Уральские вампиры

Глава 1

Хребет

Юля предлагала ехать на Таганай — там тропы размечены, приюты, туристы толпами. Но Костя уперся: хочу настоящее, дикое, без пластиковых указателей. Нашел в интернете какой-то форум, где мужик с ником «Шатун-74» расписывал маршрут по северной части хребта — заброшенная штольня, скальные останцы, и главное, никого. Вообще никого.

Юля- была белокурой блондинкой лет тридцати , с красивой фигурой и серо зелеными глазами. На щеке была маленькая родинка, рядом с ямочкой возле аккуратных пухленьких губ.

Костя- высокий, плотного телосложения , темноволосый лет тридцати пяти с европейской внешностью лица.

Они вышли из Кусы на рассвете, к полудню свернули с грунтовки в лес. Пихта здесь стояла плотно, мох свисал с нижних веток, как борода у утопленника. Юля заметила, что птиц не слышно, но промолчала — Костя бы отшутился, что она насмотрелась ужастиков.

К вечеру вышли к деревне, которой не было на карте. Восемь домов, вросших в землю по окна. Дым из одной трубы.

— Заночуем? — Костя уже снимал рюкзак.

Из дома с дымящей трубой вышла женщина на вид лет пятидесяти с черными волосами заплетенные в косу. Смотрела долго, потом сказала:

— Обратно идите. До темноты успеете к дороге, если быстро.

— Мы бы переночевали, бабушка. Заплатим.

— Я вам не бабушка. — Она поджала губы. — Ночуйте в баньке, у меня топится. Из баньки не выходите. Что бы ни услышали.

Баня была черная, без трубы, дым уходил в отдушину под потолком. Пахло горелым можжевельником — старуха бросила в каменку целый пучок, приговаривая что-то невнятное. Юля разобрала только «не наши» и «сыты будут — не полезут».

Они поужинали тушенкой. Костя был в отличном настроении — вот оно, аутентичное, то самое, ради чего ехали. Юля сидела у стены и слушала.

Началось после полуночи.

Сначала шаги — босые, по мокрой земле, много. Потом голос за дверью. Женский, молодой:

— Юлечка. Юля. Открой, холодно.

Юля не открыла. Голос был мамин. Мама умерла четыре года назад в Челябинске, от инсульта, и Юля держала ее за руку до конца.

— Костенька рядом? Спит? Пусть спит. Ты выйди, одна.

Костя не спал. Он сидел, вцепившись в топорик, и лицо у него было белое.

— Это не она, — сказал он шепотом. — Это не может быть она.

— Я знаю.

Голос за дверью сменился на другой — детский, мальчишеский, звал Костю играть, и Костя начал вставать, потому что это был брат Сашка, утонувший в Миассе в девяносто девятом. Юля повисла на нем, придавила к полу, зажала рот ладонью.

Скреблись до четырех. Дверь не тронули — старуха потом объяснила: в баню они не заходят, баня не дом, у нее хозяин свой, и с ним они не связываются. Поэтому и селят чужих в баню.

На рассвете стало тихо. Юля выглянула: следы вокруг порога, босые, глубокие, и ни одного отпечатка ведущего прочь. Как будто пришли и растворились.

Старуха ждала у крыльца.

— Живые. Хорошо.

— Кто это был? — спросил Костя. Голос сел.

— Наши же. Деревенские. Как штольню-то закрыли в шестидесятом, завалило двенадцать человек, так они и вышли через год. Сначала к своим ходили. Потом свои кончились. — Она поправила платок. — Я последняя осталась. Меня не трогают — я им родня, внучка. Они меня, может, из вежливости берегут. Или я невкусная уже.

— Почему вы не уедете?

Старуха посмотрела на него как на дурачка.

— А кто вас, дураков, в баню класть будет?

Они шли до дороги шесть часов и не разговаривали. Уже в маршрутке на Златоуст Юля достала телефон, нашла тот форум. Тема была, и Шатун-74 был, последнее сообщение — две тысячи одиннадцатый год.

«Дошел до деревни. Тут баня топится. Заночую, завтра отпишусь.»

Хребет. Часть вторая

Костя не спал три ночи, а на четвертую заснул и проснулся оттого, что стоял у входной двери с ключами в руке. Юля нашла его в подъезде, на площадке между этажами, босого.

— Я думал, звонят, — сказал он.

