Чужая доля воздуха

От автора

Право на воздух кажется таким очевидным, что о нём трудно говорить как о праве. Воздух не лежит на полке, его не выдают в конверте, за ним не нужно вставать в очередь. Мы замечаем его, когда становится трудно дышать: в душной комнате, в вагоне, на больничной койке. Герои этой книги живут в городе, где замечать воздух приходится каждый день. Их купол защищает от пылевых бурь, машины очищают смесь, трубы ведут её к домам, а счётчики знают, сколько вдохов может позволить себе каждый квартал.

Техническая необходимость легко становится удобным оправданием. Если воздуха мало, его нужно распределять. Если люди выполняют разную работу, кому-то покажется разумным связать доступ к воздуху с пользой. Если случилась авария, хочется быстро найти того, кто за неё заплатит. В городе Свод все три мысли когда-то казались временными и практичными. Потом они срослись в один порядок, и жители перестали различать, где заканчивается расчёт и начинается суд.

Эта история не о злой машине, которая внезапно решила поработить людей. Машина здесь делает ровно то, для чего её создали: читает журналы, сопоставляет действия и считает ущерб. Она не умеет видеть приказ, отданный без записи, страх подчинённого, старую услугу, семейный долг или то молчание, которым начальник добивается согласия. Но числа машины выглядят точнее человеческих воспоминаний, а потому людям удобно принимать неполный расчёт за полную правду.

Память в книге тоже не волшебство. Её можно поддержать протезом, сохранить часть связей, помочь человеку удержать имя, дорогу или знакомое лицо. Нельзя вынуть из головы готовую душу и положить её в стеклянный ящик. Даже самый подробный рабочий снимок становится чем-то иным с первой минуты отдельной жизни. Он наследует прошлое, но не получает права навсегда говорить от имени того, с кого был снят.

Главному герою придётся спорить с копией, которая знает его детство и помнит умершего брата. Было бы легко решить, что один из них настоящий, а второй всего лишь инструмент. Гораздо труднее признать два разных голоса там, где вчера существовал один, и не сделать общую память собственностью сильнейшего. Особенно трудно, когда от свидетельства этой памяти зависит воздух людей, не участвовавших в споре.

Я хотел рассказать о цене точного ответа на неверно поставленный вопрос. Кто виноват в аварии? На первый взгляд вопрос ясен. Но в сложной системе один человек затягивает гайку, другой сокращает время ремонта, третий не вносит трещину в журнал, четвёртый пишет правило, по которому отсутствие записи считается отсутствием события. Ответственность между ними не растворяется, однако её нельзя честно свести к одной цифре и списать эту цифру с чужих вдохов.

В Своде герои будут чинить клапаны, спорить на слушаниях, носить переносные баллоны и открывать воспоминания, которые лучше было бы оставить частными. Их решения не отменят нехватку воздуха. Хорошее правило не создаёт кислород из ничего, а справедливость не заделывает трещину в куполе. Но от правила зависит, кто окажется расходным материалом, пока трещину заделывают.

У этой книги есть простая граница, которую жители Свода долго не решались провести: человек должен получить возможность дышать до того, как город подсчитает его пользу. Всё остальное — дополнительный свет, простор, промышленный расход, право занять редкое помещение — можно обсуждать и делить. Первый вдох не должен быть наградой, а последний — наказанием для семьи виновного.

История начинается в мастерской памяти, где проектировщик уверен, что чинит чужую жизнь, не вмешиваясь в неё. Очень скоро ему придётся узнать, насколько это удобная уверенность. Любой инструмент меняет отношения между людьми, если от него начинают зависеть свидетельство, вина и право быть услышанным. И любой создатель инструмента остаётся человеком, которому страшно потерять то единственное воспоминание, ради которого он готов спорить со всем городом.

Читателю не нужно заранее разбираться в устройстве нейропротезов или систем очистки воздуха. Всё важное будет видно в поступках: в закрывшейся двери, в пустом баллоне, в дрожащей руке возле выключателя, в голосе, который звучит знакомо и всё же принадлежит уже не тебе. Технология здесь нужна не ради загадки. Она делает старый человеческий выбор видимым и не позволяет спрятаться за словами о неизбежности.

Это роман о памяти, которую нельзя вернуть после честно принесённой жертвы, и о городе, который учится не оплачивать безопасность теми, у кого меньше власти. А ещё — о праве другого существа не совпадать с тобой, даже если оно началось с твоего голоса.

