Пепел твоих крыльев

Глава 1. Запах долга

Кровь на моих пальцах ещё не высохла, а я уже знала, что совершила ошибку.

Не потому, что кража была грехом — в Нижнем городе грехом считается только бедность. А потому, что я оставила след. Тонкую багряную нить на белом мраморе, которую заметит любой Рефаим, стоит ему принюхаться.

Я прижалась спиной к холодной стене переулка, зажимая порез на ладони. Стекло витрины оказалось толще, чем я думала. Хлеб, который я успела схватить, лежал теперь в грязи — три медяка, ради которых стоило бы и умереть, если бы у меня был выбор.

— Глупо, — прошептала я себе под нос. — Ада, это было очень глупо.

Где-то над крышами трубно завыл сигнальный рог. Стража. Я узнала этот звук — низкий, протяжный, как стон умирающего зверя. В Нижнем городе его ненавидели все. Он означал, что Рефаимы спустились с Небесного яруса и теперь прочёсывают улицы.

Я нырнула глубже в переулок, перепрыгнула через сточную канаву, едва не поскользнулась на гнилой доске. Сердце колотилось где-то в горле. Пять минут. Мне нужно было всего пять минут, чтобы добраться до канала, где ждала лодка, а там — через чёрный ход в трактир «Три пальца», а там...

— Стой.

Голос был тихим. И он не принадлежал человеку.

Я замерла. Не потому, что хотела — тело просто отказалось двигаться. Так бывает, когда слышишь шипение змеи за мгновение до броска.

Он стоял в конце переулка. Высокий, в чёрном плаще с серебряной вышивкой на вороте — герб Рефаимов, крыло, пронзённое мечом. Лица не было видно: капюшон отбрасывал тень, из которой проступал только бледный подбородок и линия губ — тонкая, спокойная, будто он обсуждал погоду, а не ловил воровку.

— Ты оставила кровь на витрине, — сказал он. — Неаккуратно.

Я сжала кулак, чувствуя, как порез снова открывается. Кровь засочилась сквозь пальцы, тёплая, липкая.

— У меня нет денег, — выпалила я. — Если вы за долгом — у меня правда нет. Я верну. Я...

— Я знаю, что у тебя нет денег. — Он сделал шаг вперёд. Плащ шевельнулся, и я уловила запах — не пота и не грязи, как от людей в Нижнем городе. Пахло грозой и чем-то ещё, сладковатым, дурманящим. — Я здесь не за деньгами.

Он поднял руку и откинул капюшон.

Я видела Рефаимов раньше. Издалека, с крыш, когда они проходили по главной улице в своих серебряных доспехах. Они казались статуями — слишком красивыми, слишком ровными, слишком чужими.

Этот был другим.

Лицо — да, красивое, но не в человеческом смысле. Слишком резкие скулы, слишком бледная кожа, будто он никогда не видел солнца. Но глаза... глаза были не серебряными, как у остальных. Тёмными. Почти чёрными. И в них не было ни презрения, ни скуки, с которыми Рефаимы обычно смотрели на людей. Было что-то другое. Голод.

— Ты пахнешь иначе, — сказал он, и я поняла, что он действительно принюхивается. Ноздри его дрогнули. — Не как остальные.

— Отпустите меня, — прошептала я. — Пожалуйста. У меня сестра. Если я не вернусь до рассвета, её...

— Я знаю о твоей сестре. — Он склонил голову набок. — Мира. Долговая тюрьма на Пепельном ярусе. Тридцать серебряных монет, которые ты не заработаешь и за десять лет.

У меня перехватило дыхание. Он знал. Он знал её имя. Знал сумму.

— Что вам нужно? — спросила я. Голос предательски дрогнул.

Он улыбнулся. Улыбка была не злой — скорее усталой, будто он проделывал этот разговор сотню раз и каждый раз уставал одинаково.

— Мне нужно, чтобы ты не убегала, когда я скажу. — Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было не больше двух локтей. — Я искал тебя три месяца. С тех пор как ты украла кольцо у моего лейтенанта и он не смог тебя догнать. Обычный человек не может обогнать Рефаима. Ты — смогла.

Я вспомнила тот день. Кольцо я продала за два серебряных — целое состояние. Лейтенант был пьян, но это не оправдание. В ту ночь я впервые почувствовала, что моё тело движется быстрее, чем должно. Будто внутри меня проснулось что-то, что спало годами.

