Ангельские Глаза

Глава 1

Ангельские глаза

Той на Суточном дежурстве в реанимации скорой помощи. Привычно борется за жизнь пациентов, Очередной раз возвращает пациента с того света, но чувствует усталость от этой рутины будто высасывает из него жизнь по капле.

Мия у него единственная дочь. Мама Мии погибла в авиакатастрофе и Той воспитывает Мию один, время от времени приезжают бабушки с дедушки помогать по дому.

После тяжёлой смены Той возвращается домой. Он ещё не знает, что этот день изменит его жизнь навсегда.

Сон Тоя прерывается звонком из школы, словно разрезал тишину в квартире как ревущая сирена. Той сонно нехотя посмотрел на экран, а это классный руководитель Мии.

Классный руководитель сообщает, что Мия упала на перемене в обморок и ударилась головой об пол, её забрала скорая помощь.

Сон слетел мгновенно. Страх ледяной иглой впился в позвоночник. Не его пациент. Его дочь.

Той узнал в какую больницу отвезли Мию, и тут же помчался к дочери.

Врывается в палату интенсивной терапии. Берёт руку дочери. Мия лежит без сознания, её глаза закрыты.

Лечащий врач, знакомый Тоя по станции скорой помощи, отводит его в сторону и говорит тихо, глядя не на Тоя, а на показания приборов: «Сотрясения нет, томографию надо делать срочно. Физически она абсолютно здорова».

Той в шоке от услышанного. Он спрашивает врача, насколько серьёзно положение и есть ли шансы на выздоровление.

«Я не могу поставить диагноз без томографии, — отвечает доктор, стараясь сохранять профессиональное спокойствие. — Но обморок просто так не случается. После снимков всё выяснится».

Той кивает, но слова врача не успокаивают его. «Физически здорова» — это звучит как насмешка над аппаратом ИВЛ.

— Что могло вызвать такой глубокий обморок? — спрашивает Той, опираясь о холодный кафель стены. — У неё никогда не было проблем с давлением и сердцем.

Врач снимает очки и трёт переносицу. Он говорит тише, чтобы их не слышали медсёстры: — Той, послушай... Ты реаниматолог, ты сам знаешь статистику. Когда здоровый ребёнок падает без сознания на ровном месте, мы ищем две вещи: скрытую травму или то, что растёт внутри головы. Нам нужно исключить опухоль. Поезжай со скорой в областную больницу. Я предупрежу нейрохирургов, они будут ждать вас.

Слово «опухоль» бьёт Тоя наотмашь. Он сглатывает ком в горле, который мгновенно пересыхает.

В коридоре его перехватывает медсестра с бланком: «Подпишите согласие на экстренную транспортировку». Рука Тоя дрожит так сильно, что подпись получается кривой, почти нечитаемой.

Он выбегает из больницы под вой сирены реанимационного автомобиля, который уже задним ходом подавали к приёмному покою. Той про себя думает. нужно успеть доехать до областной больницы скорее чтобы узнать есть ли опухоль у Мии или нет.

Той заскакивает в салон реанимобиля следом за бригадой. Двери захлопываются с тяжёлым металлическим лязгом, отсекая звуки улицы.

Здесь пахнет озоном, кровью и лекарствами для Тоя уже привычно. Мия лежит на высоких носилках, опутанная проводами датчиков. Её грудь едва заметно поднимается под кислородной маской, и машина срывается с места. Тоя бросает спиной на холодную стенку фургона. Он судорожно хватается за поручень над головой, но его взгляд намертво прикован к кардиомонитору. Зелёная линия рисует ритм жизни дочери, а Той считает каждый удар: «Давай... давай...».

Водитель скорой вдавливает в пол педаль газа, а звуковой сигнал распугивает машины на кольцевой развязке. Фельдшер быстро вводит данные Мии в планшет, не отрывая глаза от монитора.

— Давление падает! — говорит он врачу. — Пульс нитевидный!

Той делает шаг вперёд, его врачебные рефлексы срабатывают быстрее паники. — Я могу помочь? Ввести что-нибудь?

Врач бригады качает головой, даже не глядя на него: — Не мешайте, доктор. Мы теряем её прямо сейчас.

Он хватает со стойки шприц с прозрачным раствором и вонзает иглу в подключичный катетер Мии. Той смотрит на бледное лицо дочери и понимает: это уже не просто обморок. Это агония.

Лекарство действует. Тонкая зелёная линия на мониторе перестаёт плясать и выравнивается, но остаётся опасно низкой.

