Рейтинг

Глава 1. Пункт перехода

Дождь начался утром и не кончался. Ева стояла в очереди у «Пункта перехода», натянув капюшон до бровей, и смотрела, как с вывески сползает вода. Буква «П» держалась на одном болте.

Очередь двигалась шагом в минуту. Впереди женщина прижимала к плечу ребёнка. Он плакал без звука, одним дыханием, чтобы не услышали камеры. Три кредита за плач. По лицу женщины было видно, что у неё нет и трёх.

Раньше здесь был банк. Мама приводила сюда Еву, когда рейтинг ещё не ушёл в минус. В холле пахло кофе и деньгами, а на мраморной колонне можно было сидеть, болтая ногами. «Здесь хранят свободу», — говорила мама, и Ева в шесть лет верила, что свобода лежит где-то в подвале, в мешках, и её надо просто вовремя забрать. Потом «Эдем» купил банк. Потом купил всё остальное. Мрамор вымыли дезинфекцией. Свободу, видимо, смыли вместе с ним.

Внутри коридор был белый. Не больничный: в больнице хотя бы пахнет лекарствами. Здесь не пахло ничем. Стены, пол и потолок одного ровного цвета, чтобы никто не мог сказать, где кончается одно и начинается другое.

Ева встала у стены под камерой и начала считать трещины на плитке. Семь. В третьей слева когда-то застряла монета, теперь от неё остался только зелёный след. Ева приходила сюда не в первый раз. «Око» забирало людей, и каждый раз кто-то из них был её.

Сначала старик с третьего этажа. Он держал на крыше голубей. «Незарегистрированный актив», — сказало «Око». Голубей забрали, потом забрали и его.

Потом женщина из соседнего контейнера, которая слишком громко кричала. Кредит за секунду крика. Она кричала минуту. Шестьдесят кредитов она не нашла.

Потом мальчик, ровесник Лизы.

Сегодня была Лиза.

— Ева. Посмотри на меня.

Ева не могла. Если посмотреть, придётся плакать. Если заплакать, камера запишет «эмоциональную нестабильность», это три кредита, а у неё минус четыре тысячи двести. Слёзы были роскошью, на которую она не набрала.

— Ева.

Она посмотрела.

Лиза стояла в проёме белой двери. Серый халат висел на ней на два размера больше, рукава закатаны вдвое. Четырнадцать лет, а на вид двенадцать: острые ключицы, тонкие запястья, волосы, которые никто не расчёсывал три дня. Расчёска стоила два кредита. Двух у Евы не нашлось.

Рядом с ней стоял техник с планшетом. Худой, с обкусанными ногтями, на левом запястье вытертый ремешок от часов, которых давно нет. Значок на груди показывал 580. Он не смотрел ни на одну из них, только на экран.

— Ты вернёшься, — сказала Ева. Это не было ложью. Это было заклинанием, и она знала разницу.

— Я знаю, — сказала Лиза и улыбнулась. У Лизы была улыбка, которой не место в этом мире: слишком светлая, слишком настоящая. — Ты меня всегда находишь. Помнишь парк?

Ева помнила.

Ей было девять, Лизе пять. Тогда ещё был парк, и у мамы ещё был рейтинг. Солнце пробивалось сквозь листву и оставляло на траве жёлтые пятна, мама сидела на скамейке с книгой. С настоящей, бумажной. Тогда за такие книги ещё только штрафовали. Потом «Око» объявило их неэффективным носителем информации и запретило совсем, и мама спрятала свою под половицу и читала Лизе по вечерам вполголоса. Про девочку, которая упала в кроличью нору.

Ева убежала вперёд, посмотреть на уток в пруду. Настоящих, живых. Обернулась, а Лизы нет.

Страх оказался холодным и острым, как игла. Она бежала по аллеям, кричала, спотыкалась о корни. Прохожие смотрели с осуждением, она видела, как у неё на запястье мигает счётчик: секунда крика, кредит. Слёзы, три. За ту пробежку она потеряла почти сто. Мама потом ругалась. Не на неё, на систему, шёпотом, на кухне, с включённым краном.

