Кровь и слёзы: Часть I

Пролог: Белая кость

— By'l butarur'us jam'an. Arsl'an, ke'l e's'uruha! — кричал старик на одном из горных наречий. Повторил по-романски. — Это плохо кончится. Арслан, приди в разум твой, не поздно ещё. Резня не вернёт родных наших.

Рыхлые тучи стянули арканом молодой месяц, и сквозь их дырявое покрывало едва проглядывали звёзды над Митридатовыми пиками. Чёрное вдовье небо скупыми слезами рыдало над соснами. Арслан глядел в одинокую темень леса. Его лошадь фыркнула. Рядом на гнедом коне сидел недовольный старый тимарлик.

— Eru akuraru ne'ha, dos' ulu? — спросил парень. — Ты говоришь на языке их, Шибан. Вижу, усомнить желаешь не меня, но нас.

Среди густого леса собралось две сотни всадников — сипары с их тимарликами. Старик кивнул.

— Говорю. Каждый поймёт пусть речь! Эти люди не Абодат, дитя моё. Война прошлая кончилась кровью. Я знаю лучше вас, дети, — он оглянулся на войско сипаров. Все они были юные отпрыски кланов. Все они не знали войны. — Я похоронил сыновей моих. Получил только слёзы жён моих за это. А вы похороните ли сыновей ваших?

Они молчали. Тимарлик с упрёком посмотрел на Арслана, но глаза того пылали всё той же волчьей злобой. Он напряжённо вглядывался в светлое пятно среди крон деревьев. Город Анна пылал жизнью. Не знал ни голода, ни страха. Многие годы там не ходила нога разорителя. Кулаки Арслана сжались. Задували последние холодные ветра отступившей весны. От дуновений края его чадры вздымались. Лицо скрывалось за никабом, как у молодой девушки. Глаза покраснели.

— Народ их принёс много бед на землю нашу. Абодат, шавка послушная, заплатит за дела его… Я смою оскорбления кровью. Скажи, старик, прятаться женщиной сколько дней буду ли? Жизнь целую до смерти в позоре, в сожалениях?

Слог Арслана распевался подобно горным наречиям. Он разводил слипшиеся звуки, будто расчёсывал их.

— Ты омоешь оскорбления кровью невинных!

— Я знаю, Шибан… — взгляд юноши смягчился. Прямая спина слегка покосилась. Он вздохнул. — В речах твоих много мудрости. Ты служил отцу честно. Ты прятал меня от Абодата людей. Я понимаю страхи твои, но ты пойми меня. Тиран дышит — мы не живём. Мы все. Он убивает всех: не верит человеку — убивает. Абодата люди найдут нас — что будет? Сожгут деревню, вырежут детей как овец больных, увезут женщин в рабство. Ку'д 'айлар шепчут нам путь правильный.

Арслан хлопнул старика по спине, а затем проехал чуть вперёд, повернувшись к войску. Он стянул с головы никаб, явив чернявое бледное лицо. Острые скулы выступали над впалыми щёками, густые брови нависали над глазами. Сухие губы потрескались, и буйный ветер водил чёрные кудри вдоль широких плеч. Он поднял руку.

— Лес кончается там, где живут простые люди. Они нам не враги. Смерти их мы не ищем. Но солдаты среди них — они пришли на землю нашу с оружием. Они умрут. А вместе с ними — Абодат.

Арслан достал из подсумка свёрнутый лист бумаги. Он поднёс фонарь так, чтобы все увидели гербовую печать Абодата — пёстропёрый павлин — на сургуче.

— Я держу письмо сестры. Он в городе! Развлекается со шлюхами, пьёт вино, живёт наслаждением, а братьев ваших люди его душат в подвалах Гучартана. Он думает: Жетыжер его!

Юноша надел никаб обратно и поднял лошадь на дыбы.

— Даю клятву кровью предков наших: не сниму покрывала, пока Абодат Жестокий не умрёт от меча нашего.