Звонков не было. Домофон вел журнал вызовов — Юля проверила утром, на всякий случай.

Потом началось у нее. Не голоса — запах. Можжевеловый дым, тот самый, черный, банный. Он приходил в маршрутке, в офисе, в очереди в «Пятерочке». Она оборачивалась, и всегда кто-то стоял слишком близко и слишком долго не отводил глаз.

Через две недели Костя сказал:

— Надо вернуться.

— Ты с ума сошел.

— Юль. Мы там что-то на себе унесли. — Он положил телефон на стол экраном вверх. — Я весь форум перечитал. Шатун — не первый. С восемьдесят четвертого пропало девять человек по этому маршруту. Все — кто ночевал. И знаешь, что общее? Все были парами или группами. Никто в одиночку.

— И что?

— Уходил всегда один. Второй возвращался.

Юля долго молчала.

— Мы оба вернулись.

— Да, — сказал Костя. — Вот это меня и пугает.

Они выехали в конце сентября, по холоду. Купили в Кусе в церковной лавке свечи, в хозяйственном — канистру солярки, и Юля, чувствуя себя идиоткой, взяла в аптеке два пузырька йода, потому что мать в детстве говорила: нежить не любит, когда пахнет больницей.

Деревня стояла на месте. Восемь домов. Дым из трубы.

Старуха встретила их у калитки и не удивилась.

— Долго шли.

— Вы знали, что мы придем?

— Все приходят. — Она развернулась и пошла в дом, не приглашая, но и не запирая за собой дверь.

Внутри было чисто, бедно и странно: на стене висели фотографии, десятки, в рамках и без, приколотые булавками. Мужчины в ватниках, женщины с гладкими прическами, дети. И между ними — снимки поновее. Цветные. Турист в оранжевой куртке. Двое парней с рюкзаками. Женщина лет сорока в панаме, щурится на солнце.

— Шатун? — спросил Костя, показывая на бородатого мужика в бандане.

— Валерка. Хороший был. Три дня продержался.

— Вы их фотографируете?

— Они сами оставляют. У кого в рюкзаке карточка, у кого в телефоне. Я распечатываю в Кусе, когда за пенсией езжу. — Старуха села, поставила локти на стол. — Кто-то же должен помнить. Они-то не помнят. Они уже ничего не помнят, кроме голода.

— Вы говорили, они ваша родня.

— Дед мой. Отец. Дядька Никифор. Еще девять человек с той смены. — Она кивнула на групповой снимок в центре стены: двенадцать мужиков у деревянного копра, лица неразличимые, засвеченные. — Штольня была старая, еще дореволюционная, медь брали. В шестидесятом решили вскрыть заново. Вскрыли.

— Что там было?

Старуха посмотрела на него.

— Пустота там была. Очень голодная.

Она рассказывала медленно, глядя в стол.

Их завалило на четвертые сутки. Копали неделю — не дорылись, породу вело, штрек садился. Отпели заочно, поставили крест у дороги. А через год с небольшим, в марте, дед пришел домой. Постучал, сказал, что замерз.

— Бабка пустила, — сказала старуха. — Она его сорок лет ждала с войны и с шахты, куда ей было деваться. Он ее первую и выпил. Потом отца. Потом пошло по домам. Кто успел — уехал. Половина деревни зимой ушла пешком до тракта, дошли не все.

— А вы?

— Мне было девять. Меня дед на руках носил. Он ко мне пришел, посмотрел и ушел. — Она пожала плечами. — Не знаю почему. Может, память какая осталась. Может, я тогда болела, кровь плохая была. Тиф у меня был.

— Шестьдесят лет, — сказала Юля. — Вы живете здесь шестьдесят лет с ними.

— Пятьдесят восемь. — Старуха встала, взяла с печи чайник. — Первые годы пряталась. Потом поняла: не тронут. А потом поняла хуже — что они голодные. Что они за дорогу ходят, до тракта, до Кусы. Что в семьдесят третьем в Магнитке пропали двое, и я знала, кто. Вот тогда и стала баню топить.

Она разлила чай.

— Я их не стерегу. Я их кормлю, чем могу. Кто ко мне придет — тот к ним не пойдет дальше. Они у меня рядом сыты — значит, за хребет не сунутся. Так я себе объясняю. Врать не буду, может, и не так.

Костя поставил кружку.

— Мы к вам за другим приехали. Мы что-то унесли.