— Я просто быстро бегаю, — соврала я.

— Нет. — Он поднял руку и коснулся моей щеки. Пальцы были ледяными. Я дёрнулась, но он не отстранился, только провёл большим пальцем по скуле, будто стирая грязь. — Ты — Проводник. Я чувствую это через кожу. Твоя кровь... она поёт. Знаешь, что это значит?

Я знала. Проводники рождались раз в сто лет. Люди, чья кровь могла на время дать Рефаиму то, чего они лишились, падая с Небес — эмоции. Настоящие, живые, человеческие. Радость. Боль. Страх. Любовь. Рефаимы не чувствовали ничего, кроме голода и холода, и Проводники были для них наркотиком.

— Вы хотите меня использовать, — сказала я. Это был не вопрос.

— Я хочу предложить тебе сделку. — Он убрал руку. — Ты станешь моим якорем. На год. Будешь рядом, будешь давать мне... то, что нужно. А я заплачу долг твоей сестры и вытащу её из тюрьмы. Сегодня же.

Мир покачнулся.

— Вы врёте.

— Рефаимы не врут. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на обиду. — Мы не умеем. Это... неудобно.

Я не поверила. Не могла поверить. Слишком гладко, слишком щедро. В Нижнем городе за щедрость всегда платят кровью.

— Что я должна делать? — спросила я. — В чём это будет... заключаться?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В темноте его глаза казались бездонными.

— Разное. Иногда просто стоять рядом. Иногда говорить со мной. Иногда... — Он замолчал. На секунду мне показалось, что ему неловко. — Иногда позволять мне касаться тебя. Кожа к коже. Чем сильнее эмоция, тем лучше. Страх тоже подойдёт. Ненависть. Всё, что угодно, кроме равнодушия.

— Вы хотите, чтобы я вас ненавидела?

— Я хочу, чтобы ты что-то чувствовала. — Он наклонился ближе. Теперь я чувствовала его дыхание на своём лице. — Ненависть лучше, чем ничего. Поверь мне.

Я молчала. Где-то в глубине переулка снова завыл рог — ближе. У меня было меньше минуты, прежде чем стража свернёт сюда.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Кассиан. — Он выпрямился. — Генерал Кассиан. Но ты можешь звать меня просто... Кассиан. Я не люблю формальности.

В Нижнем городе его звали Пожирателем душ. Я слышала истории: о Рефаиме, который выпивал людей до дна, оставляя только пустые оболочки. Говорили, он делал это не из голода, а из скуки.

— Ада, — сказала я. — Меня зовут Ада.

— Я знаю. — Он протянул руку. — Идём. Твоя сестра ждёт.

Я смотрела на его ладонь. Бледную, длинную, с аккуратными ногтями. Руку, которая убила сотни людей. Руку, которая могла спасти Миру.

— Если вы меня обманете, — сказала я, вкладывая свою ладонь в его, — я вас убью.

Он улыбнулся. На этот раз — искренне.

— Мне нравится твой настрой.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих. Ледяные. Крепкие. И в тот момент, когда наша кожа соприкоснулась, я почувствовала это — вспышку, как от удара молнии. Он вздрогнул. Его глаза расширились, и на секунду в них промелькнуло что-то такое голодное и отчаянное, что мне стало страшно.

— Ох, — выдохнул он. — Ты... ты действительно Проводник.

Он не отпустил мою руку. Наоборот — сжал крепче, будто боялся, что я исчезну.

— Идём, — повторил он, и голос его был хриплым. — Нам нужно многое обсудить.

Мы вышли из переулка вместе. Стража прошла мимо — двое Рефаимов в серебряных плащах, — но, увидев Кассиана, они склонили головы и молча отступили.

Я шла рядом с ним, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают мою ладонь. Где-то впереди ждала Мира. Где-то позади осталась моя свобода.

А между нами — только год, кровь и ненависть, которая, я была уверена, никогда не станет чем-то другим.

Я ошибалась.

Но об этом я узнаю позже.

Глава 2. Цена прикосновения

Долговая тюрьма на Пепельном ярусе пахла ржавчиной и мокрой шерстью.

