Долг у причала

От автора

Ложь почти никогда не приходит на допрос одна. Человек скрывает старый стыд, чужие деньги, обещание, которое не сумел выполнить, — и со стороны каждая такая тайна выглядит частью преступления. Следователю особенно легко ошибиться, когда ложь удобно совпадает с уликами, а окружающим нужен быстрый и понятный виновный.

«Долг у причала» — детектив о цене этой поспешной ясности. В нём порт живёт не декорацией, а общим делом небольшого города: здесь один предприниматель платит сотням людей, одна остановленная смена отзывается в чужих кухнях, а неверное обвинение может показаться разумной платой за порядок. Но свобода человека не становится дешевле оттого, что правда неудобна большинству.

Все важные детали загадки появляются до развязки. За ними можно следить вместе с Сергеем Ладиным — или просто наблюдать, как опытный человек учится сомневаться в собственном опыте. Эта история не о безошибочном сыщике. Она о том, что ошибка ещё не делает несправедливость неизбежной, если хватает мужества остановиться, вернуться к началу и проверить каждый шаг.

Глава 1. Старый причал

Телефон зазвонил в двадцать три сорок семь, когда Сергей Андреевич Ладин уже снял очки и собирался погасить свет на кухне. За окном дождь бил по отливу коротко и зло, как будто кто-то сыпал горох из пригоршни. В раковине стояла одна чашка. Ладин посмотрел на неё, прежде чем взять трубку, и успел подумать, что утром всё равно придётся мыть.

Дежурный говорил быстро, но не сбивался. В речном порту, у старого причала, нашли мужчину без сознания. Портовый врач приехал первым и констатировал смерть. На месте охрана, патруль и начальник ночной смены. Фамилию погибшего уже знали: Павел Антонович Ремезов, сорок шесть лет, сменный диспетчер.

— Кто врач? — спросил Ладин, хотя вопрос не имел отношения к тому, выезжать или нет.

Дежурный помолчал ровно столько, чтобы ответ стал ненужным.

— Марина Сергеевна.

Ладин надел очки. Оправа зацепилась за волосы на виске.

— Группу подняли?

— Криминалист уже едет. Оперативник Киселёв заберёт вас через семь минут.

— Пусть не сигналит во дворе.

Он положил трубку и ещё раз посмотрел на чашку. Вымыл её, вытер стол, проверил газ, хотя не готовил, и только потом пошёл в прихожую. Такие движения занимали меньше минуты, зато квартира после них оставалась в состоянии, к которому можно было вернуться. Он давно заметил: люди называют привычку порядком, пока она им помогает, и причудой, когда начинает мешать.

До его шестидесятилетия оставалось девять месяцев. До пенсии — год и двенадцать дней, если отдел кадров снова ничего не перепутал. Эту цифру ему назвали утром на совещании, будто срок хранения. Ладин тогда кивнул и записал в блокнот рядом с номером пропавшего велосипеда. Теперь цифра всплыла сама, когда он натягивал плащ.

Киселёв всё-таки коротко посигналил. Ладин вышел, не запирая второй замок, и сел на переднее сиденье.

— Простите, Сергей Андреевич. Рука сама.

— Руку можно обучить.

Оперативник был моложе его дочери и за рулём постоянно извинялся — перед пассажирами, ямами, встречными машинами. Дворники метались по стеклу, но город всё равно расплывался. Ночные магазины казались аквариумами, в которых продавцы жили отдельно от дождя. У поворота на порт дорога стала хуже, фары запрыгали по лужам.

— Говорят, упал с настила, — сказал Киселёв. — Или подрался и упал. Голова разбита.

— Кто говорит?

— Охранник по рации передал.

— Значит, пока никто.

Киселёв кивнул. Он уже научился не обижаться на такие поправки, но ещё не научился обходиться без них.

Порт Северный Плёс начинался не с воды, а с забора. За металлическими секциями стояли штабеля контейнеров, и в дождевой темноте их углы висели один над другим, словно окна домов без жильцов. Над проходной горели две белые лампы. Третья мигала. Охранник поднял шлагбаум, не проверив документы, и тут же отвёл глаза от Ладина.

— Запишите, что въехали в ноль ноль девять, — сказал Ладин.

Охранник потянулся к журналу.

— Я потом по камере…

— Сейчас запишите.

Киселёв тихо вздохнул, но остался ждать, пока ручка коснётся бумаги.