Врач вытирает тыльной стороной ладони лоб, оставляя на нём красное пятно от ампулы. — Успели... — выдыхает он. — Но она на нитях держится. Если до ворот не довезём...

Той кивает, хотя врач на него не смотрит. Он сжимает холодную руку Мии в своих ладонях, пытаясь согреть её своим теплом. Скорая вылетает на финишную прямую к областному центру, разрывая ночную тишину воем сирены. Впереди уже видны подсвеченные буквы «ОБЛАСТНАЯ КЛИНИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА».

Скорая тормозит прямо у светящихся красными буквами «Приёмный покой». Задние двери распахиваются.

Их уже ждут: каталка, группа врачей в синих костюмах и нейрохирург — седой мужчина с тяжёлым взглядом, который сразу отстраняет фельдшера от носилок. — Что везёте? — коротко бросает он Тою, пока они перекладывают Мию.

Той на секунду теряется, сбиваясь с роли отца на роль коллеги: — Девочка, восемь лет. Обморок в школе, клиническая смерть по дороге. Давление нестабильное. Подозрение на объёмное образование головного мозга...

Нейрохирург кивает, его взгляд становится ещё жёстче. — Везите на КТ. Живо. Отец, ждите здесь, вас позовут.

Каталку увозят за двойные автоматические двери, которые тут же смыкаются за ними. Той остаётся один в ослепительно белом коридоре под гудящими лампами дневного света.

Той медленно сползает по холодной кафельной стене на пол, не чувствуя холода. Время растягивается в бесконечную резину. Он смотрит на мигающую красную лампу над дверями «Компьютерная томография».

Из оцепенения его выводит голос медсестры: — Вы отец Мии? Вас просят к врачу.

Той вскакивает так резко, что кружится голова. Он заходит в ординаторскую. Нейрохирург сидит за столом, перед ним — несколько чёрно-белых снимков, подсвеченных диаскопом. Врач молча указывает Тою на стул и подвигает ему чашку с остывшим чаем.

Той садится. Его руки всё ещё дрожат. — Что там? — спрашивает он, хотя уже знает ответ по лицу врача.

Врач снимает очки и кладёт их на стол. Он смотрит прямо в глаза Тою, не пытаясь смягчить удар.

— Это опухоль, Той. В затылочной доле. Довольно крупная. — Нейрохирург постукивает пальцем по снимку КТ, где белое пятно расползается тёмными щупальцами. — Именно она давит на ствол мозга. Обморок был вызван резким скачком внутричерепного давления.

Той чувствует, как пол уходит из-под ног. «Опухоль... у Мии...» Слово кажется чужим и неправильным.

— Она... она выживет? — голос срывается.

Врач тяжело вздыхает: — С операцией шансы есть. Но это нейроонкология. Риски огромные. Нам нужно ваше письменное согласие на вмешательство. И чем быстрее мы её возьмём на стол, тем лучше. Времени почти нет.

Той смотрит на снимок, но не видит там опухоли. Он видит лишь смерть жены в авиакатастрофе и теперь — ледяную пустоту операционной.

— Я подпишу всё что угодно, — хрипит он, протягивая руку за ручкой. Его пальцы не слушаются. — Делайте что нужно. Спасите её.

Той быстро заполняет бланк и подписывает. — Врач кивает головой, и говорит хорошо. Я распоряжусь чтобы сейчас её готовили к экстренной трепанации. Ждите здесь. Это займёт несколько часов.

Врач выходит, оставляя Тоя одного с тусклым светом лампы и запахом хлорки. Той остаётся сидеть, сжимая в руке ручку, которой только что подписал приговор... или надежду для своей дочери.

Часы в коридоре бьют полночь, но для Тоя время остановилось. Он сидит на жёстком пластиковом стуле уже третий час, механически считая трещины на линолеуме.

Двери операционной внезапно распахиваются. Той вскакивает, роняя куртку. В проёме появляется тот самый нейрохирург. Его медицинская шапочка сдвинута набок, а маска болтается на шее. Он выглядит измождённым, но его глаза спокойны.

— Мы закончили, — говорит он и тяжело прислоняется к косяку. — Удалось удалить почти девяносто восемь процентов объёма. Гистология покажет природу клеток завтра, но визуально это агрессивная форма.

Той пытается вдохнуть, но воздух застревает в горле. — Она... она проснётся?