Арслан взревел. Воины вторили ему. Гул наполнил лес: послышалось ржание коней, и даже сосны тревожно зашуршали. Копья забили по земле, среди нечленораздельного воя двух сотен всадников поднялись возгласы, которые постепенно подхватило войско. Воины скандировали имя рода Арслана:

— То'ленгит! То'ленгит! То'ленгит!

Они призывали вождя отдать приказ. Он ударил шпорами, потянув за уздечку. Его лошадь развернулась. Арслан обнажил саблю, и стук копыт потряс лес. Орда устремилась сквозь толщу деревьев вниз, по склонам холмов; она неслась неукротимой лавиной, рвясь обрушиться на деревянные хибары горожан. Среди войска больше не было людей. Они слились в единое пятно, которое становилось больше и больше по мере приближения. Не видно было отдельного воина, а только пугающую жуткую массу железа, сверкавшего в редких проблесках лунного света. И как вестник погибели, вперёд разносился гул их совместного клича:

— То'ленгит! То'ленгит! То'ленгит! — кричали они в ритме стука копыт.

Люди сперва удивились, когда земля затряслась под ногами. Затем испугались, решив, что это оползень. Наконец горожане обомлели, когда из толщи воющих деревьев показались они. Как ушат воды, внезапное осознание накатило, когда орда вырвалась на свет городских огней. Они были будто потоп, дикое течение разлившейся реки. Они бросились по главной улице. Люди прыгали в сторону. Кто поумнее — бежал домой, прятал детей и драгоценности, иные стояли как зачарованные, точно в ступоре, не веря в происходящее.

Нападающие что-то кричали, что-то спрашивали. Это было похоже на представление, словно актёры в праздник нарядились разбойниками. Игрушечные всадники и выдуманный язык. В ушах ещё звучала праздничная музыка Венчания, хотя она давно умолкла. Вдруг из толпы полетел камень в сторону пришельцев, и звонкий удар раздался по улице. И тогда ритмичный стук копыт сбился в непоследовательный, то тихий, то чересчур громкий плач. Визжала женщина, держа в руках окровавленную голову мужа. Крики раздались отовсюду. Шествие очень скоро переросло в бойню

Рыцарь из Карп

Глава 1

Сегодня, в первые мгновения лета, был день особый. Магистр Тадеуш, капеллан монастыря, вёл молодых послушников к храмине. Каждые три года он забирал мальчиков и взбирался с ними на Митридатовы пики, но не теперь. До испытаний оставался год. На заутрене капитан Громыслав явился в приют, за дверями капельника они долго общались с Тадеушем, пока послушники читали молитвы за упокой перед ликом Святого патра Воложбы. Ещё до завтрака капеллан вызвал мальчишек. Их было мало, поэтому вызвал и тех, кто считал, что готов к паломничеству. Единственным таким оказался Родерик.

До рассвета, отведав хлеб с солью, они вышли из крепости на дорогу Слёз и шли без привалов многие часы, пока пасмурное утро не опустилось на горы. Серое небо закрывало солнце, а в долине встал густой туман. Родерик, худой мальчуган с каштановыми вьющимися волосами, поднимался к храмине. Узкая тропинка виляла под ногами, сырой ветер бил в лицо. Он был младше других. Только месяц назад ему стукнуло одиннадцать. С большим трудом он взбирался по хребту: ноги болели, спину ломило. Но шёл он молча, не жалуясь.

— Не отставай, Родя! — прикрикнул Индро, дожидаясь на высоком, покатом камне.

Мальчик зашевелил ногами, но вряд ли ускорился. Он чувствовал суровый взгляд старшего, от злости по коже забегали мурашки. На подходах к камню Индро, уже совсем нетерпеливый, отвесил оплеуху, за шиворот дотянул Родерика на вершину.

— Иди жри, — процедил он.

Родерик поднял взгляд. На широкой площадке была разложена поляна. Тадеуш стоял вдалеке, рассматривая Митридатов удел, остальные ели. В нос ударил запах перловки. Мальчик не любил её, но сейчас в желудке заурчало.