Старый причал находился за ремонтным ангаром, где портовый асфальт заканчивался и начинались бетонные плиты. Днём здесь швартовали небольшие баржи, а ночью оставляли пустые тележки и списанное оборудование. Машина остановилась у ленты, которую патрульные натянули между столбом и ржавой лестницей. Дождь успел превратить землю у обочины в густую серую кашу.

Ладин вышел и сразу услышал воду. Река была в десяти шагах, но в темноте казалась гораздо ближе: шлёпала под настилом, тянула мелкий мусор вдоль свай. Над основным причалом светили прожекторы. Здесь единственный фонарь был разбит, и в чёрном плафоне поблёскивали остатки стекла.

Тело лежало на боку возле швартовной тумбы, лицом к реке. С первого взгляда можно было решить, что человек поскользнулся, ударился о край бетона и остался там, куда упал. Правая рука вытянута вперёд, пальцы согнуты. У ладони лежала рабочая перчатка из толстой серой кожи. Вторая рука была прижата к животу. Куртка погибшего промокла на плечах и спине, а ниже пояса ткань казалась темнее.

Марина стояла под навесом в белом медицинском плаще, поверх которого накинула жёлтую портовую куртку. Волосы она убрала под капюшон. Рядом с ней переминался полный мужчина в каске — должно быть, начальник смены. Марина увидела отца, но не двинулась навстречу.

Ладин тоже не двинулся. Сначала спросил у патрульного, кто входил за ленту, где стоял нашедший тело и накрывали ли погибшего. Патрульный отвечал по блокноту: сторож Гуляев подошёл со стороны ангара, потрогал шею, вызвал медпункт и охрану; Марина осмотрела мужчину; затем место оградили. Начальник смены прошёл почти до тела, но его остановили.

— Почти — это где?

Патрульный показал на мокрый след ботинка у края плиты.

— Здесь.

— Отметьте.

Криминалист ещё не приехал. Ладин надел бахилы поверх ботинок и остановился перед лентой. В свете переносной лампы дождь шёл косо, каждая капля на миг становилась серебряной. Вокруг тела уже собиралась вода. Через полчаса она унесёт то, что сейчас ещё можно увидеть.

— Фотографировали до того, как поставили лампу? — спросил он.

— Марина Сергеевна сняла на телефон, — ответил патрульный.

Ладин посмотрел на дочь.

— Служебный, — сказала она. — Общие планы и положение тела. Ничего не трогала, кроме шеи и зрачков. Время осмотра — двадцать три двадцать девять.

Она говорила так, как говорила с ним на работе: отчётливо, без лишних слов. Последний их разговор дома закончился иначе. Марина сказала, что он умеет слушать только те ответы, которые заранее разложил по клеткам. Он спросил, что конкретно она имеет в виду. После этого она засмеялась, взяла сумку и ушла. С тех пор прошло двадцать три дня.

— Причина смерти? — спросил он.

— Я констатировала смерть. Причину даст эксперт.

— Предварительно.

Марина посмотрела на него поверх поднятого воротника.

— Тяжёлая травма головы. Но я бы не называла это падением, пока не осмотрят нормально.

Начальник смены шумно переступил с ноги на ногу.

— Там край железный, Сергей Андреевич. Если виском… Мы сколько раз просили ограждение заменить.

— Ваша фамилия?

— Храмцов. Олег Петрович. Я ночной начальник.

— Олег Петрович, пока я не спрашиваю, как погиб Ремезов. Я спрашиваю, что вы видели.

— Я его вот таким и увидел.

— Откуда пришли?

Храмцов показал на дорожку от административного корпуса. Его рукав блестел от дождя, а каска была почти сухой. Ладин отметил это и ничего не сказал.

К причалу подъехал фургон экспертной службы. Криминалист Буров выбрался из него, держа чемодан над головой, хотя сам был в непромокаемом комбинезоне.

— Доброй ночи, Сергей Андреевич.

— Она уже нет, Виктор Михайлович.

Буров усмехнулся и попросил всех отойти. Началась медленная работа, во время которой нетерпеливые люди всегда считают, что ничего не происходит. Сначала фотографировали общий вид, затем подход, края плит, тело, руки, одежду, тумбу, лестницу и воду. Поставили номерки возле перчатки и двух осколков стекла. Проверили карманы, не меняя положения тела. Нашли ключи, пропуск, сложенный лист с телефонными номерами и две монеты. Телефона не было.