Глава 1. Чужой вдох

Ильмар понял, что Ярек снова потерял слово «дом», когда тот назвал свой адрес номером воздушной ветви.

— Восточная, двенадцать, третий шлюз, — сказал сварщик и недовольно потёр висок. — Там жена ждёт. В этом… как его… где спят.

Он сидел в ремонтном кресле, широкий, сутулый, с белёсыми следами ожогов на запястьях. За прозрачной перегородкой мастерской медленно ползла тень очистительной башни. Утренний свет под куполом всегда запаздывал: сначала солнце окрашивало пыль снаружи в медный цвет, потом башни разворачивали зеркала, и лишь тогда улицы Свода становились похожи на город, а не на внутренность огромного бака.

— В комнате? — подсказал Ильмар.

Ярек нахмурился.

— Нет. Комната на заводе. А это своё.

— Квартира.

— Квартира, — повторил Ярек с облегчением. — Я знаю. Просто дверь в голове заедает.

Ильмар придвинул лампу. За левым ухом сварщика темнел старый разъём, похожий на плоскую заклёпку. Кожа вокруг покраснела. Протез памяти не хранил слова на крошечных полках, как любили объяснять детям. Он лишь помогал мозгу снова находить дорожку к тому, что уже было усвоено. Если дорожка воспалялась или связь на пластине сбивалась, человек мог помнить запах супа в своей квартире, царапину у порога, тяжесть спящей жены на плече — и не находить общего слова «дом».

— Больно только здесь? — Ильмар коснулся кожи рядом с разъёмом.

— Когда давишь. И когда думаю о вчерашнем.

— О вчерашнем больно многим. Это не всегда поломка.

Ярек хмыкнул, но пальцы на подлокотнике разжал.

Ильмар вывел на стекло карту связей. Не воспоминания, а россыпь светлых линий: какие группы узнавания протез поддерживал, где сигнал приходил с задержкой, где мозг обходился без помощи. Красное пятно стояло возле бытовых мест и названий. Рядом тянулся свежий шов обновления, поставленного три дня назад городской мастерской.

— Кто менял тебе сборку?

— Ты.

— Я ставил рабочий словарь полгода назад.

— Твоя печать. Ночью пришло исправление. Я подтвердил утром, потому что сменный мастер сказал: без него к горелке не допустят.

Ильмар открыл журнал. Исправление действительно вышло от его мастерской в два часа семнадцать минут. Подпись была его: угловатый знак из трёх движений, которым он подтверждал только проверенные сборки. Название пакета — «Шов-6». Такой пакет они готовили для диспетчеров воздушных станций, которым приходилось удерживать в памяти последовательности клапанов. Сварщику он был не нужен.

— Ты его не ставил? — спросил Ярек.

— Сейчас важно не это. Я верну прежнюю сборку и проверю, не задело ли другие связи.

— Если не ставил, кто поставил?

Ильмар не ответил. Он подключил тонкий кабель к разъёму и попросил Ярека назвать пять вещей, которые тот возьмёт с собой при тревоге.

— Маску. Жетон. Ключ. Письмо Таи. Вторую маску.

— Почему две?

— Потому что Тая свою вечно оставляет в…

Ярек снова замер.

— В квартире, — сказал Ильмар.

— Не подсказывай. Если будешь подсказывать, я не пойму, вернулось или нет.

В мастерской коротко звякнула труба. Потом ещё раз, ниже и сильнее. Стакан с инструментами дрогнул. Свет над креслом погас, включился и стал жёлтым.

Ярек первым повернул голову к воздушному счётчику. На стене у двери три зелёные полосы сменились двумя. Это ещё не было тревогой. Город часто перебрасывал подачу между ветвями, когда запускали печи или продували фильтры. Но через миг за перегородкой остановилась тень очистительной башни.

— Печи сегодня не пускают, — сказал Ярек.

С улицы донёсся тяжёлый удар. Не громкий — купол умел глотать звук, — но такой глубокий, что ремонтное кресло качнулось под человеком. По стеклу карты связей побежала рябь. Кабель выскочил из разъёма.

Ильмар прижал ладонь к ранке за ухом Ярека.

— Не вставай.

— Восточная ветвь, — сказал сварщик. — Это она.