— Ещё долго идти, садись у кремки — отогрейся, — крикнул Семён, крупный мальчик лет четырнадцати.

Ноги казались деревянными от напряжения. Родерик прошагал вперёд, бренча сумкой, и сел напротив костра. Ляжки приятно заныли, даже холодный камень под задницей не умалял радости. Он с выдохом скинул с плеч сумку. Позвонки прохрустели.

— Что за киб сегодня? — спросил он у Сёмы.

От чугунной кибиски исходил приятный дымок, дрова трещали, нагревая камни, уложенные вокруг кострища.

— Похлёбка, — ответил Ванек, самый рослый из всех.

Другой мальчик, Иваш, поднялся и стянул крышку. В небо повалил толстый столб пара, разнесся аромат мясной похлёбки.

— М-м, — принюхался он, зачерпнув деревянной миской. — Кому добавки?

— Мне, — поднял руку Индро.

Но не успел тот взять киб, как его отбил Ванек. Миску он забрал себе, следующую отдал Сёме, затем Индро, Ивашу и так до самого последнего — Родерика. Наконец похлёбка была роздана, и остатки супа шкворчали на дне кибиски. Родя достал ложку из сумки, от голода слюна заполонила рот.

— Куда? — грозно глянул Ванек. — Молитва…

— Па́трор про ки́бо эге́ре гра́ти даме́сер1[1], — произнёс Родерик на высоком лирике, только после этих слов наставники разрешали есть.

Мальчик не знал, что оно значит, но с радостью принялся уплетать еду. Приютские называли её кибом, потому что наставники называли так же. Крупа жевалась как передержанное сало, мясо было постным, пресноватым, но даже так казалось даром после долгого подъёма на хребет. Влажный ветер беспощадно дул в спину. Костёр шумно извивался под его напором. Но было хорошо. Куда лучше, чем на улицах Анны. Родя надкусил головку лука, раскрошил в суп ломоть хлеба.

— Эй, — услышал он.

Ванек глядел на мальчика. Светлые глаза упёрлись в него, будто собирались прожечь дыру в черепе. Старший положил свою порцию.

— Давай, мелкий, — начал он, задрав подбородок, — рассказывай.

Родерик напрягся. Он проглотил еду, спросил:

— Что?

— Зачем пошёл с нами?

Родерик покосился на послушников. Все смотрели на него. Лицо Ванека становилось суровым. В горле встал ком.

— Капля тебя больше не спасёт, — кивнул Иваш на капеллана вдалеке. — Воды в рот набрал? С тобой говорят, Родя!

— Послушай, тирка, — продолжил Ванек, — ты тут новенький. Ничего не знаешь. В курсе, что мы вообще идём и куда?

Родерик покачал головой. Ванек тяжело вздохнул, и сквозь зубы сплюнул себе под ноги.

— Понятно, — заключил он. — Тогда как тупому объясню. Добраться к храмине только первая пробка, ещё две. Старики называют это испытаниями. Ты читать не умеешь, так что про тривию забудь. Остаётся только пу́гна2[2]. Это пробка доблестью. Я, — парень ткнул себя в грудь указательным и средним пальцами, — он, и он, и Сёмка, и Индро — и остальные будем драться. Лучших в орден Святого Гордия. А остальных мыть полы в храмине да с бабами псалмы наперивать, пока из гузна кишка не выпадет — и ты тут первый в очереди! Всё ясно?

Родерик продолжал молчать. Не понимал он, что сказать, а за честный ответ отхватил бы по лицу.

— Короче, что бы тебе в галушу ни ударило. Печень сегодня размесят в кашу, — хрюкнув, Ванек сплюнул в костёр.

Родерик посмотрел на Сёму. Тот лишь удручённо кивнул.

— Ты ведь хотел рыцарем стать, Родя?— с жалостью начал Семён.

— Да… — ответил мальчик.