— Диспетчер без телефона? — спросил Киселёв.

Храмцов ответил сразу:

— Он с ним не расставался. Даже в душ таскал, в пакет заворачивал.

Ладин повернулся к начальнику смены.

— Вы давно знали Ремезова?

— Лет десять. Скользкий был человек, но работу знал.

— Что означает «скользкий»?

— Ну… себе на уме. Мог сегодня одно сказать, завтра другое.

— Тогда это означает «не нравился вам». Остальное потом.

Буров присел возле головы погибшего. Повреждение находилось за левым ухом и уходило к затылку. Кровь размыло дождём, но на воротнике сохранилась тёмная полоса. Ладин смотрел не на рану, а на воду вокруг. Если человек упал здесь, кровь должна была попасть в неглубокую выбоину у края плиты. Там стояла почти чистая дождевая вода.

— Видите? — тихо спросила Марина.

Она подошла к ленте, но не переступила её.

— Что именно?

— Плечо и спина мокрые сверху. Левый бок почти сухой под рукой. Брюки сзади промокли насквозь, хотя он лежит на правом боку. И температура тела не совпадает с тем, сколько он якобы лежал здесь под дождём.

— Насколько не совпадает?

— Не заставляй меня выдавать часы по ладони и воздуху. Я говорю, что тело могло остывать в другом месте. Более сухом.

Слово «могло» Ладин уважал. Оно оставляло место проверке.

— Ты видела следы волочения?

— Я видела складку куртки под лопаткой и грязь на подошвах, которой здесь нет. Остальное пусть смотрит эксперт.

Буров поднял голову.

— Марина Сергеевна права насчёт грязи. На каблуке мелкая металлическая пыль. Здесь у нас бетон и речной песок.

Храмцов кашлянул.

— Ангар рядом. Он мог перед этим туда заходить.

— Мог, — согласился Ладин. — Когда вы видели его последним?

— На планёрке, около десяти.

— Около — это до или после?

— В двадцать один пятьдесят пять начали. Он ушёл через десять минут.

— Куда?

— В диспетчерскую, наверное.

— Вы видели, как он пошёл в диспетчерскую?

— Нет. Но куда ещё?

Ладин записал точные слова. Люди редко замечали, как быстро предположение превращалось у них в воспоминание, особенно если предположение было удобным.

Буров попросил помочь повернуть тело после очередной серии снимков. Под курткой на спине обнаружилась широкая влажная полоса, будто погибший некоторое время лежал на мокрой ровной поверхности. На правом локте ткань была содрана, но кожа под ней почти не повреждена.

— Куртку порвали отдельно от руки, — сказал Буров. — Возможно, тянули.

— Или зацепился до падения, — заметил Киселёв.

— Или так. Мы сегодня щедрые, всем версиям по миске.

Ладин отошёл на два шага и посмотрел на место целиком. Тело у воды. Разбитый фонарь. Перчатка возле руки. Слишком хорошо расставленные предметы обычно замечают не потому, что они выглядят искусственно, а потому, что взгляд нигде не задерживается. Всё уже объяснено за тебя: человек пришёл, поссорился, получил удар или упал, убийца потерял перчатку, темнота помогла скрыться. Оставалось только вписать имя.

Он поднял лампу и направил свет выше, на толстый швартовный канат, протянутый от тумбы к пустой барже. Канат потемнел от дождя почти целиком. Только на участке длиной с ладонь волокна оставались светлее.

— Буров.

Криминалист подошёл, проследил луч и ничего не сказал. Потом достал камеру.

— Тень? — предположил Киселёв.

— От дождя тень не защищает, — ответил Ладин.

Светлая полоса проходила сверху и немного сбоку. Под ней канат уже намокал, но медленнее остальной поверхности. Значит, когда дождь начался, здесь что-то лежало или было перекинуто. Потом это сняли.

— Могла висеть куртка, — сказал Храмцов.

— Чья?

— Не знаю. Рабочие сушат что попало где попало.

— Под дождём?

Храмцов замолчал.

Буров поставил номерок у тумбы, сделал снимки с линейкой и осторожно взял пробу с волокон.

— Давление было, — сказал он. — Волокна примяты. Может, стропа. Может, край брезента с грузом. На глаз не женимся ни на одной версии.