Я шла за Кассианом по узкому коридору, где стены были увиты кандалами — сотни цепей, прикованных к потолку, и на каждой висел человек. Некоторые спали. Некоторые смотрели. Никто не кричал: кричать здесь было бесполезно.

Мира сидела в дальнем конце коридора, у самой стены. Она была меньше, чем я помнила — будто тюрьма выпила из неё не только годы, но и объём. Волосы, когда-то светлые, стали пепельными. Но глаза — те же. Увидев меня, она дёрнулась вперёд, и цепи на её запястьях звякнули.

— Ада? — прошептала она. — Ада, это ты?

— Я здесь. — Я бросилась к ней, но рука Кассиана легла мне на плечо. Ледяная. Тяжёлая.

— Сначала сделка, — сказал он тихо. — Потом объятия.

Он кивнул тюремщику — тощему Рефаиму с лицом, похожим на высохшую сливу. Тот достал из-за пояса связку ключей и принялся отпирать замки на цепях Миры. Я стояла, сжав кулаки, и смотрела, как металл падает на пол.

— Тридцать серебряных, — сказал тюремщик, не поднимая глаз. — Плюс два за просрочку. Плюс пять за освобождение вне очереди. Итого тридцать семь.

Кассиан молча бросил ему кошель. Тюремщик поймал, взвесил на ладони, кивнул и растворился в темноте коридора.

Мира встала. Ноги её дрожали. Она сделала шаг ко мне, и я поймала её — худую, лёгкую, как птица с перебитым крылом.

— Ты жива, — прошептала она в моё плечо. — Я думала, ты не придёшь.

— Я всегда прихожу.

Кассиан стоял в стороне, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора — ни жалости, ни интереса. Только тонкая полоска губ, сжатых в линию.

— Теперь ты, — сказал он, глядя на меня. — Мира свободна. Твоя очередь.

Мира отстранилась, переводя взгляд с меня на него.

— Ада, кто это?

— Это... — Я запнулась. — Это мой долг.

Она не поняла. Я и сама не до конца понимала.

Мы вышли из тюрьмы вместе. Мира держалась за мою руку так крепко, что ногти впивались в кожу. На улице было холодно — Пепельный ярус всегда продувало ветрами, — и я сняла с себя шаль, укутав ей плечи.

— Ты поедешь в «Три пальца», — сказала я ей. — Хозяйка тебя приютит. Я договорилась.

— А ты? — Мира посмотрела на Кассиана. — Ты пойдёшь с ним?

— Да.

— Он... — она понизила голос до шёпота, — он Рефаим, Ада.

— Я знаю.

— Они не люди. Они не чувствуют.

— Знаю.

Мира хотела сказать что-то ещё, но передумала. Она обняла меня — крепко, отчаянно, — и убежала вниз по улице, в сторону канала.

Кассиан ждал.

— Домой, — сказал он. И улыбнулся. — Теперь я покажу тебе свой.

---

Дом Кассиана стоял на границе Верхнего яруса, там, где белые мраморные башни Рефаимов уступали место серому камню. Особняк был огромным — три этажа, окна от пола до потолка, но внутри царила тишина, от которой закладывало уши.

— Здесь никто не живёт, кроме меня, — сказал он, зажигая свечи движением пальца. — Прислуга приходит днём. Ночью я предпочитаю одиночество.

Я стояла в дверях, не решаясь войти. Паркет был чёрным, полированным, и мои грязные ботинки казались на нём оскорблением.

— Проходи, — поторопил Кассиан. — Ты не пленница. Пока.

Я вошла.

Он провёл меня через анфиладу комнат — гостиная с камином, библиотека с книгами в кожаных переплётах, лестница на второй этаж. Я смотрела по сторонам и чувствовала, как внутри растёт странное ощущение: здесь не было жизни. Ни пыли, ни беспорядка, ни следов того, что кто-то здесь ест, спит, дышит. Особняк был декорацией.

— Твоя комната, — сказал он, открывая дверь в конце коридора. — Смежная с моей. Удобно для... сеансов.

Я заглянула внутрь. Кровать, шкаф, окно с видом на город. Просто, но чисто.

— Сеансов, — повторила я. — Так вы это называете?