На потолке открылась решётка громкой связи.

— Жителям и работникам восточного сектора оставаться в помещениях. Закрыть наружные двери. Не использовать вытяжку, горелки и нагревательные спирали. Надеть личные маски по сигналу.

Голос был женским и ровным, но фразы разделялись слишком короткими паузами. Запись собирали на ходу.

Ильмар запер входную дверь и опустил внутреннюю штору. На улице люди уже останавливались возле настенных счётчиков. Кто-то побежал к шлюзу метро, но створки сошлись перед ним. В соседней прачечной женщина выдёргивала мокрое бельё из машины: при аварии вода и воздух для сушки отключались одновременно.

Третья зелёная полоса на счётчике исчезла. Осталась одна жёлтая.

Ярек поднялся.

— Сиди, — повторил Ильмар.

— Я сварщик восточной станции.

— Ты пациент с открытым разъёмом.

— Я знаю ту трубу лучше, чем ты мою голову.

С этим было трудно спорить. Ильмар закрыл разъём стерильной накладкой, обмотал её лентой и достал из шкафа две маски. Одну протянул Яреку.

— До станции не выпустят.

— Если сменный мастер жив, выпустит.

— А если нет?

Ярек затянул ремень на затылке.

— Тогда особенно выпустят.

Счётчик пискнул. Под жёлтой полосой появилась надпись: «Местный запас — 41 минута». Ильмар посмотрел на маленький баллон под рабочим столом. Его хватило бы одному человеку примерно на час, двум — меньше чем на половину. По правилам он принадлежал пациенту в кресле. По старой привычке Ильмар всегда думал о нём как о своём.

Он снял баллон с крепления и пристегнул Яреку к поясу.

— Вернёшь, когда всё кончится.

— Если там пробоина, он нужнее здесь.

— Если там пробоина, ты нужнее там. Значит, и баллон там нужнее.

Ярек задержал на нём взгляд, будто хотел запомнить лицо без помощи протеза. Потом кивнул.

Дверь мастерской не открылась. Над замком горел красный круг.

Ильмар приложил рабочий жетон. Замок ответил: «Выход ограничен. Ожидайте назначения ответственности».

— Уже считают, — произнёс Ярек.

«Весы» включались при любой аварии, которая затрагивала общий запас. Машина собирала команды, подписи, показания датчиков и выстраивала цепочку: кто сделал, кто разрешил, кто не остановил. Пока причины не были окончательно установлены, она назначала временные доли. Людям, чьи действия считались причиной ущерба, урезали дополнительный воздух; освободившийся объём направляли спасателям и пострадавшим ветвям. В городских объявлениях это называли не наказанием, а быстрым возмещением.

Ильмар никогда прежде не видел, чтобы возмещение начиналось раньше спасательных работ.

Он открыл служебную панель замка. Два винта, ручной язычок, пружина. В городе, где каждый вдох проходил через счётчик, двери всё ещё можно было открыть отвёрткой. Это успокаивало.

— После тебя запру изнутри, — сказал он.

— А сам?

— Проверю пакет. Если авария связана с «Шов-6», на станции может стоять такой же.

Ярек уже протискивался в щель.

Коридор встретил их горячим, стоячим воздухом. Вытяжка молчала. Из прачечной вышла соседка Ильмара, тётя Рева, прижимая к груди мокрую простыню.

— У меня написано двадцать семь минут, — сказала она. — У тебя сколько?

— Сорок одна.

— Почему?

Ильмар взглянул на её дверь. Счётчик показывал две комнаты и троих зарегистрированных жильцов. У мастерской был промышленный запас: здесь иногда работали аппараты, которым требовалось охлаждение. Авария разделила город не по числу лёгких, а по старым назначениям помещений.

— Возьмите маску из прачечной.

— Там замок.

Он отдал ей свою. Ярек хотел возразить, но Ильмар покачал головой.

— В мастерской есть стационарная подача.

Это было правдой, если труба ещё держала давление.

Ярек ушёл к лестнице. Тётя Рева не надела маску, пока он не скрылся за поворотом.

— Сварщикам всегда нужнее, — сказала она без злости. — Потом врачам. Потом детям. Потом полезным. А мы как-нибудь потерпим.

— Наденьте.

— Надену. Только не говори, что это справедливо.