Ладин посмотрел на баржу. Между бортом и причалом чёрная вода вздрагивала под дождём. Если телефон Ремезова бросили туда, течение могло уже протащить его к нижним сваям. Если там же было орудие, ночь работала против них.

— Нужны водолазы утром, — сказал он Киселёву. — Сейчас поставить сетку ниже по течению, если портовые умеют и это безопасно. Без самодеятельности. Проверить камеры от ангара до проходной. Скопировать записи до того, как кто-нибудь решит, что диск переполнен.

— Сделаю.

— И найди сторожа, который обнаружил тело. Не везите его в отдел, поговорим здесь, пока дорога в памяти свежая.

Киселёв ушёл к машине. Храмцов проводил его взглядом.

— Сергей Андреевич, вы порт остановите?

— Пока только этот участок.

— У нас в шесть разгрузка. Если перекроете проезд у ангара, встанет второй кран. А там люди, график, штрафы.

— Человек уже лежит.

— Я понимаю. Не подумайте. Я просто должен сообщить наверх.

— Сообщайте факты. Не мои будущие решения.

Храмцов отошёл под навес и немедленно достал телефон. Экран осветил снизу его круглое лицо.

Марина сняла капюшон. Влажные волосы прилипли к щеке. Ладин хотел спросить, когда она успела поесть и почему дежурит третью ночь за неделю, но оба вопроса прозвучали бы как проверка. Он спросил другое:

— Ты приехала одна?

— С водителем медпункта. Он в машине.

— Тебе нужно остаться для объяснения.

— Я знаю порядок, папа.

Последнее слово она произнесла тихо, чтобы не слышали остальные. Не мягче — просто тише.

— Фотографии передай Бурову. Оригиналы не удаляй.

— Тоже знаю.

Он кивнул. Марина постояла рядом, глядя не на отца, а на разбитый фонарь.

— Когда я приехала, лампа над ангаром горела, — сказала она. — А здесь было темно. Я попросила водителя направить фары, но он не мог подъехать близко из-за тележки.

— Какой тележки?

— Пустой платформы на дорожке. Потом Храмцов велел рабочему откатить её, чтобы проехала охрана.

Ладин медленно повернулся к ней.

— Тележку передвинули до оцепления?

— Да. Я сказала не трогать, но они уже взялись. Она стояла поперёк между ангаром и этой площадкой.

— Кто передвинул?

— Двое рабочих. Одного зовут Антон, второго не знаю. Храмцов знает.

Ладин посмотрел под навес. Начальник смены всё ещё говорил по телефону и теперь стоял к ним спиной.

— Почему патрульный не записал?

— Потому что к его приезду тележка уже стояла у стены.

— А ты почему не сказала сразу?

Марина повернулась к нему. В её лице появилось то выражение, которое он видел двадцать три дня назад у неё дома.

— Я сказала дежурному, когда вызывала. И сказала тебе сейчас, как только ты закончил осмотр. Я не знала, что должна перебить твой разговор, чтобы информация стала существовать.

Ладин почувствовал готовый ответ: на месте смерти перебивать можно и нужно. Ответ был правильным, а потому особенно опасным. Он удержал его.

— Хорошо. Покажешь, где стояла.

Марина коротко кивнула.

Тележку нашли у боковой стены ангара. Низкая металлическая платформа на четырёх колёсах была мокрой, хотя сверху её частично прикрывал свес крыши. На рифлёной поверхности блестели свежие потёки. Кто-то явно поливал её водой: грязь собралась у одного борта пенистой полосой.

— Её мыли, — сказал Буров, подойдя с фонарём.

Храмцов уже закончил звонок и теперь торопился к ним.

— Тележки после смены всегда моют. Там цемент, пыль, масло.

— Кто мыл эту? — спросил Ладин.

— Не знаю. Ремонтники.

— Вы приказали её передвинуть?

— Она мешала проезду.

— Вы видели её до того, как нашли Ремезова?

— Не помню.

— Десять минут назад вы помнили, где Ремезов был около десяти.

— Это другое.

— Именно.

Буров присел возле заднего колеса. В узкой щели между ступицей и защитным кожухом застряла нитка — тёмная, мокрая, при свете фонаря отдающая синим. Он не стал вытаскивать её сразу, сначала сфотографировал.

Ладин вернулся взглядом к телу. Куртка Ремезова была синей. Издали, под дождём, почти чёрной.