— Рыбой стать… — усмехнулся Индро, жуя перловку. — Что ещё удумал, тирка?

— Только шестеро станут рыцарями, — сказал Семён. — Остальных либо в архонат, либо в монахи.

— Родя, тебя тут всякий пугнёт и не запыхается, — встрял Индро. — Ты галушой-то своей думал? Капля говорит, я стульт3[3], а ты и вовсе безмозглый!

— Ну кончай, Индро, — ответил Семён, — Родя ещё протиснется в хоны, как Балемон.

— Что значит «протиснется»?

Чуть поодаль от остальных, на большом камне, вразвалку сидел белокурый длинноволосый юноша, тонкий как спичка. В руках он держал пыльную книжку, от которой не оторвался даже для того, чтобы взобраться на горы.

— То и значит, Балемон.

— Архонат — не отстойник для неумёх, вроде вас, — захлопнул книгу Балемон. — Чтобы стать неофитом ордена, надо осилить три свободных искусства. Герметика, философия, живопись — тонкое, праздное и точное. А этот, — с презрением глянул он на Родерика, — даже свой причиндал ровно не нарисует. Никто из вас, stulta vulgna4[4], не пройдёт в священные стены Дворца искусств!

— Что сказал? — вскочил на ноги Иваш.

— Что слышал! — поднялся вслед и Балемон. — Pugna strenoluo, stult5[5]! Или всю жизнь будешь протирать харчки!

— Я тебе щас протру галушу, тварь! — начал уже задирать рукава Иваш, как прозвучал громогласный крик Ванека.

— А ну притихли! Оба сели! Слушай сюда, тирка, — обратился он к Родерику. — Как придём, ты, умоляешь каплю зачислить в монахи. Не то пеняй на себя.

Родерик продолжал молчать. Его ноздри расширились. Он изо всех сил сдерживался, чтоб случайно не огрызнуться. Пальцы его крепко сжались на деревянных бортиках миски. Вдруг Родерик схватил ложку и запульнул ею промеж глаз Ванека. Она звонко стукнулась о лоб, размозжив во все стороны налипший бульон.

— Я буду рыцарем! — яростно ответил Родерик.

Внезапно земля ушла из-под ног. Мальчик обернулся и увидел Иваша, который, как котёнка, под плечи поднял его.

— Вот сука! — выругался Ванек, вытирая лицо. — Мелкота! Только потому что капеллан рядом, — показал он пальцем назад, — я тебе не разобью этой ложкой нос. Мне плевать, что хочешь: сказал — значит будешь.

— С бабами в книжках копаться, — засмеялся Иваш.

Раздался приглушённый смех. Ванек тоже заулыбался.

— Чёрт, может и мне в монахи?

— Да они там страшные как мои яйца, — послышался голос Индро. — И такие же сморщенные!

Тихий смех перерос во всеобщий хохот. Даже Балемон смеялся. Родя дёргал ногами, пытаясь отцепиться, но крепкие руки однокашника держали его легко, как бурдюк молока. Тогда мальчик дёрнул головой, влепив затылок в челюсть Иваша. Тот отпрянул, Родя приземлился на ноги.

— Пошёл в гузно! — крикнул он Ванеку.

Засучив рукава, старший пошёл на него. Родя готовился бежать, кружить вокруг него, как резкая боль в ушах подкосила ноги. Оглушительным звуком голос капеллана раздался позади Ванека. Послушники попадали, заткнув перепонки пальцами.

— Quna hic evenit, Vanek? 6[6] — сказал Тадеуш.

Звон прекратился. Слова капеллана звучали сурово, но хотя бы не оглушительно. Родя поднялся, в глазах до сих пор троилось.

— Ignosce egmi, magistra7[7], — Ванек почтительно встал на колено.

— Exempla novisor es debetes. Tus futura equita Ordine Sanctes Gordie — proinde tusmi gere! Vasanar collige, discedemeser.8[8]

Ванек поднялся во весь свой огромный рост и басом прикрикнул:

— Привал окончен, деваньки! Подтираем гузна, собираем поляну и выходим!