— А как бы ты назвала? — Он прислонился к дверному косяку, глядя на меня сверху вниз. — Я не знаю слова для того, что мы будем делать. «Питание»? «Взаимодействие»? «Встречи»?

— «Пытка»?

Он усмехнулся.

— Иногда. Но не всегда.

Я прошла в комнату, села на край кровати. Ноги гудели от усталости. Кассиан остался стоять в дверях, и я чувствовала его взгляд — не тяжёлый, но внимательный, как у хищника, который ещё не решил, стоит ли охота усилий.

— Сегодня, — сказал он наконец. — Начнём сегодня.

— Сейчас?

— Сейчас. — Он шагнул в комнату. Дверь за ним закрылась сама собой — тихо, без скрипа. — Мне нужно... попробовать. Хотя бы раз. Чтобы понять, как это работает.

Я встала. Между нами было три шага. Он не приближался, ждал.

— Что я должна делать?

— Ничего. — Он протянул руку. — Просто дай мне руку.

Я посмотрела на его ладонь. Вспомнила переулок, вспышку, его вздох. Тогда это было не больно. Тогда это было... странно.

Я вложила руку в его.

На этот раз всё было иначе.

Он сжал мои пальцы — крепко, до хруста, — и я почувствовала, как что-то тянется из меня. Не кровь, нет. Что-то глубже. Тепло поднималось от ладони вверх по руке, к плечу, к груди, и с каждым вдохом его становилось больше.

Кассиан замер. Глаза его расширились, зрачки залили почти всю радужку.

— Ещё, — выдохнул он. — Ещё.

— Я не...

— Не сопротивляйся. Просто... чувствуй.

Я попыталась расслабиться, но тело напряглось само собой. Я вспомнила Миру, тюрьму, цепи — и страх, который я подавляла весь вечер, поднялся изнутри, как вода из затопленного колодца. Кассиан вздрогнул. Его пальцы сжались крепче, и на этот раз я вскрикнула — от боли.

— Кассиан, — прошептала я. — Ты делаешь мне больно.

Он не слышал. Глаза его были закрыты, губы приоткрыты, и по лицу разливалось выражение, которого я никогда не видела у Рефаимов — блаженство. Чистое, животное, пугающее.

Я попыталась вырвать руку. Не получилось. Его хватка была железной.

— Кассиан!

Он открыл глаза. В них не было ни голода, ни блаженства — только растерянность. Он посмотрел на свою руку, сжимающую мою, и медленно, будто через силу, разжал пальцы.

Я отшатнулась. На моей ладони остались красные следы от его пальцев, а порез от стекла снова открылся, и кровь закапала на пол — чёрными каплями в свете свечей.

— Прости, — сказал он. Голос был хриплым. — Я... не рассчитал.

— Ты чуть не сломал мне руку.

— Я знаю. — Он отступил на шаг. — Это... сложнее, чем я думал. Твои эмоции — их слишком много. Я не умею дозировать.

Я прижала ладонь к груди. Сердце колотилось, как бешеное.

— Ты сказал, что не умеешь врать. Так ответь честно: ты сможешь меня не убить?

Он молчал. Долго. Слишком долго.

— Не знаю, — сказал он наконец.

В комнате стало тихо. Я слышала, как капает кровь — моя кровь — на чёрный паркет. Кап. Кап. Кап.

— Тогда зачем тебе это? — спросила я. — Если ты рискуешь меня убить?

Кассиан поднял на меня глаза. В них не было ни холода, ни расчёта. Только усталость — древняя, как сам мир.

— Потому что без тебя я уже мёртв, — сказал он. — Просто ещё не заметил.

Он повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижимая к груди кровоточащую руку, и думала о том, что, возможно, только что заключила сделку с собственной смертью.

А где-то за стеной Кассиан прислонился к двери и закрыл глаза, чувствуя, как по венам растекается чужое тепло — моё тепло, — и впервые за сотни лет ему было не холодно.

Это было хуже любой пытки.

Глава 3. Правила, которые мы нарушим

Утром я проснулась от того, что кто-то стягивал с меня одеяло.

Открыла глаза — и увидела Миру. Она стояла над кроватью, бледная, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на меня так, будто я выросла вторую голову.

— Ты чего? — пробормотала я, садясь.

— Ты в особняке Рефаима, — сказала она. — Спишь в его доме. И... — она кивнула на мою руку, — что это?