Это ещё ничего не доказывало. В порту половина рабочих носила синюю одежду, а тележка могла зацепить нить неделю назад. Но теперь между ангаром и причалом возник путь. Не линия на плане, а вещь, которую кто-то поспешно отмыл и откатил до приезда полиции.

Со стороны проходной подъехала ещё одна машина. Из неё вышел подполковник Зуев, начальник районного отдела. Зонта он не взял и уже через несколько шагов промочил плечи форменного пальто.

— Сергей Андреевич, на минуту.

Они отошли к машине. Зуев говорил негромко, поглядывая на Храмцова и рабочих у ангара.

— Мне звонил глава района. Ему звонил Гранов. Утром приходит баржа, там груз на областную стройку. Осмотр делаем как положено, но весь порт не запечатываем.

— Я и не собирался запечатывать весь.

— Отлично. Ещё говорят, есть очевидный человек. Крановщик Шорохов. Поссорился с погибшим, ушёл неизвестно куда, его перчатка возле тела.

— Кто говорит?

— Портовая охрана.

— Перчатку ещё не идентифицировали.

— Я поэтому и говорю: без выводов. Просто проверьте его первым. Чем быстрее отделим производственную драку от прочего, тем меньше будет шума.

Ладин посмотрел на разбитый фонарь, сухую полосу на канате и вымытую тележку. «Производственная драка» уже появилась, хотя ни одного человека ещё толком не опросили.

— Проверим, — сказал он.

— У тебя последний год, Сергей Андреевич. Не хочу, чтобы под конец повисло дело, которое можно раскрыть за сутки.

Зуев хлопнул его по плечу и ушёл к Храмцову. Жест был дружеским. В отделе почти все жесты начальства были дружескими, пока не становились строкой в приказе.

Киселёв привёл сторожа Гуляева — худого мужчину в ватнике, пахнущем мокрой собакой и табаком. Тот нашёл Ремезова во время обхода. Шёл от склада вдоль ангара, заметил тёмное пятно у воды, позвал, потом подошёл. Фонарь уже не горел. Тележку он не помнил.

— А машину слышали? — спросил Ладин.

— Машины всю ночь. Тут порт.

— Не все. Рядом с этим причалом.

Гуляев потёр ладонью подбородок.

— Фургон будто тарахтел. Белый. Я ещё подумал, чего он без света задом ползёт. Но это раньше было.

— Насколько раньше?

— Минут двадцать. Может, тридцать.

— Откуда ехал?

— От ангара. Или от весовой. Там одна дорожка сначала.

— Водителя видели?

— Нет.

— Номер?

— Я же не знал, что человека найду.

Ладин не стал объяснять, что это не упрёк. Записал: белый фургон, без света, от ангара или весовой, ориентировочно между двадцатью двумя сорока пяти и двадцатью тремя пятью. Время было рыхлым. Позже его придётся стянуть независимыми отметками.

Буров закончил первичный осмотр. Тело готовили к перевозке. Перчатку упаковали отдельно. На внутренней стороне манжеты виднелась выцветшая надпись маркером: «И. Ш.».

Киселёв прочитал через прозрачный пакет.

— Илья Шорохов.

— Возможно, — сказал Ладин.

— Храмцов говорит, его перчатки. И они с Ремезовым сегодня сцепились.

— Сцепились — это били друг друга?

— Ругались в диспетчерской. Из-за ночной перестановки контейнера.

— Кто слышал?

— Трое рабочих.

— Где сейчас Шорохов?

Киселёв отвёл взгляд к проходной.

— Домой не приехал. Телефон выключен. Машина вышла через проходную в двадцать два четырнадцать.

— По журналу?

— По камере. В журнале стоит двадцать два десять.

Четыре минуты были слишком малой разницей, чтобы делать вывод, и достаточно большой, чтобы начать проверку. Особенно если кто-то торопился записать удобное время.

Ладин открыл блокнот на новой странице. Вверху написал фамилию погибшего. Ниже — четыре предмета: фонарь, канат, тележка, перчатка. Потом добавил: телефон, белый фургон, время проходной.

Марина стояла у медицинской машины. Водитель уже включил двигатель. Ладин подошёл к ней.

— Объяснение возьмут утром, — сказал он. — Фотографии Буров скопировал.

— Хорошо.

— Спасибо за тележку.

Она посмотрела внимательно, будто проверяла, нет ли после этих слов требования или поправки.

— Пожалуйста.

— Марина.