Старуха впервые за все время выглядела старой.

— Кто из вас открывал дверь?

— Никто.

— Кто отвечал?

Тишина.

— Я, — сказала Юля. — Я сказала «я знаю». Вслух.

— Ну вот. — Старуха вздохнула. — В баню они не войдут. А голос — это не они входят, это ты выходишь. Чуть-чуть, на слово. Они теперь тебя слышат.

— Что делать?

— Есть один способ. Он плохой.

За окном темнело. Старуха достала из-под лавки лом, керосиновую лампу и связку старых, черных от смазки ключей.

— Штольню в шестьдесят первом завалили взрывом. Не всю. Там есть второй ход, вентиляционный, через него они и вышли. Он закрыт решеткой, я ее каждый год смотрю. — Она положила ключи на стол. — Они привязаны к дырке в земле, как собака к будке. Можно перерезать цепь. Только внутрь надо войти.

— И что там?

— То, что их сделало. Не они — оно. — Старуха посмотрела на Костю. — Вы думаете, вампиры — это которые кусаются. Нет, милый. Кусаются — это дедушка мой, ему просто есть хочется. А там, внизу, — то, что придумало голод как способ жить.

Юля поняла, что дрожит.

— Почему вы сами туда не пошли за пятьдесят восемь лет?

— Ходила. — Старуха закатала рукав.

На предплечье, от запястья до локтя, кожа была сизой, гладкой, без волос, как старый шрам от ожога. И под ней что-то очень медленно двигалось.

— Дошла до третьего поворота. Оно со мной поговорило. — Она опустила рукав. — Я вернулась и с тех пор топлю баню. Вот и весь мой подвиг.

Костя и Юля переглянулись. Он взял ключи.

— Пойдем утром, — сказал он. — Днем.

— Днем, ночью — там разницы нет, — сказала старуха. — Но идите утром. Утром вам самим легче.

Она постелила им в бане.

Ночью пришли снова. На этот раз голосов было два, и они не притворялись.

— Юля, — сказал первый, взрослый мужской, с шахтерской хрипотцой. — Ты завтра под землю собралась.

— Не ходи, — сказал второй, помоложе. — Мы тебя тут встретим, по-хорошему. Быстро. Ты даже не заметишь.

Костя держал ее за руку так, что потом остались синяки.

— А если пойдешь, — продолжил первый почти ласково, — оно тебя отпустит. Оно всегда одного отпускает. Спроси у бабки, почему она живая. Спроси, кто с ней в тот раз пошел.

Шаги ушли под утро.

Юля лежала с открытыми глазами и думала о стене с фотографиями. О том, что там были в основном одиночные снимки. И о том, что в самом углу, у косяка, висела маленькая черно-белая карточка: девочка лет девяти и мальчик чуть постарше, оба щурятся, оба держат одну корзинку на двоих.

Мальчика она на других фотографиях не видела.

Хребет. Часть третья

Утром был иней.

Старуха вышла провожать до калитки, в телогрейке поверх халата. Сунула Юле в карман что-то твердое, завернутое в тряпицу.

— Не смотри сейчас. Понадобится — поймешь.

— Кто с вами ходил? — спросила Юля.

Старуха отвернулась к забору.

— Брат. Володя. Ему было двенадцать.

— Он остался там?

— Он вышел. — Она поправила платок. — Через полгода. Постучал, сказал, что замерз. — Пауза. — Я не пустила.

Она пошла к дому и уже с крыльца, не оборачиваясь, сказала:

— Оно предложит вам выбрать. Не выбирайте. Что бы оно ни говорило — не выбирайте. Это единственное, чего оно не умеет: брать само.

Вход был в километре, в распадке, заросшем ольхой. Бетонный портал, просевший на один бок, решетка из арматуры, замок размером с кулак, заваренный и снова прорезанный десятки раз. Старухина работа за полвека — видно было по слоям.

Костя открыл замок третьим ключом.

Изнутри пахнуло не сыростью, а сухим и теплым. Как из печи, которую топили вчера.

— Это неправильно, — сказал он. — Там должно быть плюс четыре и вода.

— Да.

Они спустились.

Первые двести метров штрек шел ровно, крепь стояла, под ногами хрустел щебень и битое стекло от старых ламп. Фонари брали хорошо. Юля считала шаги, чтобы не думать.