Как он и сказал, послушники вышли со стоянки. Вскоре покатая площадка закончилась, и они снова выходили на узкую тропинку. Полосой отряд двигался вдоль хребтов следующие три часа. Солнце возвышалось над ними, когда на горизонте мелькнула белокаменная постройка. «Храмина!» — подумал Родерик, вытирая струи пота со лба. Хребет тут перестал уходить вверх, и к постройке лежала прямая, хоть и ухабистая, дорога.

Ветер дул особенно сильно. Очередной порыв покачнул мальчика, ноги подкосились, и перед глазами встало серое круто уходящее вниз полотно. Жар ударил в голову, уши заложило. Родя чувствовал, как падает, горная твердь стремительно приближалась, как вдруг плащ стянул плечи, зажал горло. Сумка звучно стукнулась в спину, миски с ложками выпали, со звоном отбились от камней и покатились вниз. Ванек, шедший позади всех, успел схватить Родю. Он резко подтянул его к себе. Задыхаясь, Родя упал на колени, руки тряслись. С трепетом он смотрел на склон хребта. Снег осел налётом, как ржавчина на топоре. Сухие ветки пробивались местами, а кроме них — ничего. Только бескрайнее небо и холодная зелень долины.

— Спасибо… — промолвил Родерик, глотая разреженный сырой воздух.

Свист ветра заглушал все мысли. Дыхание теперь казалось отчего-то сладким, как сироп. Он повернулся, чтобы повторить благодарность, но получил кулаком под затылок.

— Даже посуду не сберёг, — гневно сказал Ванек. — Идиот…

Парень зашагал дальше. Родя пошёл следом. Спустя время, они уже входили в ворота.

Храмина поражала высотой стен. Сбоку фигура здания напоминала четырёхугольник, хотя вблизи Родерик и рассмотрел, что от каждого угла выходила широкая многогранная башня. Одна из башен смотрела прямо на них. Она представляла собой фасад храмины, и в передней её грани была громадная дверь из дубовых досок, обитых железными прутьями. От двух соседних сторон отходили стены храмины, усыпанные тремя рядами застеклённых окон. Три другие башни возвышались над пропастью и казались до того огромными, что Родерик сжался под всем их многовековым величием. С жутким скрипом отворились деревянные ворота, когда Тадеуш помахал часовым на стенах. Воздух повалил в спины послушникам. Храм будто бы пытался всосать в себя мальчиков, пожрать их подобно древнему чудовищу, что раньше жило на этих хребтах. Из темноты храмины возникли сгорбленные фигуры.

— Intra, fratremi Tadeus9[9], — послышалось изнутри.

Капеллан шагнул в тёмное помещение, и за ним — послушники. Когда Родерик перешагнул через высокий порог, ворота, словно под дуновением ветра, захлопнулись, и помещение наполнилось ярким светом. Они оказались в широком коридоре со множеством дверей и окон. Узорчатые арки тянулись по стенам, у самого потолка разделяясь на две дуги. На нижней восседало чудовище из самого Ужаса мира. А верхняя разделяла потолок, исписанный сюжетами. Узоры на пилястрах собирались то в образы демонических тварей, то в лики святых демоноборцев, и каждая дверь знаменовалась надписями.

Тёмные сгорбленные фигуры обратились в пожилых мужчин. Они радостно поприветствовали Тадеуша, а самый старый из них заключил капеллана в объятия. Все они носили чёрные мантии с атласной каймой, обрамляющей рукава и воротник. У Тадеуша кайма была пурпурной, а у стариков — тёмно-зелёная. После недолгого разговора Тадеуш протянул руку, указывая на послушников, и громко сказал:

— Ecce turmi, magistremi Nellod!10[10]

— Pauc, — заметил их седой лысый дед, поглаживая морщинистый подбородок, — Sed robustiser videm! Preterea… 11[11]

Старик указал тростью в Родерика. В этот момент Ванек повернулся к мальчику и всем видом потребовал, чтобы тот что-то сказал.