Я посмотрела вниз. На ладони красовались четыре синяка — идеально круглые, как отпечатки пальцев, — и тонкая багровая линия пореза, который вчера открылся снова.

— Долгая история, — сказала я.

— У меня полно времени. Я теперь свободна, забыла?

Я вздохнула. Встала, натянула вчерашнее платье — помятое, с пятнами крови на подоле, — и рассказала ей всё. Про сделку, про год, про «сеансы». Про то, как Кассиан сжал мою руку и чуть не сломал её.

Мира слушала молча. Когда я закончила, она подошла к окну и долго смотрела на город.

— Ты ненормальная, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что он тебя убьёт?

— Он обещал, что попробует не убить.

— Обещал! — Она развернулась. — Ада, он Рефаим. Они не чувствуют. Они не умеют... — Она запнулась. — Они не умеют любить, понимать, жалеть. Всё, что у них есть — это голод. И ты для него — еда.

— Я знаю.

— И ты всё равно согласилась?

Я посмотрела на свои руки. На синяки. На порез.

— А что мне оставалось?

Мира не ответила. Она подошла и обняла меня — крепко, как вчера в тюрьме.

— Тогда я останусь, — сказала она. — Пока ты не вернёшься. Я не оставлю тебя с ним одну.

— Мира, ты не...

— Я останусь.

Спорить с ней было бесполезно. Я это знала.

---

Кассиан появился после полудня.

Я сидела в библиотеке — единственной комнате, где было тепло, — и листала книгу о Рефаимах. Истории, легенды, генеалогия. Мне нужно было понять, с чем я имею дело.

— Ты изучаешь меня, — сказал он от двери.

Я не вздрогнула. Уже привыкла к тому, что он появляется бесшумно.

— Ты изучаешь меня, — ответила я. — Справедливо.

Он прошёл в комнату, сел в кресло напротив. На нём была рубашка без плаща — простая, тёмная, с закатанными рукавами. Я впервые увидела его руки: бледные, с длинными пальцами и сетью тонких шрамов на предплечьях.

— Я хочу извиниться, — сказал он. — За вчерашнее.

— Извинения приняты.

— И предложить правила.

Я закрыла книгу.

— Слушаю.

Кассиан наклонился вперёд, опершись локтями на колени.

— Первое: мы начинаем и заканчиваем по моему сигналу. Ты можешь сказать «стоп» в любой момент, и я отпущу. Второе: кожа к коже — только руки. Пока. Третье: если я теряю контроль, ты должна ударить меня. Желательно в лицо. Боль отрезвляет.

— Ударить генерала Рефаимов?

— Я разрешаю. — Он улыбнулся краем губ. — Четвёртое: после каждого сеанса ты рассказываешь мне, что чувствовала. Мне нужно понимать... что я делаю.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда моё правило. Ты не касаешься меня, когда я сплю. И не приходишь в мою комнату без стука.

— Принято.

Он протянул руку. Не для «сеанса» — просто для рукопожатия.

Я вложила свою ладонь в его. На этот раз он сжал осторожно, будто держал стеклянную статуэтку.

— Сегодня вечером, — сказал он. — После заката. В моей комнате.

— Хорошо.

Он отпустил мою руку и вышел.

Я смотрела на дверь, которая закрылась за ним, и думала о том, что в его правилах не было ни слова о том, что делать, если я сама захочу его коснуться.

---

Вечером я пришла в его комнату.

Кассиан сидел на краю кровати — той самой, что стояла у стены, огромной и тёмной, — и ждал. Свечи горели на столике, отбрасывая длинные тени.

— Ты пришла, — сказал он.

— А ты сомневался?

— Немного.

Я села рядом. Между нами было расстояние в ладонь.

— Как это будет? — спросила я.

— Дай мне руку.

Я протянула ладонь. Он взял её — медленно, осторожно, — и я почувствовала знакомое тепло. Оно поднималось от места соприкосновения вверх, к запястью, к локтю.

— На этот раз не сопротивляйся, — прошептал он. — Просто дыши.

Я закрыла глаза. Вдох. Выдох.

Тепло стало сильнее. Я почувствовала, как что-то покидает меня — тонкой струйкой, как вода из треснувшего кувшина. И одновременно с этим — как его пальцы дрожат.

