Семь

Глава 1

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.»

Фридрих Ницше

«По ту сторону добра и зла», афоризм 146

ГЛАВА ПЕРВАЯ. США.

Нью-Йорк, этот вечно бодрствующий гигант, раскинувшийся на берегу холодной Атлантики, не знал покоя, ибо сама природа его была такова, что покой здесь считался бы признаком упадка, а тишина — предвестием смерти, и потому даже в предрассветные часы, когда небо над Манхэттеном приобретало тот особенный свинцово-серый оттенок, который бывает только поздней осенью, город продолжал гудеть, шевелиться, дышать, словно огромное существо, неспособное остановиться, ибо остановка означала бы для него нечто худшее, чем смерть — забвение.

Восемнадцатый этаж частной клиники «Мерси-Хилл», что на Пятой авеню, был в это утро погружён в ту особую стерильную полутьму, какая бывает в операционных, где свет ламп кажется слишком ярким, а тени — слишком резкими, и где время течёт по каким-то своим, особым законам, не совпадающим с законами внешнего мира. За огромным окном кабинета, занимавшего угол здания, расстилался город, который доктор Джонатан Уайт любил не столько за красоту, сколько за то деньги, чувство высоты и превосходства, какое он испытывал, глядя на него сверху вниз, и это чувство было сродни тому, какое испытывает человек, стоящий на вершине горы и сознающий, что всё, что простирается у его ног, создано и существует для него, и он один имеет право судить, что в этом мире достойно жизни, а что — нет.

Джонатан Уайт, которому шёл пятьдесят второй год, принадлежал к той породе людей, которых принято называть «сделавшими себя», и это определение, при всей его внешней банальности, было бы в его случае совершенно точным, ибо он действительно сделал себя сам — из ничего, из бедной семьи в Бруклине, из отца-алкоголика и матери, стиравшей чужое бельё, из той унизительной нищеты, которая в юности казалась ему проклятием, а в зрелые годы обернулась тем топливом, что питало его неуёмное честолюбие, это и тянуло его вверх, к восемнадцатому этажу.

Он был высок, худощав, с той особенной сухощавой подтянутостью, какая бывает у людей, привыкших контролировать каждое своё движение, и седина, уже тронувшая его виски, придавала его облику не столько признак возраста, сколько печать той основательности, какая внушает доверие пациентам и уважение коллегам. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, и взгляд их, когда он смотрел на собеседника, имел свойство проникать как будто сквозь человека, не задерживаясь на поверхности, и от этого взгляда многие чувствовали себя неловко, хотя никто не мог бы объяснить, в чём именно заключалась эта неловкость.

В то утро он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город, но не видел его, ибо мысли его были заняты тем, что произошло накануне, и это событие, при всей своей обыденности для человека его профессии, оставило в нём тот странный, неопределённый осадок, который он не мог бы назвать ни горем, ни раскаянием, но который тем не менее не давал ему покоя уже почти сутки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.