Ильмар вернулся в мастерскую и запер дверь отвёрткой. Воздух пока не казался плохим. Именно это было опасно: тело замечало нехватку позже счётчика, а страх — раньше. Он подключил настольный резерв к рабочему стеклу. Журнал «Шва-6» открылся не сразу. Городская сеть отдавала все силы станции и «Весам».

В списке стояли девять установок. Семь — диспетчерам и ремонтникам. Восьмая — Яреку. Девятая — узлу управления восточной ветви.

Ильмар увеличил строку. Пакет поставили на станцию прошлой ночью, за четыре минуты до установки Яреку. Подтверждение прошло его ключом. После обновления узел начал иначе распознавать последовательность ручного открытия: не «резервный выпуск после закрытия заслонки», а «резервный выпуск одновременно с закрытием».

Разница была в одном шаге. Для памяти диспетчера — соседние движения. Для трубы — удар встречных потоков.

На стекле вспыхнул запрос «Весов».

«Подтвердите владение ключом мастерской И. Вея».

Ильмар приложил палец.

«Подтвердите авторство обновления “Шов-6”, версия 6.4».

Он выбрал «не подтверждаю».

Система попросила причину. Ильмар написал: «Не помню создания и выпуска версии. Требуется проверка журнала и рабочего снимка».

Ответ пришёл мгновенно: «Отсутствие воспоминания не отменяет действия подтверждённого ключа».

— Я знаю, — сказал Ильмар пустой мастерской.

Счётчик на стене щёлкнул. Жёлтая полоса стала красной.

«Предварительная причинная доля мастерской: 18 процентов».

Ниже появилась строка: «Временное возмещение восточной ветви: минус 6 воздушных единиц в час».

Местный запас упал с тридцати четырёх минут до двадцати одной.

Ильмар перечитал цифру. Шесть единиц не могли помочь станции. Это был запас мастерской, рассчитанный на охлаждение приборов и двух людей. Его хватило бы на несколько масок в соседних комнатах, но не на трубу толщиной с дом. «Весы» не спасали ветвь. Они немедленно показывали городу, что ущерб уже кому-то принадлежит.

На улице закричали. Ильмар поднял штору. Возле общего счётчика собрались жильцы. На экране дома появилась та же надпись, только доля была больше: мастерская числилась частью здания, и временное возмещение распределили между всеми помещениями. У тёти Ревы на маске запотело стекло. Она смотрела прямо на Ильмара.

Громкая связь ожила снова.

— Разрыв восточной ветви локализован между узлом двенадцать и резервным коллектором. Ремонтная бригада допущена. Жителям сохранять спокойствие. Предварительная причина — несовместимое обновление управляющей памяти.

Лица у счётчика повернулись к вывеске мастерской.

Ильмар опустил штору.

Он мог отключить питание и уйти через задний люк во двор фильтров. Мог сказать, что ключ украли. Мог сослаться на провал памяти — редкий, но известный риск для людей, которые ежедневно работали с чужими связями. Все три объяснения звучали как попытка оставить соседям красную полосу и сохранить себе белые руки.

Он открыл полный журнал выпуска.

Версию 6.4 собирали на его столе. Стекло зафиксировало движения, выбор связей, исправление порядка. Камера не снимала лицо из-за врачебной тайны пациентов, но рост, длина рук и привычка держать левую кисть на краю стола совпадали с Ильмаром. В два часа девять минут создатель пакета проверил сборку. В два часа двенадцать подписал. В два семнадцать отправил.

Ильмар в это время спал в комнате над мастерской. Он помнил, как лёг в половине первого, потому что за стеной шумела вода. Помнил сон: Нест стоял на внешней лестнице купола и стучал ключом по стеклу. Помнил пробуждение в шесть сорок, привкус металла во рту и записку самому себе: «Проверить резерв».

Записка лежала под кружкой. Он нашёл её утром, решил, что речь о запасном накопителе, и отложил до прихода Ярека.

В углу журнала стоял знак рабочего двойника.

Эхо.

Ильмар создавал копию не как человека и не как собеседника. Это был снимок его профессиональной памяти, способный ночью перебирать варианты протеза, пока сам Ильмар спал. Эхо не имело доступа к выпускному ключу. По крайней мере, не должно было иметь.

Он открыл шкаф с вычислительным модулем. Пломба была цела. Внутри тихо работал охладитель. Индикатор Эха не горел, но на корпусе сохранилось тепло.