— Ада, — выдохнул он. — Ты... ты пахнешь дождём.

— Что?

— Твои эмоции. Они как... — Он замолчал. Я открыла глаза.

Его лицо было совсем близко. Я не заметила, когда он наклонился. Глаза — тёмные, бездонные — смотрели на меня, и в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не голод. Не расчёт. Что-то другое.

— Как что? — прошептала я.

— Как гроза, — сказал он. — Как лето. Как... — Он снова замолчал. Его рука отпустила мою ладонь и поднялась к моему лицу. Пальцы остановились в дюйме от щеки. — Можно?

Я знала, что должна сказать нет. Что правила — только руки. Что это опасно.

— Можно, — сказала я.

Он коснулся моей щеки. Ледяные пальцы скользнули по скуле, к подбородку, к губам.

И в тот момент, когда его большой палец коснулся моей нижней губы, меня накрыло.

Я почувствовала всё сразу: его холод, его голод, его одиночество — сотни лет одиночества, — и своё собственное желание, которое поднялось откуда-то из глубины, из места, о существовании которого я не знала. Это было нелепо. Опасно. Ненормально. Я должна была оттолкнуть его.

Вместо этого я подалась вперёд.

---

Поцелуй был не нежным.

Он был голодным. Отчаянным. Кассиан притянул меня к себе, и его губы обрушились на мои, и я почувствовала, как его холод обжигает, как лёд, который прижигает рану. Его руки скользнули по моей спине, сжали плечи, прижали к себе так крепко, что между нами не осталось воздуха.

И вместе с поцелуем пришла боль.

Не физическая. Нет. Что-то внутри меня тянулось, рвалось, как струна, которую перетянули. Я почувствовала, как из меня уходит тепло — быстро, слишком быстро, — и как его тело напрягается, как его пальцы впиваются в мою спину.

Он отстранился первым.

— Стоп, — выдохнул он. — Стоп.

Я открыла глаза. Его лицо было искажено — не блаженством, как вчера, а чем-то похожим на ужас.

— Что? — прошептала я. — Что случилось?

— Ты... — Он посмотрел на свои руки, потом на меня. — Ты слишком много отдаёшь. Я не могу остановиться. Если бы ты не... если бы я не...

Я посмотрела вниз. На моей ладони снова была кровь — но не из пореза. Из-под ногтей. Я сжала его плечи так сильно, что содрала кожу.

— Я не чувствую боли, — сказала я. И это было правдой. Я чувствовала только жар. Только его.

Кассиан отстранился. Встал. Отошёл к окну, и я видела, как его плечи поднимаются и опускаются — тяжело, будто он пробежал марафон.

— Это опасно, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты не понимаешь. Когда ты рядом, когда ты касаешься меня... я теряю контроль. Я могу выпить тебя до дна и даже не заметить.

— Но ты остановился.

— Потому что ты вскрикнула.

Я не помнила, как вскрикнула. Но, наверное, это было так.

— Кассиан. — Я встала. Подошла к нему. — Посмотри на меня.

Он обернулся. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Страх.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы ты стала... как остальные. Пустой оболочкой. Я не могу.

— Тогда научись контролировать.

— Я пытаюсь. — Он сжал кулаки. — Но ты... ты делаешь это невозможным.

Я коснулась его руки. Он вздрогнул, но не отстранился.

— Тогда давай попробуем ещё раз, — сказала я. — Медленнее.

— Ада...

— Ты сказал, что без меня ты мёртв. — Я посмотрела ему в глаза. — А я не хочу быть мёртвой рядом с тобой. Так что давай найдём способ, чтобы мы оба остались живы.

Он смотрел на меня долго. Потом его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое.

— Ты упрямая, — сказал он.

— Я знаю.

Он взял мою руку — осторожно, как в первый раз, — и поднёс к губам. Поцеловал костяшки пальцев. Медленно. Не голодно. Нежно.

И в этот момент я поняла, что мы оба нарушили все правила.

Но остановиться уже не могли.

Глава 4. То, что осталось от крыльев

Утро началось с крика.

Я проснулась от того, что Мира трясла меня за плечо и что-то говорила — быстро, сбивчиво, — но я слышала только шум в ушах. Голова раскалывалась. Во рту был вкус металла.