Врач снимает маску с шеи и вытирает лицо рукой. — Она вышла из наркоза прямо на столе. Реакция зрачков есть. Сейчас её везут в реанимацию. Так как вы коллега, можете зайти к Мии на минуту, только не трогайте её.

Той заходит в реанимационный бокс. В воздухе висит монотонный писк аппаратов. Мия лежит под белой простынёй, её голова полностью забинтована, из-под повязок тянется трубка дренажа.

Но она не спит. Её глаза открыты. Они кажутся огромными на осунувшемся лице. Той делает шаг к кровати и берёт дочь за руку — пальцы Мии слабо, но ощутимо сжимают его ладонь в ответ.

Она пытается что-то сказать, но голосовые связки ещё скованы наркозом. Губы беззвучно шевелятся. Той наклоняется ниже, почти касаясь ухом её рта, и разбирает одно слово:

— Папа...

По щеке Тоя скатывается слеза. Он улыбается сквозь эту слезу, чувствуя, как ледяной ужас последних часов наконец отпускает горло. Она здесь. Она вернулась.

Той договорился чтобы остаётся у кровати до утра, боясь отойти даже на шаг. Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь жалюзи, веки Мии начинают тяжелеть.

Она засыпает — уже обычным, глубоким сном выздоравливающего человека, а не провалом в кому. Мониторы выводят ровные, спокойные линии.

В палату заходит медсестра со штативом для капельницы и шприцами. Она улыбается Тою: — Доброе утро. Показатели отличные, критический период миновал. Сейчас сделаем обезболивающее, пусть отдыхает.

Той кивает, но с места не двигается. Он смотрит на бледное лицо дочери и впервые за ночь позволяет себе подумать о будущем. Опухоль удалена, но врач сказал про гистологию. Той достаёт телефон и видит десяток пропущенных от родителей и сообщений в рабочем чате. Впереди долгий путь, но главное — она дышит сама.

К обеду Мия снова приходит в себя. Жар спал, и она выглядит гораздо спокойнее.

Той сидит на стуле у окна и пытается составить отчёт для станции скорой помощи, объясняя своё внезапное исчезновение с дежурства «семейными обстоятельствами». Рука не слушается, буквы расплываются.

Вдруг он слышит шорох простыней. Той поднимает глаза. Мия смотрит на него осмысленно, без пугающей пустоты, что была ночью.

— Пап... — голос звучит хрипло, но чётко. — А мы мультики сегодня посмотрим?

На глазах Тоя снова наворачиваются слёзы, но теперь это слёзы облегчения. Он откладывает телефон и улыбается дочери: — Конечно, котёнок. Мы посмотрим всё, что ты захочешь.

Но мне надо съездить по делам, когда вернусь будем смотреть.

На следующий день в палату заходит лечащий врач с пухлой историей болезни. Он просит Тоя выйти в коридор для серьёзного разговора.

Врач протягивает ему распечатку результатов гистологии и объясняет: — Мы получили анализы удалённых тканей. Это астроцитома высокой степени злокачественности.

Той чувствует, как земля уходит из-под ног — это самый агрессивный вид опухоли мозга.

— Но ведь вы её вырезали... — голос подводит его. — Вы сказали, что почти всё убрали.

— Операцией мы сняли давление на мозг, но микрочастицы клеток могли остаться, — говорит доктор мягко, но прямо. — Без дальнейшего лечения рецидив неизбежен, счёт идёт на недели. Ей срочно нужно начинать лучевую терапию и химиотерапию.

Той стоит в коридоре, сжимая в руках распечатку с диагнозом. Слова «неизбежен» звенят в голове.

— Сколько... сколько у нас времени на подготовку? — хрипло спрашивает он.

— Мы уже подготовили койко-место в профильном центре, — врач кладёт руку ему на плечо. — Нейрохирурги сделали чудо, Той. Но теперь начинается настоящая война за каждый день её жизни. Вам нужно подписать ещё одно согласие. На протокол химиотерапии. Он очень жёсткий для детского организма.

Той кивает, возвращаясь в палату. Мия как раз доедает больничную запеканку и выглядит почти здоровой. У него не хватает духу сказать ей прямо сейчас, что самое страшное впереди. Вместо этого он выдавливает улыбку: — Ну что, боец? Готова переехать в другую больницу? Там палаты больше, и балкон есть.

Мия кивает, но её взгляд цепляется за лицо отца. Она слишком хорошо знает его после лет работы на скорой — этот напряжённый подбородок и искусственную улыбку не обмануть.

— Ты опять плачешь? Только изнутри? — тихо спрашивает она.