Лизу Ева нашла у старого дуба. Та сидела на корточках и гладила рыжего худого котёнка с грязной шерстью. Котёнок был незарегистрированным активом, «Око» его не видело. Лиза видела.

— Он голодный, — сказала она. — Можно, я отдам ему бутерброд?

Ева засмеялась сквозь слёзы, подхватила сестру и держала, пока мама не подошла и не сказала, что Лиза сейчас задохнётся.

— Помню, — сказала Ева.

Из бокового прохода вышел человек в сером костюме. Она не заметила, как он оказался рядом. Лицо у него было такое же, как у всех «их»: гладкое, вежливое, отполированное. На лацкане горела цифра 980.

— Ева Норт. Ваша сестра переходит в собственность семьи Крамер в соответствии с законом о кредитном балансе. Вы имеете право на прощальный контакт продолжительностью тридцать секунд. Отсчёт начнётся после вашего согласия.

— Согласна.

Техник нажал на планшет. Ева шагнула вперёд, и Лиза оказалась в её руках. Под тонкой тканью быстро-быстро билось сердце. Лиза пахла мылом. Дорогим: его выдавали перед «переходом», чтобы «собственность» выглядела прилично. Пять кредитов за счёт покупателя.

— Не плачь, — сказала Лиза ей в плечо. — Ты сильная.

— Я не сильная. Я просто злая.

Лиза тихо засмеялась. Этот смех Ева будет слышать потом много лет. Он станет её топливом.

Она считала про себя. Десять. Двадцать. На двадцати пяти что-то в ней сжалось, она приготовилась к концу. Двадцать восемь. Тридцать.

Ничего не произошло.

— Связь с сервером, — сказал техник в пространство. Он смотрел на планшет, и палец у него дрожал над экраном. — Секунду.

Человек в сером костюме не повернул головы. Для него время не измерялось секундами. Ева чувствовала, как в плечо ей дышит Лиза, и считала дальше. Тридцать пять. Сорок. Сорок пять.

— Тридцать секунд истекли, — сказал техник и нажал.

Лиза отстранилась. Посмотрела на сестру. В её глазах не было страха. Только вера, абсолютная и невозможная, какая бывает у детей в то, что старшая всё исправит.

— Я буду ждать, — сказала она.

Дверь закрылась. Человек в костюме ушёл в боковой проход. Техник остался с планшетом, постоял, будто хотел что-то сказать. Ева встретилась с ним взглядом. Он тут же опустил глаза.

— Олег, — сказал он тихо, почти в сторону. — Меня зовут Олег. Если что. Если вам когда-нибудь понадобится знать.

И ушёл следом за всеми.

Ева осталась одна в коридоре. Пересчитала трещины. Семь.

На улице дождь ещё шёл. Серое небо, серый асфальт, дроны над крышами, как мухи над мясом. Ева пошла вдоль стены «Пункта» и увидела старуху в сером платке. Та стояла у стены, сгорбившись, и держала в руках бумажную фотографию с обтрёпанными краями. На снимке был мальчик лет десяти. Худой, с улыбкой, в которой Ева с резью в груди узнала Лизину.

— Забрали? — спросила старуха.

Ева кивнула.

— Кого?

— Сестру.

— У меня сына, — сказала старуха. — Три года назад. Он был болен. Система написала: «Неэффективно». Я не знаю, где он. Знаю только, что он был. Я прихожу и смотрю на дверь. Вдруг выйдет.

— Не выйдет, — сказала Ева. — Они не выходят.

— Знаю. Но если я перестану приходить, это будет значить, что я его забыла. А я не хочу забывать, даже если больно. Особенно если больно.

Ева смотрела на неё. Дождь стекал ей за шиворот.

— Я свою найду, — сказала она.

— Как?

— Не знаю.

Старуха усмехнулась. Беззубо, криво.

— Тогда удачи. Тебе понадобится.

Домой, в сектор G-7, от Пункта было полчаса. По тротуару идти было дорого: «Око» брало плату за воздух в общественных местах, кредит в час. Обочина считалась технической зоной, там можно было дышать бесплатно. Там же можно было умереть бесплатно: грузовики «Эдема» не сворачивали.

Ева шла по обочине.