На первом повороте лежал рюкзак. Оранжевый, выцветший, аккуратно прислоненный к стене, будто хозяин отошел на минуту. Костя не стал его трогать.

На втором повороте рюкзаков было четыре.

— Они их сюда сносят? — спросила Юля.

— Или люди сами доносят до этого места, — сказал Костя.

Третий поворот они узнали сразу. Воздух стал плотным, как вода, и в нем возник звук — не эхо, не капель. Дыхание. Очень большое и очень медленное, один вдох примерно на двадцать секунд.

И оно заговорило.

Не голосом. Юля потом не могла объяснить: слова просто оказывались в голове уже понятыми, как будто она их сама вспомнила.

«ВЫ ПРИШЛИ ВДВОЕМ. ЭТО РЕДКО.»

Костя остановился.

— Что ты такое?

«Я ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ, КОГДА ЗДЕСЬ КОНЧИЛАСЬ РУДА. Я ГОЛОД БЕЗ ТЕЛА. МНЕ НУЖНЫ РУКИ И НОГИ, И Я ИХ БЕРУ ВЗАЙМЫ.»

— Двенадцать человек.

«ДВЕНАДЦАТЬ ПАР РУК. ОНИ ИСТРЕПАЛИСЬ. ОНИ ХОДЯТ ВСЕ ХУЖЕ, И СТАРУХА КОРМИТ ИХ КАШЕЙ ИЗ ПРОХОЖИХ. МНЕ НУЖНЫ НОВЫЕ.»

Юля почувствовала, как в кармане нагревается тряпичный сверток.

— Ты не можешь нас взять, — сказала она. — Иначе бы уже взяло. У калитки, в бане, в маршрутке. Ты тридцать дней ходило за нами по Челябинску и не взяло.

Дыхание сбилось. На одном вдохе.

«Я БЕРУ ТО, ЧТО ОТДАЮТ.»

— Значит, тебе надо, чтобы мы согласились.

«МНЕ НАДО, ЧТОБЫ ОДИН ОТДАЛ ДРУГОГО.»

Вот оно.

«ТАК БЫЛО ВСЕГДА. ДВОЕ ВХОДЯТ, ОДИН ВЫХОДИТ И ЖИВЕТ ДОЛГО. ТАК ВЫШЛА ДЕВОЧКА В ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРОМ. ТАК ВЫШЕЛ ЧЕЛОВЕК В ОРАНЖЕВОЙ КУРТКЕ, ОН ДОШЕЛ ДО ТРАКТА И УМЕР ЧЕРЕЗ ГОД ОТ СЕРДЦА, НО ОН ВЫШЕЛ. ВЫБЕРИ, ЮЛЯ. ИЛИ ВЫБЕРИ, КОНСТАНТИН. МНЕ ВСЕ РАВНО КТО.»

Костя открыл рот.

Юля поняла, что он сейчас скажет, и поняла, что он скажет это искренне, и что именно поэтому этого нельзя допустить.

Она зажала ему рот ладонью — второй раз за месяц, тем же движением.

— Молчи.

«ОН ХОЧЕТ СКАЗАТЬ ТЕБЯ. ИЛИ СЕБЯ. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ ЭТО СЛОВО.»

— Я знаю.

Она достала сверток. Внутри была фотография — та самая, маленькая, черно-белая: девочка и мальчик с одной корзинкой. На обороте карандашом, детской рукой: «Валя и Володя, 1959».

И еще что-то тяжелое, завернутое отдельно. Восьмигранный кусок кварца с медной прожилкой. Обычный камень из штольни.

«ОНА ОТДАЛА ТЕБЕ БРАТА. ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ.»

— Это значит, что она помнит, как его звали, — сказала Юля. — А ты — нет. Ты не знаешь ни одного имени. Ты всю дорогу говоришь «человек в оранжевой куртке».

Дыхание остановилось совсем.

Юля шагнула вперед, в темноту за пределами света фонаря, и положила фотографию на щебень.

— Валентина Никифоровна Шатунова передает своему брату Владимиру, — сказала она громко, и голос не дрожал, потому что дрожать было уже поздно. — Что не пустила его в дом в шестьдесят втором году. И что была не права. И что дверь открыта.

Тишина.

А потом далеко, в глубине, в третьем или четвертом штреке, кто-то заплакал. Тонко, по-детски, взахлеб — так плачут, когда наконец разрешили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.