Той вздрагивает. Он быстро вытирает уголок глаза рукавом рубашки. — Просто соринка в глаз попала, когда я твою запеканку увидел. Страшная вещь.

Мия слабо усмехается, но тут же морщится от боли в забинтованной голове.

В палату входят два санитара с каталкой для транспортировки. Той берёт рюкзак дочери. Когда они выезжают из отделения нейрохирургии, Мия крепко сжимает его руку: — Папа, мы ведь победили её, да?

У Тоя перехватывает дыхание. Он смотрит на дочь и твёрдо отвечает: — Да. Победили. Теперь просто добьём остатки.

Новая больница встречает их стерильным запахом онкологии и тихими, бледными детьми в коридорах. Мию определяют в одноместную палату с огромным окном во всю стену.

Вечером, когда медсестра ставит первый, «тестовый» кубик химии через порт-систему на груди, Той видит, как меняется лицо дочери. Румянец исчезает, сменяясь восковой бледностью.

— Пап... меня тошнит, — шепчет Мия, судорожно хватая протянутую санитаркой утку.

Той держит её волосы, чувствуя абсолютное бессилие. Он спас её от ножа хирурга, но теперь смотрел, как невидимый яд медленно выжигает болезнь изнутри, забирая силы его ребёнка. Когда приступ рвоты проходит, Мия обессиленно откидывается на подушки и закрывает глаза. Она засыпает мгновенно, а Той остаётся сидеть рядом, слушая мерный писк инфузомата, отсчитывающего капли яда.

Ночь проходит тяжело. Химия бьёт по организму: у Мии поднимается температура, и она то дрожит под ледяной простыней, то скидывает одеяло.

Той не спит ни минуты. Он меняет компрессы на лбу дочери и следит за капельницей. Под утро лихорадка отступает. Мия открывает глаза — они кажутся тусклыми и какими-то старыми.

— Доброе утро, принцесса, — тихо говорит Той, боясь разбудить её снова.

Мия медленно поворачивает голову. Она долго смотрит в потолок, а потом переводит взгляд на отца. — Пап... мои волосы, — сипло говорит она. — Они все на подушке остались.

Той замирает. Его сердце пропускает удар. Он осторожно приподнимает край подушки — тёмные пряди действительно покрывали белую наволочку тонким слоем. Наступила первая жертва протокола.

Той сглатывает ком в горле, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он осторожно собирает пряди с подушки в ладонь.

— Это ничего, — говорит он как можно ровнее. — Просто твоя голова решила немного похудеть к лету. Станешь лёгкой, как пёрышко.

Мия смотрит на его руку, полную её волос. В её глазах нет слёз — только звенящая пустота. Она медленно поднимает дрожащую руку и касается своей головы. Пальцы натыкаются на колючий ёжик там, где ещё вчера была густая коса.

Она закрывает лицо руками и начинает беззвучно трястись. Той отбрасывает волосы на тумбочку, ложится рядом прямо поверх больничного одеяла и крепко обнимает дочь, укрывая их обоих от всего мира.

Той гладит Мию по спине, пока её беззвучные рыдания не стихают, сменяясь редкими всхлипами. Он понимает: жалость сейчас убьёт её.

Той отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза, и делает самое серьёзное лицо, на какое способен. — Так, боец Мия, — говорит он командирским тоном реаниматолога перед сложной реанимацией. — Слушай мою команду.

Мия шмыгает носом и смотрит на него покрасневшими глазами.

— Раковую опухоль мы выгнали? Выгнали. А волосы... это просто маскировка. Лишний вес для головы, который мешал тебе бегать. Теперь ты стала аэродинамичнее. Плюс пять процентов к скорости!

Он достаёт из своей сумки машинку для стрижки, которую купил ещё вчера вечером «на всякий случай». Включает её. Треск механизма эхом разносится по тихой палате.

— Раз уж начали лысеть, давай доведём дело до конца. Чтобы ровно было. Поворачивайся.

Той гладит Мию по спине, пока её беззвучные рыдания не стихают, сменяясь редкими всхлипами. Он понимает: жалость сейчас убьёт её.

Мия сначала замирает, глядя на жужжащую машинку. Затем уголок её губ дёргается в слабой улыбке поворачивает к нему голову.

Той аккуратно убирает оставшиеся пряди и проводит лезвием по её макушке. Чёрные волосы сыплются на белую простыню серым пеплом. Той стрижёт медленно, стараясь не задеть нежную кожу головы, покрытую мурашками.