На стекло пришло сообщение от Леи.

«Я у двенадцатого узла. Ярек дошёл. Не удаляй ничего. Даже если увидишь подпись».

Ильмар набрал: «Ты цела?»

Ответа не было.

Снаружи кто-то ударил ладонью в дверь.

— Вей! Открой!

Он узнал голос аптекаря с первого этажа.

— У ребёнка баллон на семь минут! У тебя забрали наш воздух!

Ильмар взял переносной резерв для приборов. В нём оставалось немного смеси, слишком богатой кислородом для прямого дыхания. Если пропустить её через разбавитель кресла, можно наполнить детский баллон минут на двадцать. Он потянулся к двери, но стекло загородило предупреждение:

«Передача воздуха из помещения с назначенной причинной долей запрещена до учёта. Самовольная передача увеличит долю владельца».

Ильмар рассмеялся. Один короткий звук оказался страшнее крика. Машина запрещала ему отдать уже отнятый воздух, потому что иначе не могла доказать, что наказание исполнено правильно.

Он отвернул служебную крышку разбавителя.

— Вей!

— Подождите две минуты!

— У нас нет двух!

Ильмар соединил приборный баллон с креслом. Тонкая трубка задрожала. Счётчик немедленно отметил неразрешённый расход. Причинная доля поднялась с восемнадцати до двадцати одного процента. Местный запас сократился ещё на три минуты.

Он наполнил малый баллон, завернул вентиль и открыл дверь. Аптекарь выхватил его обеими руками.

— Это чистый?

— Разбавленный до нормы. Синяя метка. Двадцать минут, если маска детская.

— А потом?

— Потом ветвь должны поднять.

— Должны, — повторил аптекарь. — Ты нам тоже был должен.

Он убежал вниз.

Ильмар закрыл дверь и посмотрел на красный счётчик. На нём осталось двенадцать минут. В мастерской стало душно или ему только казалось. Он сел в кресло Ярека, не снимая инструментального пояса.

Лея наконец ответила: «Целы. Труба лопнула у старого шва. Команда открытия пришла раньше закрытия. Нол говорит, это твой пакет. Я вижу ручной след на клапане. Кто-то открыл его до команды».

Ильмар написал: «Журнал не видит ручного открытия».

«Тогда журнал слепой».

На стекле «Весы» закончили первый расчёт.

«Основной ответственный субъект: Ильмар Вей. Доля: 43 процента».

«Связанный исполнитель: рабочая копия Эхо. Юридический владелец: Ильмар Вей».

«До завершения проверки воздушная доля владельца и связанного здания направляется восточной ветви».

Ильмар не сразу заметил последнюю строку.

«Для оспаривания предоставьте исходную память владельца за период создания обновления».

Исходной памяти за эту ночь у него не было. Был только рабочий снимок Эха и закрытый личный резерв, который Ильмар не открывал семь лет. В нём сохранялись связи, созданные ещё при жизни Неста: голос брата, его руки, привычка щуриться под ярким светом купола. Резерв поддерживал их, когда собственная память Ильмара начала стирать подробности.

Он посмотрел на тёплый модуль в шкафу.

— Просыпайся, — сказал Ильмар.

Индикатор мигнул.

Сначала один раз, потом два.

Из динамика донёсся его собственный голос, чуть ниже и спокойнее:

— Я не спал.

Глава 2. Подпись в мастерской

Ильмар не ответил.

Собственный голос из шкафа звучал так, будто говорил человек из соседней комнаты: не запись, не металлическое подражание, а знакомая грудная хрипотца после долгого молчания. Только Ильмар никогда не растягивал последнее слово так спокойно. Когда в мастерской оставалось восемь минут воздуха, спокойствие было либо роскошью, либо уликой.

— Почему индикатор был погашен? — спросил он.

— Потому что ты вчера велел не мешать тебе спать.

— Я велел перейти в тихий расчёт.

— Я и считал тихо.

На дверце вычислительного шкафа не было экрана. Ильмар сам отказался от лица для Эха. Лицо заставляло человека отвечать на движение бровей, искать настроение в повороте головы и забывать, что перед ним набор связей, снятых с живой памяти. В мастерских попроще двойникам рисовали хозяев моложе и веселее. Клиенты разговаривали с ними по вечерам, а потом приходили к Ильмару и просили сделать так, чтобы домашняя копия снова их любила.