— Он тут недавно, — ответил мастер Тадеуш. — Я говорил вам про него.

— А, это тот городской воришка? Рановато он решился на испытания. Ну да ничего, пойдёт в монахи.

Сердце Родерика сжалось. От злости и робости в груди стало горячо. «Не пойду!» — подумал он.

— Одна морока с этим князем, — начал другой высокий и тощий дед. — А когда приедет… Ой, совсем беда! Сколько этому мальчику, Тадеуш? В окрестностях перевелись сироты?

— Никто больше не вызвался, мастер Никодим. Ванек! — обратился он к старшему послушнику. В голосе при этом заиграли строгие нотки. — Тащи наших в приходские спальни, в конце коридора. Ты, Родерик, останься.

Серые глаза капеллана уставились прямо на мальчика, совсем как в тот день на рынке. Родерику даже показалось, что Тадеуш прочитал его мысли. Послушники дисциплинированно зашагали к приходне, а Родерик врос в землю, не решаясь двинуться. Он был уверен в том, что сейчас его прогонят. Когда последний сирота скрылся за дальней дверью, капеллан начал:

— Для тебя испытания закончены. Ты зачислен в монахи.

— Очень жаль такое говорить, — продолжил Неллод. — Но ты не выдержишь ритуалы, хотя мы и ценим твою храбрость. Далеко не всякий вызвался бы пройти столь тяжёлый путь, да в твоих летах! Тем не менее пора принять волю Святых Отцов.

— Пойдём со мной, — протянул костлявую руку третий старик.

Родерик смерил взглядом его тонкие кривые пальцы. Он внимательно смотрел на эту дряхлую старческую руку и видел все мельчайшие детали. Он видел пыль старых книг, чувствовал, как от неё воняет мертвечиной и травами. Родерик не хотел до самой смерти чахнуть среди кусков пергамента и трупов. И отчаянно искал спасение. Думал, как ему уклониться, сбежать от этого дьявольского отростка.

— Нет! — вскричал мальчик. — Я хочу стать рыцарем!

Мужчины застыли от изумления. Только Тадеуш был хладнокровен.

— Путь в рыцари один, — указал он на гостевые спальни. — Одолеть в честной схватке хотя бы шестерых.

— А я попытаюсь! — ответил Родерик и показал язык капеллану.

Мальчик гордо стукнул кулаком в бедро Тадеушу и побежал к приходне.

— Постой, Родерик! — раздался позади приказ Тадеуша.

Но мальчик уже не хотел поворачиваться, как любой непослушный ребёнок. Он бы так и убежал, но на второе, более грубое требование Родерик остановился и нехотя повернулся к старикам. Неллод, тяжело дыша, нагонял мальчика. Он взял его под плечо и повёл обратно:

— Послушай, Родя! Я знаю, что несправедливо лишать тебя шанса, но испытания не так легки. Твои старшие братья готовились к ним годами. Ты не выдержишь. Эх, был бы ты старше и судьба была бы более благосклонна!

— Я должен стать рыцарем, — ответил Родерик. — Вы не понимаете, мастер.

— Не может ли он попробовать вновь, через пару-тройку лет? — спросил Никодим.

— Нет, — резко ответил Тадеуш. — Это ритуал и нарушить его нельзя!

— Tunc vada tu. Nan sic — sed probationor monacha esbit.12[12]

— Tu pauca menser asilo. Probationaler tumi necabiter,13[13] — ответил Тадеуш.

— На самом деле, — вмешался третий старик, который до того почти не говорил. Сам он скрывался за капюшоном своей рясы и держался в стороне, но теперь обнажил лысый, покрытый татуировками череп, — он может стать рыцарем без испытаний.

— Что за кощунство… — вырвалось из уст капеллана.