Когда он заканчивает, Мия смотрится в экран выключенного телефона, как в зеркало. Проводит ладонью по своему ёжику. — Похожа на новобранца из космического десанта, — говорит она задумчиво.

— Нет, — Той поправляет ей одеяло. — Ты похожа на самую смелую девочку во вселенной. Которая только что надрала задницу самой страшной болезни.

Он наклоняется и целует её в колючую макушку.

В этот момент дверь палаты со скрипом открывается. На пороге стоит медсестра с подносом, на котором дымится больничный завтрак — водянистая овсянка и остывший чай.

Она замирает на полпути к тумбочке, глядя на Тоя с машинкой в руках и лысую Мию.

— Ой... — выдыхает медсестра. — Я думала, у вас тут экстренная ситуация. Сирена не сработала?

Мия фыркает первой, а за ней начинает смеяться Той — громко, раскатисто, выпуская всё напряжение последних суток. Смех звучит дико в стерильном боксе онкологии.

Медсестра растерянно моргает, потом понимает ситуацию и тоже улыбается: — Завтракать-то будем?

Той отпускает кнопку машинки, и та затихает. — Будем, — говорит он, принимая поднос. — Особенно если эта овсянка содержит секретные витамины для супергероев.

Завтрак остаётся нетронутым. Той ставит поднос на тумбочку и достаёт из рюкзака яркую бандану с нарисованными драконами.

— А вот это уже по уставу «космического десанта», — говорит он, аккуратно повязывая ткань на голове Мии. — Защита шлема. Без неё в открытый космос нельзя.

Мия трогает узелок пальцами и впервые за утро улыбается по-настоящему, а не через силу. В этой улыбке ещё видна боль, но сквозь неё пробивается её прежний озорной огонёк.

Внезапно писк инфузомата меняется: мешок с химией опустел. Капельница закончилась.

Той смотрит на пустую капельницу, потом на дочь. Первый раунд окончен.

— Ну что, боец, — говорит он, убирая машинку. — Отбой тревоги. Обедать будем пиццей? Я тут разведал, внизу, на парковке, курьеры прячутся от дождя. Нарушим больничный режим?

Глаза Мии загораются так ярко, словно никакой болезни никогда и не было.

Мия пытается подпрыгнуть на кровати от радости, но тут же бледнеет и хватается за голову — слабость даёт о себе знать.

— Тише ты, «десантник», — Той мягко укладывает её обратно. —Курьер будет здесь через десять минут, а пока лежи смирно и копи энергию.

Он достаёт телефон, вызывая доставку пиццы прямо к служебному входу, чтобы не светиться с едой в отделении.

Пока они ждут, Мия начинает клевать носом — химия всё-таки взяла своё. Она засыпает мгновенно, свернувшись под одеялом, как котёнок. Её бандана с драконами слегка сползла набок.

Той сидит рядом, смотрит на умиротворённое лицо дочери и чувствует, как усталость многодневного дежурства наконец обрушивается на него свинцовым грузом. Он опускает голову на край матраса, берёт дочь за руку и тоже проваливается в тяжёлый, беспокойный сон прямо в кресле.

Их будит настойчивый стук в дверь. Той вскакивает, ещё не понимая, где находится, — затекшая шея отзывается резкой болью.

В дверях стоит тот самый курьер с промокшей коробкой пиццы и растерянный охранник больницы, который явно не знает, что делать с нарушителем.

— Сто двадцатый бокс? Доставка! — бодро кричит курьер, протягивая коробку Тою.

Запах горячей пепперони и расплавленного сыра мгновенно заполняет палату. Мия тут же открывает глаза, и её лицо светится голодом.

Той быстро суёт чаевые курьеру и выпроваживает обоих за дверь. Он ставит коробку на кровать. — Объявляю спецоперацию «Контрабанда» открытой. Правило первое: едим тихо, крошки прячем под простыню.

Мия хихикает, но тут же морщится от боли в голове. Она берёт кусок пиццы обеими руками и впивается в него зубами, жмурясь от удовольствия. Для неё сейчас нет ни рака, ни химиотерапии — есть только папин сюрприз и вкус настоящей еды.

Они доедают пиццу, и Тою удаётся незаметно собрать все улики — коробку и салфетки — в плотный пакет. Он прячет его на самое дно своего рюкзака.

Мия откидывается на подушки, сыто вздыхая. Краска снова возвращается на её бледные щёки. — Это была лучшая операция за всю неделю, — заявляет она с важным видом.

