Чужая вина

Глава 1. Белая Гора

Бур заклинило в половине десятого, и Глеб полчаса выковыривал его из породы, пока бригадир орал сверху, что за простой срежут пайку всей смене.

На Белой Горе всё было белым. Известняковая пыль лежала на бараках, на вышках, на брезентовых робах, на лицах, и к концу первой недели Глеб перестал отличать её от собственной кожи. Она скрипела на зубах, забивалась под ногти и в складки век, и по ночам, когда он кашлял, на ладони оставалось белое. Старики говорили, что через пять лет известь садится в лёгкие насовсем, и человек начинает дышать, как дырявые меха. Глеб пробыл здесь год. Он считал. Он всегда считал.

Год и ещё шесть часов, если считать с того момента, как баржа ткнулась в причал под карьером и конвойный сказал: «Вылезай, спина».

Бур наконец пошёл. Глеб вытащил его, проверил головку, стёр с неё рукавом пыль и машинально посмотрел на правую ладонь. Шрам от прошлой зимы уже побелел, но ещё тянул, когда он сжимал кулак. Тогда сорвало крепление, и рукоять бура провернулась в руке, как живая. Фельдшер зашил без обезболивающего, потому что обезболивающее в карьерной санчасти было только для конвоя, и сказал: «Повезло, парень. Обычно пальцы». Глеб тогда подумал, что эта рана, по крайней мере, его собственная. Единственная за восемь лет.

— Ярцев!

Он поднял голову. На краю уступа стоял Шмель, весь белый, как мельник, и махал ему кепкой.

— Тебя к начальству. Бегом. Там какой-то хлыщ с Верха приехал.

— Меня?

— Тебя. — Шмель присел на корточки и понизил голос, хотя здесь, в грохоте дробилки, их не услышал бы никто. — На машине приехал. На чёрной. Глеб, ты чего натворил?

— Ничего, — сказал Глеб. — Я никогда ничего не творю. Ты же знаешь.

Шмель хмыкнул. Это была старая шутка, одна на весь Карьер. Здесь было четыреста человек, почти все меченые, и почти никто из них не сидел за своё.

Начальник карьера, майор Дронов, принимал в бывшей конторе управления: два окна, печка, портрет Председателя Белецкого на стене и под ним карта карьера с флажками. Сейчас майор стоял у окна и делал вид, что его здесь нет. За его столом сидел человек в сером пальто, которое стоило, наверное, как вся контора вместе с печкой.

Человек был худой, лет сорока, с аккуратным пробором и тонкими пальцами. Перед ним лежала папка. На папке Глеб прочитал перевёрнутые буквы: Реестр. Канцелярия Главного регистратора.

— Ярцев Глеб Николаевич, — сказал человек, не спрашивая. — Садитесь, пожалуйста.

Глеб сел. На стуле было чисто, и он подумал, что сейчас оставит на нём белое пятно размером со свои брюки. Человек тоже это подумал, Глеб увидел, как он на секунду опустил глаза. Но ничего не сказал.

— Меня зовут Вольский. Я секретарь Константина Аркадьевича Ростова. Вы, разумеется, знаете, кто это.

— Отец моей подопечной, — сказал Глеб.

— Главный регистратор Республики, — поправил Вольский мягко. — И, да, отец вашей подопечной. Как вы себя чувствуете?

Глеб не ответил. Вопрос был такой нелепый, что на него не было ответа. Вольский, кажется, понял и не стал ждать.

— Я задам вам несколько вопросов, а потом изложу предложение. От вас требуется только слушать. Решение не требуется прямо сейчас. Хотя, — он улыбнулся одними губами, — я буду признателен, если вы примете его до вечера. Я хотел бы успеть на последний паром.

— Спрашивайте.

— Сколько у вас черт?

— Двадцать три.

— Из них красных?

— Две.

— Взыскания за последние двенадцать месяцев здесь, на Белой Горе?

— Ни одного.

— Ни одного, — повторил Вольский и что-то отметил в папке. — Майор Дронов пишет о вас как о дисциплинированном и грамотном работнике. Пишет также, что вы занимались с другими заключёнными чтением и арифметикой. Это правда?

— Иногда.

— Зачем?

