок, затем за оконную раму и, наконец, встретился взглядом со Звягиным. Он сидел всё в той же позе и с тем же выражением безграничного счастья на физиономии. Если бы он только что не мотался по кабинету, преисполненный непонятной мне радости, можно было подумать, что режиссёра хватил внезапный паралич. На всякий случай я решил проверить, жив ли мой собеседник.

— Странная архитектура у вашего театра, Анатолий Петрович. Он на яйцо похож, — произнёс я.

— Так и есть. Яйцо. Это своего рода символ… так сказать — от конкретного куриного к его квинтэссенции, к мировому пониманию этого предмета. В сущности, оно заключает в себе четыре стихии: воздух, огонь, воду и землю. И достраивает всю эту схему до пятой — до эфира. А из эфира чёрт-те чего может народиться. В Вавилоне из яйца появилась богиня Иштар. У греков — Елена. У древних египтян — Исида. Жрецы египетские ведь не кушали яйца… именно поэтому, да.

— Не знал, — ответил я, благодаря Создателя за то, что разговор пошёл не о футболе, который я терпеть не могу.

— Опять же… — не унимался Звягин, — извечный вопрос: что первично — яйцо или курица. Почти как у Шекспира, вы не находите?

Я пожал плечами, перебирая в памяти проблемы, терзавшие героев английского классика. Единственным известным мне вопросом был вопрос принца датского, но я не припоминаю, чтобы в авторском тексте речь шла про яйца. Тем временем Звягина понесло. Он рассказал и про Брахму, развившегося под яичной скорлупой, и про семя Демиурга, из которого якобы возникло первое яйцо.

— И кроме того, — яростно замахал руками главный, — кроме того, нахождение внутри подобной сферы делает каждого из нас похожим на некий эмбрион. Вы не находите?

Я кисло улыбнулся.

Я думаю, Звягин вспомнил бы и о Кощеевой смерти, не появись в приоткрывшейся двери голова, покрытая рыжей всклокоченной шевелюрой.

— Вызывали?

— Антоша, зайди. Тут товарищ приехал из столицы. Будет у нас работать…

Антоша, не заходя в кабинет, ещё больше вытянул шею и уставился на меня из-за полуоткрытой двери. Улыбнулся…

— Надо бы пристроить человека на проживание, — важно сказал Звягин, — сделаешь?

Антон что-то невнятно и радостно промычал и при этом отрицательно замотал головой.

— Вот и славненько, — расплылся в улыбке главный.

— Я пойду? — спросил я.

Тот утвердительно зажмурился и ещё больше растянул уголки рта, отчего его пухлые губы стали немного тоньше, а от разреза глаз к ушам виски исполосовали мелкие добродушные морщинки. Я постарался побыстрее покинуть кабинет, пока Звягин не вспомнил ещё что-нибудь эпически поучительное про яйца. Или про вчерашний матч.

Глава 3

Сумеречная романтика

Кивая косматой рыжей копной, Антон Круглов сообщил мне о том, что общежитие ремонтируется и на проживание в отдельных палатах рассчитывать не стоит.

— Перекантуешься первое время у моей хозяйки, а там посмотрим. Вдвоём веселее.

— Втроём, я так понял…

— Что? — переспросил Круглов.

— Хозяйка совместно с нами проживать будет?

Антон утвердительно кивнул и сказал, что нет — хозяйка проживать будет отдельно. Я заинтересовался этой странной манерой кивать и мотать головой невпопад и спросил, давно ли он работает в театре. Получив утвердительный ответ и отрицательное покачивание головой, я несколько успокоился; видимо, у него это получается само собой вследствие постоянного пребывания под куполом театра-яйца. Стало быть, вызревают некие противоречия в его рыжей голове, барахтаются в семени Демиурга и выплескиваются наружу в виде таких вот несоответствий. Одновременно с этим я немного взволновался относительно своих перспектив: не стану ли я со временем таким вот чудаковатым типом, как уже известные мне главреж театра и рыжий Антоша.

Антон составил мне компанию, и мы отправились на вокзал за моими вещами. Обратно добирались на ржавой дребезжащей повозке, чем-то отдалённо напоминавшей автобус. Подскакивая на разбитой дороге, автобус гремел всеми своими железными суставами, а я вздыхал, снова и снова вспоминая свою московскую жизнь.

Квартирка сразу макнула меня в детские воспоминания. Высокие потолки, тёмные помещения и таинственные углы — все атрибуты старого дома были налицо. Имелся даже висевший на стене коридора велосипед.

Комнат было две, и одна из них предназначалась для меня. Это была даже не совсем комната. По габаритам она больше напоминала средних размеров кладовку с высоким окном-бойницей. Обои, небрежно наклеенные поверх старых обоев, давно выцвели, пузырились в углах и висели лохмотьями на стыках под потолком.

Ну да ладно, — вздохнул я, — основное время всё равно буду проводить на работе. А для того, чтобы в конце дня вытянуть ноги и уснуть, места хватит.

Антон, которого из-за рыжей шевелюры и веснушек я сразу окрестил для себя Антошкой (как в детской песенке: «Пойдём копать картошку»), непонятно откуда приволок старый полосатый матрац и уронил его на пол, подняв столб пыли.