Старик жестом велел тому умолкнуть. Он протянул свои костлявые руки к лицу Родерика. Только сейчас мальчик заметил, что тот был полностью слеп. Этот человек смотрел руками. Он ощупал молодого послушника, но теперь от его пальцев пахло не смертью, а надеждой. Старик источал дух мудрости.

— Этот благородный юноша, — продолжил тот, — может стать рыцарем, как того желает.

— Но, брат Нестор… как? — спросил Неллод.

— Согласно древнему ритуалу, рыцарь-командор выбирает себе слугу из числа достойных мальчишек.

Невольно Родерик заулыбался:

— Правда? Он меня выберет?

Вопрос остался без ответа; вместо того капеллан Тадеуш возразил:

— Да-да, мастер Нестор, слышал нечто подобное. Однако вы не учли, мы не военный орден, у нас нет рыцаря-командора!

— Разве? — с удивлением посмотрел куда-то вверх старик.

Лицо Тадеуша исказилось в гримасе то ли боли, то ли отчаяния. Он измученно произнёс себе под нос:

— Филарет… sordida pagan…14[14]

Тогда же и два оставшихся старика задумчиво переглянулись.

— А ведь брат Филарет и правда рыцарь-командор!

— Да… но…

— Это уже дело Родерика, — закончил за них Нестор. — Тадеуш, бери мальчика с собой и отправляйтесь обратно в крепость.

Родерик подбежал к старику Нестору и крепко обнял.

— Спасибо большое, дедушка!

Старик засмеялся, потрепал его каштановые кудри и сказал напоследок:

— Помни, дитя! Коли на рассвете Филарет не объявит тебя оруженосцем, век быть монахом!

Глава 2

Дверь распахнулась. Промёрзшие дощечки свистели, замок дребезжал на ветру, и зимние вихри ворвались в сени избы. На крыльце стоял невысокий мальчик. Снежинки клубились над его головой. Он оглянулся. Округу окутывала белая пелена. Задувала метель, дворик был засыпан, а чуть дальше виднелся выцветший хлев. Погоня отстала. С облегчением мальчик топнул валенками и шагнул внутрь.

В груди колотилось. Родерик отряхнул одежду. От взволнованного дыхания исходил пар, лицо горело. Он всё-таки убежал — ему хотелось обрадоваться, но времени на это не оставалось. Дверь с треском хлопнула. Мальчик стоял перед высоким порогом в избушку. Сырой воздух отдавал резким запахом водки.

— Я дома… — неуверенно сказал он, заходя.

Тишина. Лишь свист раздавался из холодной темноты избы. Замёрзшее окно дрожало на ставнях, тускло освещая нищее убранство. В тени скрывался пустой деревянный стол, на полу лежала табуретка. Ни посуды, ни свечей — даже мыши не бегали под половицами. А на дальней стене, на полочке стояла единственная икона. Мальчик поклонился.

Он подбежал к печке. От глиняных стенок едва ли исходило тепло — она уже почти не грела. Родя посмотрел в топку. Дрова тлели на горке из копоти и пепла, чёрный дымок сквозил к потолку. Одубевшими от мороза пальцами мальчик сбросил с лица шарф, расстегнул стёганую куртку. Из-под полы показались два полена.

— Пожалуйста, горите, брёвнышки, — подсунул он их в очаг, — нам очень надо.

Родя стянул с головы шапку. На мокром лбу проступали испарины. Он поднёс покрасневшие руки к уголькам. Жар приятно обдал кожу, и даже сбитое дыхание успокоилось, как вдруг донёсся кашель. Он не спутал бы его ни с одним другим звуком. Кашель загремел грозой, каждый раскат отдавал трепетом. Беспомощная, тяжёлая тревога сковала сердце.

Мальчик повернулся. Дверь в комнату была открыта. Свет косо падал на изголовье кровати, где укутанная одеялом лежала мама. Тени блестели на мокром лице. Болезненно-бледная кожа содрогалась от приступов чахотки. Она вся исхудала. Не спеша мальчик подошёл и сел на табуретку рядом.