Глеб пожал плечами.

— Здесь много тех, кого взяли в поручители после десяти, а в Лицей не отдали. Бывает, что семья забирает. Им потом трудно читать протоколы. А протоколы надо уметь читать.

Вольский поднял глаза от папки и посмотрел на него с интересом, впервые за весь разговор.

— Зачем?

— Чтобы знать, за что тебя метят.

— Вы же знаете, за что. Это всегда написано.

— Написано, кто, — сказал Глеб. — За что, там часто непонятно.

Майор у окна кашлянул. Вольский, не оборачиваясь, сделал рукой короткий жест, будто стряхнул с рукава пылинку, и майор замолчал.

— Хорошо. Теперь предложение. Первого декабря Республика отмечает сорокалетие Согласия. Вы, вероятно, слышали.

— Здесь каждое утро по радио.

— Значит, слышали. На Мосту будет большая церемония. Председатель Совета скажет речь. Будет хроника на экране, оркестр, представители всех округов, обоих берегов. И будет, — Вольский чуть помедлил, — один особый момент. Константин Аркадьевич считает, что Юбилей должен показать Согласие в действии, на живом примере. Статья девятая, как вы знаете, всегда вызывала больше всего вопросов. Особенно в Низу. Поэтому на церемонии Главный регистратор лично вручит своей дочери Чистый лист. Ей исполнится восемнадцать ровно в полдень первого декабря, она родилась в День Согласия. Красиво, правда?

Глеб молчал.

— А вслед за этим, — продолжил Вольский, — Председатель Совета вручит её поручителю Признание. Голос. Полное гражданство Верха, жильё на Нагорной стороне для него и его семьи, место в Политехническом институте. Публично. Перед двумя берегами. Подопечная и поручитель пожмут друг другу руки на середине Моста. Это будет первое Признание за одиннадцать лет. Константин Аркадьевич считает, что это покажет Низу то, что Низ, к сожалению, забывает: статья девятая работает, и честное служение вознаграждается.

В конторе было тихо. За окном бухнул взрыв в дальнем забое, стёкла звякнули, с потолка посыпалась тонкая белая струйка. Майор не шелохнулся. Вольский тоже.

— Почему я? — спросил Глеб.

— Потому что вы поручитель его дочери.

— Я поручитель его дочери, которая задавила моего друга, — сказал Глеб. Голос у него был ровный, и он сам удивился, насколько ровный. — Это все знают. В Затоне, на Песках. Все. Вы хотите, чтобы я пожал ей руку на Мосту, на глазах у матери Севы?

Вольский закрыл папку.

— Я понимаю, что вы чувствуете.

— Нет.

— Хорошо. Я не понимаю, что вы чувствуете. — Вольский не обиделся, он вообще, кажется, не умел обижаться. — Но я понимаю, что предлагаю. Вас освобождают сегодня, по Юбилейной амнистии, с отменой оставшегося срока. Вы проходите девять недель восстановительной службы. Это новая программа, её одобрил Совет. Поручитель живёт и работает в доме подопечной, помогает по хозяйству, участвует в подготовке к церемонии. Это нужно, чтобы на Мосту вы выглядели как два человека, которые знают друг друга, а не как два незнакомца. Камеры, понимаете. Кинохроника. Потом церемония, Признание, и вы больше никогда в жизни не увидите ни Карьера, ни Площади Оглашений. Ни вы, ни ваша мать. Ни ваша сестра.

Глеб поднял голову.

— Лизе в ноябре десять, — сказал Вольский тем же мягким тоном. — Пятнадцатого ноября, если не ошибаюсь. Это значит Отбор. Мы оба знаем, как оценят дочь Ярцевых на Отборе. Умная девочка, здоровая, из семьи поручителя. Её возьмут в первую десятку. Если, конечно, к тому моменту семья Ярцевых не будет числиться на Нагорной стороне. На Нагорной стороне Отбора нет.

— А если я откажусь?

— Тогда вы досидите свой срок. Ещё год. А Лиза пройдёт Отбор как все.

Это было сказано без угрозы. Вольский просто перечислял обстоятельства, как перечисляют пункты договора. Глеб смотрел на его тонкие пальцы, лежавшие на закрытой папке, и думал, что этими пальцами, наверное, подписано больше переносов, чем он видел в жизни черт.