— Кровати нет, — радостно произнёс он.

— Да и пёс с ней, — подражая Антошкиному тону, ответил я.

При этом я постарался улыбнуться, но улыбка моя, скорее всего, получилась довольно кислой. Антошка продолжал стоять в дверях; уходить он явно не собирался. Сейчас начнёт расспрашивать меня про столицу, — подумал я, — или, чего доброго, про футбол. Мне бы не хотелось ни того ни другого.

— Каким ветром к нам? — молвил Антон и шмыгнул носом.

Я не собирался изливать душу перед первым встречным, но подумал, что неплохо бы закрепить среди новых коллег свою репутацию как невинно пострадавшего от произвола бывшего руководства. Ну я и наплёл снова, как сегодня утром Звягину, а теперь вот Антошке, о своей горькой судьбине.

Он слушал, разинув рот, а я знай себе наворачивал про роли, с которых меня выдавили, про давление со стороны коллег, про несправедливые придирки режиссёра.

— В конце концов я не выдержал и ушёл.

— Просто взял и ушёл? — Антон провёл пальцами по рыжей чёлке, откинул её наверх, обнажая веснушчатый лоб.

— Да. Вот просто встал и ушёл.

Я не стал рассказывать Антошке об истинной причине своего ухода. На самом деле мы не поделили с меценатом нашего театра некую даму, игравшую в нашей же труппе. Причина всех дальнейших событий крылась именно в этом. По крайней мере, мне так казалось.

Меценат был не из простых, оно и понятно. Меня действительно подвинули с некоторых ролей, но на то были и другие причины. Не будучи от природы талантливым, а по натуре ещё и ленивым, я решил побороть депрессию пьянством. Рейтинг мой падал, и однажды главный утвердил меня на роль семирублёвой ставриды. Я должен был лежать в рыбном ряду и молчать, изредка пуская пузыри. И вот в один из дней исполнял я ставриду под сильным газом, голова моя закружилась, я свесил босые ноги с прилавка и наблевал прямо на сцену. Это была последняя капля, и, дабы меня с треском не выкинули из театра, главный милостиво разрешил написать «по собственному желанию».

Эти печальные факты я решил пока не освещать, раз уж Звягин не удосужился прочитать об этом в моей характеристике. Надеюсь, там не было подробностей, скорее всего, описали всё в общих чертах.

Думаю, расскажи я всё это Антошке, он сильно бы удивился, что меня вообще приняли в их труппу.

— Ну, а дальше? — спросил Антон.

— А что дальше? Кроме лицедейства, я в этой жизни ничего не умею, ни столярному, ни слесарному делу не обучен, финансы мои скоро иссякли. Искал я работу попроще, но и вахтёр из меня, как оказалось, тоже никакой — сплю на работе. Знаю, знаю, все вахтёры спят. Но не все попадаются. В общем, невыплаченный кредит за квартиру, суды, долги… Пришлось выметаться сначала к маме, а потом и на вольные хлеба. Жить в столице на съёмной хате, не имея постоянной работы, сам понимаешь — не очень. Какое-то время я ещё держался на плаву. Трудился аниматором, приставал к людям в костюме лисы, шубы рекламировал. А потом понял — тону. Сломался, в общем. Нужно было срочно менять место жительства, менять работу, менять всё. И тут попалась мне на глаза вакансия в вашем театре. Я созвонился, упаковал чемодан и приехал, особо не интересуясь, что и как. Решил, что на месте всё утрясётся. По крайней мере, с кладовкой для спанья и матрацем утряслось.

Я хлопнул ладонью по матрацу, и снова клубок пыли заплясал в свете солнечного лучика, который пробивался с улицы через окно-бойницу. Антошка, который всё это время молча и внимательно меня слушал, задумчиво сказал:

— Я тоже к прохожим приставал, только я пчелой был. Здесь мёда больше, чем шуб.

— Каждому своё, — резюмировал я. — А вообще… столичная богемная жизнь изматывает… чистый ад, ты уж мне поверь.

Сказал я это с деланным пафосом, но Антошка не понял моего юмора, а наоборот, понимающе поджал нижнюю губу и замотал головой из стороны в сторону. На языке его мимики это означало: «Я в теме, брат».

— А что тебе наш главреж сказал? — спросил Антон.

— Анатолий Петрович? Компоту предложил. Спрашивал про футбол. Хороший мужик. Я так понимаю, принял он меня, теперь дело за мной. Не получится — буду мёд рекламировать, — сказал я, упиваясь самобичеванием.

Антошка оглянулся через плечо и, хотя в комнате, да и в квартире мы были совершенно одни, сказал полушёпотом:

— Наверняка Петрович на главные роли будет тебя продвигать. Это уж как пить дать. Ты это… я вот что хотел сказать тебе, — Антошка снова оглянулся через плечо, сел рядом со мной на матрац и зашептал мне в самое ухо, — ты подумай хорошенько… сразу не соглашайся. У нас тут такое… такое дело, короче…

— Не темни, Круглов. Не люблю я эти интриги. Конкурентов не боюсь, если что.