— Не сейчас, папа.

Он кивнул. На этот раз «не сейчас» означало только время, а не отказ навсегда. Или ему хотелось так думать.

Когда медицинская машина уехала, дождь начал стихать. Капли уже не звенели по металлической крыше ангара, а падали порознь. В сереющем небе проступили верхушки кранов. Порт готовился к утру, будто смерть одного человека была задержкой, которую можно наверстать следующей сменой.

Ладин велел опечатать диспетчерскую, весовую и белый фургон, если его найдут. Проезд через старый причал оставили закрытым. Остальные участки могли работать после фиксации тех, кто заступал ночью. Зуев недовольно посмотрел на слово «весовая», но спорить при людях не стал.

— Теперь куда? — спросил Киселёв, когда они сели в машину.

Ладин не ответил сразу. Через лобовое стекло он видел, как Храмцов разговаривает с охранником. Тот самый журнал въезда лежал на стойке под лампой. Рядом мигал монитор камеры. Где-то за контейнерами стояла весовая, из которой Ремезову звонили или куда звонил он сам. А в городе ехал человек, чья перчатка лежала возле мёртвого и чьё время ухода уже расходилось на четыре минуты.

Удобный порядок действий был очевиден: найти Шорохова, получить признание, подобрать к нему мотив. Ладин слишком долго работал, чтобы презирать очевидное. Но опыт учил и другому: если место происшествия само подсказывает фамилию, нужно сперва спросить, кто хотел, чтобы ты её прочитал.

— Сначала к Шорохову, — сказал он. — Потом вернёмся и восстановим всю смену Ремезова по минутам. Не по журналу. По людям, камерам, звонкам, чайникам — по всему, что не умеет заранее договариваться.

Киселёв завёл двигатель.

За их спиной рабочий выключил переносную лампу. Старый причал снова провалился в темноту, но теперь Ладин знал: темнота здесь появилась не сама.

Глава 2. Четыре минуты

Шорохова нашли не дома и не в гараже, а у закрытой паромной переправы на другом конце города.

Серый «Логан» стоял под знаком «Въезд запрещён», носом к реке. Фары были погашены, двигатель работал. В салоне сидел один человек и смотрел туда, где за дождевой мглой должна была быть противоположная пристань. Паром перестал ходить месяц назад, когда уровень воды упал. На воде темнели только бакены да редкие огни буксиров.

Киселёв заметил машину первым. Он сбросил скорость и потянулся к рации.

— Без сирены, — сказал Ладин. — И поставь поперёк, чтобы не решил уехать.

Шорохов увидел их, когда служебная машина перегородила выезд. Не рванул с места, не запер двери. Просто выключил двигатель и положил обе ладони на руль. Правая была в рабочей перчатке. Левая — голая.

Ладин подошёл со стороны водителя. За стеклом виднелось широкое лицо с припухшими веками. Шорохову было чуть больше сорока, но в тусклом свете он казался старше. На пассажирском сиденье лежала куртка, на полу — пустой бумажный стакан и пластиковая папка с документами.

— Илья Николаевич?

Шорохов опустил стекло.

— Да.

— Следователь Ладин. Выйдите, пожалуйста.

— Ремезов?

Ладин не ответил вопросом на вопрос.

— Выйдите из машины.

Шорохов посмотрел мимо него на Киселёва. Потом снял правую перчатку, положил её рядом с ручником и вышел. Он был высокий, сутулый, в тёмном свитере с портовой эмблемой. От него пахло машинным маслом, сырой шерстью и кофе.

— Что с Ремезовым? — спросил он.

— Он погиб.

Шорохов медленно вдохнул. Рот приоткрылся, но ни звука не вышло. Он повернул голову к реке, будто там можно было увидеть старый причал.

— Как?

— Это мы выясняем. Где вы были после смены?

— Здесь.

— Всё время?

— Почти.

Первое неточное слово появилось раньше, чем Ладин успел достать блокнот.

— Когда вы приехали?

— Не смотрел.

— Телефон у вас?

Шорохов похлопал по карманам, словно только теперь заметил их пустоту.

— Разрядился. В машине валяется.

Киселёв посветил внутрь. На приборной панели лежал телефон с чёрным экраном.

— Машину и вещи осмотрим установленным порядком, — сказал Ладин. — Сейчас поедете с нами. Не задержан, но ваш автомобиль останется здесь под охраной до осмотра.