Эпоха Королевств: Луч Надежды

Пролог

Первым вернулся холод.

Потом — тряска: доски телеги под спиной, и каждый камень на дороге отдавался в затылке короткой белой вспышкой. Кто-то держал его за плечо, чтобы он не сполз на ходу. Он не знал этого человека. Не знал дороги. Он попробовал вспомнить, куда и откуда его везут, — и не нашёл ни того, ни другого, будто пошарил рукой в тёмной комнате и не встретил стены.

За закрытыми веками стояло рыжее сияние.

Стена огня. Что-то большое, горящее бежало через двор. Раздалось коровье мычание. Дым, и в дыму — чужие люди. Женщина совсем близко — её колени, её голос, её ладонь у него на затылке. Кто-то поменьше сбоку, вцепившийся в рукав обеими руками. И третье лицо, повёрнутое вполоборота, уже уходящее — уходящее назад, туда, откуда все бежали.

Потом дорога. На дороге было мокро и красно. Повозка. Высокий женский крик, оборвавшийся на середине. А потом в руке у него оказалось что-то тяжёлое и чужое, чему там быть не полагалось, — и дальше не было ничего.

Он тянулся ко всем троим и не мог дотянуться. От боли в голове снова вспыхивало белым, огонь гас, и оставались только тряска и чужая рука на плече.

— Держи его, — сказал мужской голос сверху. — Совсем плох.

— Довезём. Тут недалеко.

Колесо упало в яму. Он услышал собственный стон как чужой — глухой, словно издалека.

Потом снова были холод и темнота, а в темноте — голоса, размытые, как через воду.

— …жить-то будет?

— Кто ж его знает. Голову пробили, до кости. Крови потерял — половину, поди.

— Чей хоть?

— Ничей. Привезли и оставили. Мал совсем.

— Может, и не возиться. Всё одно к утру отойдёт.

Молчание. Потом, тяжело:

— Возись. Раз дышит — пусть дышит.

Один раз он всплыл из темноты почти к самой поверхности. Не открыл глаз — не смог, — но почувствовал: над ним склонились, чья-то ладонь легла на лоб, широкая, шершавая, пахнущая дублёной кожей и дымом. И тот же женский голос из огня сказал ему на ухо, тихо и внятно, будто и не было никакого огня: «Живи. Слышишь? Тебе ещё нельзя». Он хотел спросить, кто, — и темнота снова сомкнулась и держала его долго.

Он очнулся под чужим потолком.

Балки были тёмные от копоти, между ними висела паутина, и в паутине покачивалась от сквозняка одна соломинка — туда-сюда, туда-сюда. Он смотрел на неё, кажется, полдня, потому что ни на что другое сил не было. В избе пахло сушёной травой, дымом и козьим молоком. Где-то капала вода — кап… кап… — и в такт капле в голове билась тупая боль, будто изнутри стучали кулаком.

Он попробовал поднять руку. Рука поднялась на ширину ладони от одеяла и упала. От одного этого движения к горлу подкатило.

— Лежи, — сказал голос сбоку. Старый, ровный, без удивления. — Лежи, не геройствуй. Три дня в горячке валялся, кричал.

Он повернул одни глаза. У очага, спиной к свету, сидел старик: жилистый, борода с сильной проседью. Старик не смотрел на него — сучил дратву, продевал в шило, чинил обрывок упряжи. Руки у него были тёмные и в трещинах, как сухое дерево на солнце.

«Где я?» — выговорил мальчик. Голос вышел не свой — сорванный, чужой.

— В Айсведе. Деревня наша так зовётся, — старик отложил шило. — Тебя привезли восьмой день как. Человек привёз, ночью, на телеге. Сказал — подобрал после разбоя на дороге и что своих у тебя не осталось никого. Ни платы не взял, ни на ночлег не остался.

— Какой человек?

— А кто ж его знает, — старик пожал плечом. — Назвался проезжим, а сам был битый не меньше твоего: рука в тряпье, израненный весь. В лачугу не пошёл, сел на телеге ждать, пока я тебя приму. Имени не сказал. К утру его уже не было.

Мальчик лежал и слушал себя изнутри. Там было ровно и пусто — так пусто, как в лачуге, из которой вынесли всё до последнего гвоздя и подмели пол. Ни дороги. Ни разбоя. Ни своего лица, ни имени, ни того, что было вчера или прошлым летом. Только рыжий огонь на самом дне и в огне те трое, которых он не смог удержать.

«Как меня зовут?» — спросил он.

Он спрашивал не старика.

— Не помнишь, стало быть, — произнёс он спокойно, словно просто заметил, что за окном пошёл дождь.

— Знахарка сказала: как очнётся — либо за неделю всё вспомнит, либо уже никогда. Восемь дней прошло.

Мальчик отвернулся к стене. Плакать было стыдно, а не плакать не выходило, и он лежал, стиснув зубы, и ждал, что старик что-нибудь скажет. Старик ничего не сказал. Он сучил дратву, и в избе было слышно только это — сухой шорох нити да капли где-то в углу.

Он попробовал вспомнить нарочно. Лежал, закрыв глаза, и толкался лбом в ту пустоту, как толкаются в заклинённую дверь: имя, лицо женщины из огня, дом, улицу — хоть что-нибудь. Дверь не поддавалась. За ней ничего не гремело и не звало — просто не было ничего, гладкая тьма. От усилия начинало стучать в висках, а один раз пошла носом кровь и закапала на одеяло.

— Брось, — сказал старик, не оборачиваясь. — Не ковыряй. И эту рану тоже.

Знахарка приходила ещё дважды. Мяла ему голову сухими пальцами, светила в глаза лучиной, велела считать её пальцы и говорить, какой нынче день. День он назвать не мог — не знал, с чего вести счёт. Пальцы считал верно. «Голова цела, — сказала она старику во второй раз, уже в сенях, думая, что мальчик спит. — Срастётся. А что не помнит — это не от удара, Обрен. Это он сам не хочет. Там у него, видать, такое, что лучше и не помнить. Не тереби его этим». Старик ничего не ответил. Дверь скрипнула, знахарка ушла и больше не приходила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.