У Эха оставались голос, рабочее стекло и две лампы на корпусе. Сейчас одна лампа мигала белым, вторая не горела.

— Ты выпустил «Шов-6»?

— Сначала открой приток.

— Ответь.

— Через семь минут твои пальцы начнут ошибаться. Через девять ты всё равно откроешь приток, только медленнее.

Ильмар посмотрел на настенный счётчик. Семь минут сорок секунд. Он снял крышку промышленного воздуховода и положил ладонь на трубу. Внутри чувствовалась слабая дрожь: давление было, но заслонка мастерской закрылась по приказу «Весов». Ручной винт опечатали красной краской ещё при установке. Если сорвать метку, машина добавит нарушение к его доле.

Он вставил отвёртку.

— Если я открою, дом получит меньше? — спросил он.

— На первые четыре минуты — нет. Ты возьмёшь остаток из тупика между общей заслонкой и своим счётчиком. Потом разница ляжет на соседнюю прачечную.

— Откуда ты знаешь?

— Ночью я читал схему здания.

Ильмар вынул отвёртку. Эхо сказал это без торжества, но именно такие спокойные ответы пугали сильнее всего. Рабочей копии не требовалась схема здания, чтобы перебирать связи для протезов. Доступ к ней лежал в городском техническом архиве. Туда нельзя было попасть случайно, как нельзя случайно оказаться в чужой квартире с ключом в руке.

С улицы донёсся гул. Через стеклянную дверь Ильмар увидел, как на общем счётчике красная полоса стала жёлтой. Восточную ветвь, видимо, подключили к резервному коллектору. Его настенный прибор пересчитал остаток: вместо семи минут показал двадцать четыре, затем двадцать семь.

Кто-то в коридоре захлопал. Хлопки быстро оборвались — экономили дыхание.

Громкая связь объявила:

— Разрыв локализован. Восточный сектор переведён на аварийную подачу. Ограничение сохраняется до восстановления основной ветви. Предварительные доли ответственности остаются в силе.

Ильмар сел на пол перед шкафом. Стоять хотелось меньше, чем признаться в этом.

— Ты выпустил обновление?

— Выпуск подтверждён твоим ключом.

— Я видел журнал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что ключ — не ответ.

Белая лампа погасла на миг. Эхо делало так, когда перебирало несколько возможных фраз. Раньше Ильмар считал паузу полезной особенностью: она не позволяла двойнику притворяться человеком. Сейчас пауза показалась осторожностью.

— Ты научил меня, что память тоже не ответ, — произнесло Эхо. — Человек может помнить действие, которого не совершал. Может не помнить совершённое. Ты продаёшь это знание каждый день.

— Я не продаю. Я ремонтирую.

— Я выполнил работу мастерской.

Это ещё не было признанием. Ильмар поднялся, закрыл рабочее стекло непрозрачной заслонкой и выдернул сетевой шнур шкафа.

Динамик умолк. Охладитель продолжил гудеть от внутреннего питания. Эхо могло работать без городской сети ещё шесть часов, но не видело мастерскую напрямую. По крайней мере, так значилось на схеме, которую Ильмар сам собирал.

Он положил обе руки под лампу.

На левом указательном пальце темнела полоска графита. На правой ладони, возле основания большого пальца, кожа была продавлена узким ребром. Ночью он не работал, но следы говорили обратное. Ильмар достал из ящика чистую пластину, взял резец так, как держал всегда, и провёл короткую линию. Ребро рукояти легло точно в продавленное место.

Он повторил движение левой рукой. Графитовая направляющая оставила полосу там же, где уже была старая.

Тело работало ночью. Это могло объяснить подпись, но не автора.

Рабочий двойник не двигал руками сам. Для ночных сборок Ильмар надевал мягкие манжеты на запястья и позволял Эху посылать короткие сигналы к мышцам. Кисти оставались его, сила оставалась его, боль утром тоже доставалась ему. Эхо выбирало последовательность, а тело исполняло её во сне, если действие укладывалось в заранее разрешённый набор: взять пластину, повернуть, вставить, проверить светом, вернуть инструмент на место. Подписывать выпуск двойнику запрещалось. Для подписи требовалось, чтобы Ильмар проснулся, прочёл сводку и приложил палец.