— Она знает? — спросил он.

— Кто?

— Мирослава Константиновна.

Вольский чуть приподнял брови, впервые удивившись.

— Узнает сегодня вечером. Отец ей скажет.

— А если она откажется?

— Подопечные не отказываются, — сказал Вольский. — Подопечным это не нужно.

Он вернулся на уступ к обеду. Шмель сидел на ящике из-под взрывчатки и ел хлеб с солью, держа его двумя пальцами, чтобы не испачкать белым.

— Ну?

Глеб сел рядом. Рассказал. Шмель слушал, жевал, перестал жевать.

— Иди ты, — сказал он наконец.

— Ага.

— Признание? Тебе? Голос?

— Если пожму ей руку на Мосту.

— Да я б ей обе пожал. И ногу. — Шмель засмеялся, но смех у него вышел короткий и какой-то сломанный. — Глеб, ты что, думаешь? Ты сидишь и думаешь?

— Думаю.

— О чём тут думать?! — Шмель наклонился к нему, и Глеб увидел в его белом от пыли лице красные глаза. У Шмеля мать лежала в Затоне с больными почками третий месяц, и лекарств, которые ей были нужны, в Низу не продавали. Только на Верху, по рецепту, за деньги, которых у Шмелёвых не было никогда. — Ты понимаешь, что тебе предлагают? Тебе предлагают вылезти. Всем вам. Мать твоя больше никогда к станку не встанет. Лиза пойдёт в верхнюю гимназию. Ты выучишься на своего инженера. Глеб, люди за такое...

— Люди за такое что?

Шмель замолчал.

— Я пожму руку человеку, который убил Севу, — сказал Глеб. — И все это увидят. Мать Севы увидит. На Мосту, на экране, под оркестр. А потом я перееду на Верх и буду жить через три улицы от Ростовых. И каждый день ходить мимо их дома.

— Это не она его убила, — сказал Шмель.

— Что?

— Ну то есть она. Но не она. — Шмель потёр лицо, размазав пыль. — Ты сам говорил. Это всё машина, это Низовка, это закон. Им никто никогда ничего не запрещал, вот они и такие. Она ж не знала, что он там будет. Она пьяная была.

— Это ей оправдание или мне?

Шмель не ответил. Они посидели молча. Внизу, в забое, рабочие грузили известняк на вагонетки, и вагонетки по одной уходили к дробилке, и дробилка ревела, и от её рёва дрожали ящики, на которых они сидели.

— Меня тоже отпускают, — сказал вдруг Шмель. — По амнистии. Я утром узнал, хотел тебе сказать. Четырнадцать человек с Горы. Тебя и меня в один день.

Глеб посмотрел на него.

— Поздравляю.

— Ага. Спасибо. — Шмель отвёл глаза. — Слушай. Если ты согласишься, ты же будешь на Верху. В доме у самого Ростова. Ты там будешь видеть всякое. Людей. Там же аптеки, у них...

— Шмель.

— Я просто говорю.

— Я понял, что ты говоришь.

Шмель кивнул и долго смотрел на хлеб в своей руке, будто не помнил, откуда он взялся. Потом откусил ещё раз, но жевать не стал, а так и сидел с полным ртом, глядя в забой.

Глеб встал. Он поднялся по уступу к конторе, где у крыльца стоял чёрный «Гранд» с верхними номерами, и шофёр курил, прислонившись к крылу, и посмотрел на Глеба так, как смотрят на погоду. Глеб постучал в дверь конторы. Вольский сидел за тем же столом, с той же папкой, и, кажется, ни разу за всё это время не пошевелился.

— Я согласен, — сказал Глеб. — У меня одно условие.

— Слушаю.

— Если я сделаю всё, что вы скажете, и пожму ей руку, Лиза не пойдёт на Отбор. Ни в каком случае. Даже если что-то сорвётся.

Вольский посмотрел на него долгим взглядом и кивнул.

— Это разумное условие. Я передам Константину Аркадьевичу.

— Мне нужно, чтобы вы его не передали, а записали.