— Не будет у тебя здесь конкурентов, Андрей.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Тут, в общем, такое дело… при прежнем главном у нас всё было окей. А как только Петрович встал у руля, что ни премьера — покойник. И каждый раз — ведущий артист.

— Не понял?!

— Год назад Тихонов преставился. Сразу после спектакля. Ну, там всё как бы понятно: он уже в возрасте был. Сердце привстало. Давно его подкручивало — не сдюжил. А с полгода где-то Пашка Зельман… тоже после премьеры. Отгулял и в райцентр поехал, к девкам… перевернулся на трассе. Бак загорелся — и привет. Сгорело всё, даже следов не осталось… пепел один. Ну, подвыпивши был, ясное дело.

— И что? Я не старый, с сердцем всё, слава богу, за рулём не употребляю… да и машины у меня нет. Вот матрац есть, — я хлопнул ладонью по полосатому боку, и тюфяк дружелюбно выдохнул клубами пыли, — вот разве что задохнусь здесь к чёртовой матери.

Антон отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи.

— Да подожди! Ты зря мне не веришь, ты дальше слушай. Ровно через три недели у нас новая премьера была. Два проекта почти одновременно готовили… ну, неважно. Зельмана нет — давай искать, кого на роль ставить. Все перепугались, никто из наших не хочет. Меня пробовали, да я рожей в герои-любовники не вышел. Выписал Анатолий Петрович своего приятеля из Питера. Тот приехал, солидный такой… сняли ему гостиницу… неважно, в общем. Репетировал — всё путём, талантливый чёрт. А после премьеры пропал. Как сквозь землю провалился. Даже на банкет не пришёл…

— Уехал, может?

— Да, уехал! Если бы. Его и в Питере искали. Мусора были, следователь приезжал. Всех допрашивали, что и как. Короче, не нашли его. А уже четыре месяца прошло.

— Всё? — я старался придать голосу как можно больше равнодушия, но мерзкий холодный червячок всё-таки начал точить меня изнутри.

— Не, не всё…

В коридоре задребезжал телефон, и мой собеседник, резво поднявшись с тюфяка, исчез в дверном проёме. Сказать по правде, я был несколько озадачен услышанным. Хотя и не верил никогда в подобные мистификации. Да и главную роль мне пока ещё никто не предложил. И всё-таки на месте мне не сиделось, я бесшумно поднялся с матраца, подошёл к полуоткрытой двери и прислушался. Антон старался говорить тихо, но я сумел услышать практически дословно весь его разговор по телефону.

— Нормально… я ему матрац дал… нет. Нет! Ну что вы, Анатолий Петрович, вы же меня знаете… могила. Могила, говорю. Ничего я ему не говорил… да. Да, хорошо. Ну, как отдохнёт, так сразу и придём. Да, всего доброго.

Услышав, что Антон повесил трубку, я попятился назад и чуть не споткнулся о свою сумку. В этот самый момент в дверях показался Круглов. Он виновато посмотрел на меня и тут же опустил глаза.

— Петрович звонил… интересовался, всё ли нормально.

Я кивнул, решив не обсуждать ни его разговор со Звягиным, ни трагическую череду смертей театральных артистов. Видимо, Антошка тоже не горел желанием продолжать тему. Он пожелал мне приятного отдыха и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава 4

Творческое собрание

Мы с Антоном немного запоздали, и когда Круглов толкнул дверь, пропуская меня вперёд, я увидел, что вся труппа уже в сборе. В кабинете главного было шумно и накурено, как в привокзальной столовке. Мне даже почудился запах пережаренного лангета, которым обычно закусывают водку в подобных заведениях.

Все головы повернулись в нашу сторону. Труппа была небольшая, человек восемнадцать от силы, включая меня и Антошку. Как это ни странно, среди прочих я заметил сегодняшнюю вахтёршу. Кто бы сомневался; судя по утреннему инциденту, наполненному театральными пассажами, она, видимо, тоже поигрывала на сцене. Среди остальных артистов моё внимание в первую очередь привлекли двое: девица с короткой стрижкой каре, а также мужик, сидевший по правую руку от неё, здоровенный и розовый, словно боров.

— Проходите, проходите… присаживайтесь.

Звягин улыбался всем своим естеством. Казалось, даже его мясистые уши участвуют в этом процессе. Я отыскал глазами свободный стул возле входной двери и сел, чуть подвинув его вдоль стены, чтобы иметь возможность держать в поле зрения почти всех участников собрания. Я мельком оценил каждого, особенно девицу с каре. Довольно симпатичная, но не в моём вкусе — слишком уж живая. Кажется, что подобных особ интересует всё и желательно сразу. В общем, я сразу проникся к ней антипатией. А может, всему виной моя развалившаяся любовь и то, что последние события моей жизни напрочь лишили меня женского внимания; кому нужен нищий и бесперспективный актёр. А мне так не хватало этого самого внимания. Впрочем, это было в столице. Но здесь, в этом забытом богом провинциальном театре, у меня совсем иной статус. Я тут звезда вселенского масштаба и, если верить словам Антоши, претендент на главные роли. Ну что же, посмотрим.