Внезапно дверь открывается без стука. На пороге стоит лечащий врач-онколог с медсестрой, держащей в руках новый шприц для вечерней капельницы.

Врач замирает. Его взгляд падает на яркую бандану Мии, затем на пустую тумбочку (где обычно стоят больничные тарелки) и, наконец, на лицо Тоя, который инстинктивно загородил собой рюкзак.

Повисает неловкая тишина. Врач снимает очки и протирает их краем халата. — Я смотрю, аппетит у пациента хороший, — говорит он абсолютно ровным голосом. — Это отлично. Но «контрабандная» пепперони очень плохо сочетается с препаратом Цисплатин, Мия. Через час мы будем промывать вам желудок.

Той готов провалиться сквозь землю. Медсестра еле сдерживает улыбку.

Мия вжимается в подушку, её глаза наполняются ужасом. Перспектива промывания желудка пугает её больше, чем лысая голова.

— Виктор Семёнович... — начинает Той умоляющим голосом врача-реаниматолога. — Это моя вина. Я ввёл ей «стимулятор аппетита» внутривенно. Пакет уже утилизирован в биологическую опасность, клянусь вам. Больше не повторится.

Врач долго смотрит на Тоя поверх очков, затем переводит взгляд на Мию, которая виновато втягивает голову в плечи.

Он тяжело вздыхает: — Внутривально, значит? Тогда жду вас у себя в кабинете через пять минут для профилактической беседы о токсичности фастфуда для печени. А вы, Мия, пейте воду. Много воды. И молитесь, чтобы ваша химия согласилась дружить с колбасой.

Он разворачивается и выходит, оставляя дверь открытой. Медсестра подмигивает Мие и шепчет: «Повезло тебе с папой», прежде чем закрыть дверь.

Той остаётся стоять посреди палаты, чувствуя себя школьником, которого отчитали перед всем классом. Но когда он смотрит на дочь, та показывает ему большой палец из-под одеяла.

Той возвращается от врача через пятнадцать минут. Его уши всё ещё горят после лекции о «родительской халатности».

Он заходит в палату и видит, что Мия уже не лежит — она сидит на кровати, а её капельница стоит на передвижной стойке рядом. Она пытается сама дотянуться до пульта регулировки высоты кровати, но из-за слабости промахивается мимо кнопки.

Той молча подходит и нажимает кнопку, опуская изголовье. Он садится на край матраса и протягивает ей бутылку воды.

— Генерал Пепперони сдался без боя? — тихо спрашивает Мия, делая глоток.

— Генерал получил строгий выговор с занесением в личное дело, — усмехается Той. — И лишён сладкого... то есть жареного. На месяц. Но печень мы спасли.

Мия кивает и крепче сжимает его руку. В коридоре снова раздаётся писк аппарата — это у кого-то из соседей по этажу сработал сигнал тревоги. Той инстинктивно напрягается, готовясь вскочить, но потом смотрит на спокойное лицо дочери и заставляет себя расслабиться. Здесь он больше не реаниматолог. Просто папа.

Вечерняя капельница подходит к концу. Инфузомат издаёт последний мелодичный сигнал, и медсестра приходит отключить систему.

— Ну что, диверсант, — говорит она Мие, наклеивая пластырь на порт. — На сегодня пытки окончены. Ночь будет твоя.

Как только иглу вынимают, Мия тут же скидывает одеяло. — Папа, пошли гулять! — заявляет она бодрым голосом, хотя её слегка пошатывает. — Я весь день в четырёх стенах, у меня клаустрофобия начинается.

Той смотрит за окно. Там темно, моросит мелкий осенний дождь, а больничный парк освещён лишь одним тусклым фонарём. — Ты уверена? Там холоднее, чем в холодильнике у нас дома.

— Именно! Хочу почувствовать себя живой, а не экспонатом в музее, — настаивает Мия. — Пять минут. До того вон дерева и обратно. Если упаду — занесёшь.

Той понимает, что спорить бесполезно. Он помогает ей надеть его огромную врачебную куртку поверх пижамы, которая висит на ней мешком. Они выходят в коридор, вызывая удивлённые взгляды дежурной смены.

Той накидывает капюшон ей на голову, пряча бандану, и они выходят в больничный парк. Холодный воздух мгновенно пробирается под куртку.

Они идут медленно — Мия крепко цепляется за его локоть, а Той придерживает стойку капельницы, которую выкатили следом «на всякий случай». Под ногами шуршат мокрые листья.