Вольский снова открыл папку, достал перо и что-то написал на отдельном листе. Протянул лист Глебу. Там было ровным почерком: Сестра поручителя, Ярцева Е. Н., освобождается от Отбора по завершении восстановительной службы. Вольский.И сегодняшнее число.

— Этот лист ничего не стоит, — сказал Вольский спокойно. — Вы это понимаете.

— Понимаю.

— Но вы хотите его взять.

— Да.

— Хорошо, — сказал Вольский. — Берите. Вы мне нравитесь, Ярцев. Это не имеет значения, но вы мне нравитесь.

Баржа пришла в Устье к вечеру.

Четырнадцать амнистированных сидели на мешках с цементом, на корме, под мелким сентябрьским дождём, и почти не разговаривали. Кто-то спал. Кто-то смотрел на воду. Шмель сидел рядом с Глебом и вертел в руках справку об освобождении, складывая и раскладывая, как будто проверял, что она всё ещё там. Глеб смотрел на берега. Ладь здесь, ниже города, была широкая и медленная, серая, и берега у неё были разные. Левый низкий, с камышами, заводями, рыбацкими сараями, с трубами Сортировки вдалеке. Правый высокий, глинистый, обрывистый, и чем ближе к городу, тем выше, и на нём сначала дачи, потом сады, потом стены, и наконец сам Верх: белые дома с колоннами ярус за ярусом, зелёные крыши, купол собора на самой макушке горы.

Мост показался из-за поворота сразу, весь, длинный, на восьми опорах, с ажурными фермами старой постройки, и Глеб, не удержавшись, начал считать пролёты. Восемь опор, девять пролётов. Средний длиннее остальных, его восстанавливали после Смуты, и восстанавливали плохо: фермы там другие, поздние, клёпаные вкривь. Отец когда-то показывал ему это с набережной. Говорил: «Видишь, Глебка, середину? Её чинили в спешке, к подписанию. Хотели, чтобы мир заключили на целом мосту. Вот и заключили. Мост целый, а середина на соплях».

На середине Моста висел экран. Огромный белый щит на стальных тросах, и на нём горело: СОРОК ЛЕТ МИРА. ДО ЮБИЛЕЯ 72 ДНЯ.

— Семьдесят два, — сказал Шмель. — Это сколько недель?

— Десять с хвостиком.

— А тебе служить девять.

— Да.

Шмель помолчал.

— Глеб, ты на меня не злись. За то, что я там говорил. Про аптеки.

— Я не злюсь.

— Просто мать...

— Я знаю. Я не злюсь, Шмель.

Шмель кивнул и сунул справку за пазуху. Баржа, гудя, повернула к грузовым причалам Затона. На берегу уже горели фонари. Не все, через один: в Затоне всегда горели через один, и никто не помнил, когда было иначе.

Мать ждала на причале.

Он не знал, как она узнала. Наверное, Вольский позаботился и об этом, или кто-то из портовых передал по цепочке, как в Низу передаётся всё, быстрее телефона. Она стояла под фонарём в старом синем плаще, который он помнил ещё с детства, и держала за руку Лизу. Лиза выросла. Это было первое, что он увидел, и это было так странно, что он остановился на сходнях, и сзади на него налетел кто-то из амнистированных и выругался.

За год Лиза вытянулась на полголовы, остригла волосы до плеч, и у неё появилось новое выражение лица, взрослое, недоверчивое, будто она заранее не верила тому, что видит. Она смотрела на него и не двигалась. Потом мать отпустила её руку, и Лиза пошла к нему по причалу, сначала медленно, потом быстрее, а потом побежала и врезалась в него с такой силой, что он пошатнулся.

— Ты белый, — сказала она ему в куртку. — Ты весь белый. Ты чего белый?

— Это пыль.

— Ты как привидение.

— Отмоюсь.

— Ты худой. Мама, он худой!

— Вижу, — сказала мать. Она подошла и стояла рядом, и не обнимала его, и он знал почему: если обнимет, то заплачет, а она не плакала при людях. Она протянула руку и дотронулась до его щеки, и пальцы у неё были жёсткие, исколотые, пахнущие машинным маслом и мокрой шерстью. Сукновальня. Двадцать лет за станком. — Глеб.