Книга Двадцать дней из жизни Турина. Расследование конца века - читать онлайн бесплатно, автор Джорджо Де Мариа
Двадцать дней из жизни Турина. Расследование конца века
Двадцать дней из жизни Турина. Расследование конца века
Оценить:

Рейтинг: 5

Двадцать дней из жизни Турина. Расследование конца века

Джорджо Де Мариа

Двадцать дней из жизни Турина

Расследование конца века

© С. В. Резник, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2026

Издательство Азбука®

Глава 1

Бессонница

Само по себе это имя мало что скажет людям, далеким от описываемых событий, но мы все равно его упомянем: Джованни Берджезио. В городе живет немало Берджезио, хотя я не думаю, что его имя затерялось исключительно по этой причине. Увы, такова судьба всех имен, положивших начало длинным спискам погибших от стихийных бедствий, эпидемий чумы или холеры…

«Так и шло до конца ноября или начала декабря 1664 года, пока двое мужчин – по слухам, французов – не умерло от чумы в Лонг-Эйкре, точнее, в верхнем конце Друри-Лейн…» – писал Даниэль Дефо в «Дневнике чумного года», повествуя о событиях, известных нам как Великая чума[1]. Кем были те двое французов, умерших в 1664 году, неизвестно; мы знать не знаем их имен и не виним автора за то, что он не дал нам более точных сведений. Действительно, эпидемии трудно в полной мере причислить к историческим событиям, в отличие от тех же войн. Имя первого погибшего на войне зачастую навечно запечатлено в анналах истории, так же как и имя последнего, кому не посчастливилось умереть, когда пушки уже смолкли. Зачем же, спрашивается, нам интересоваться каким-то Берджезио, если Двадцать дней были не войной, не революцией, а, по словам очевидцев, лишь неким феноменом массового помешательства со всеми вытекающими из этого определения эпидемиологическими последствиями?

Ну, во-первых, газеты десятилетней давности от 3 июля его все же упомянули. Излишне говорить, насколько дальновидными они оказались. Стоит добавить, что некоторые родственники Джованни еще здравствуют, и нам удалось поговорить с одним из них.

В квартире, где мы брали интервью, когда-то жила сама жертва, что облегчило отслеживание предсмертного маршрута. Дом расположен на проспекте Кастельфидардо, возле перекрестка с проспектом Витторио, – а это именно те две улицы, где происходили основные события. Нас встретила сестра Берджезио, незамужняя, невероятно чопорная дама за пятьдесят, с невыразительным, монотонным голосом. Едва узнав причину нашего визита, она распахнула все двери и дверцы, словно говоря: «Место действия осталось таким же, каким он видел его в последний раз, прежде чем уйти навсегда». Нашим музеям стоило бы у нее поучиться! Всюду царило угнетающее изобилие безделушек, бесполезных вещиц, картин девятнадцатого века, птичьих чучел… Настоящий рассадник реликвий, которые в самое короткое время покрылись бы пылью и паутиной, если бы не чьи-то неустанные руки. Эту поистине нечеловеческую борьбу в одиночку вела сестра Берджезио.

Наконец в ее глазах зажглась искра, свидетельствовавшая о том, что она готова пролить свет на прошлое, и меня пригласили присесть. Женщина начала отвечать на вопросы, я про себя удивлялся ее застывшей улыбке и напряженной шее. В молодости она, должно быть, была красива сдержанной красотой английских гувернанток, но по отдельным чертам вы безошибочно угадали бы местную уроженку. После расспросов о том о сем я понял, что ее жизненная философия близка эзотерикам, считающим Двадцать дней частью провиденциального плана, эдаким последним предупреждением, посланным человечеству свыше. Как и все милленаристы, она была вегетарианкой. Еще в ранней юности приняла близко к сердцу живые слова мудреца Кришнамурти и никогда их не забывала: «Истина может быть постигнута лишь беспристрастным умом, способным к отстраненному, спокойному и чистому суждению…» На протяжении всей нашей беседы сестра Берджезио неоднократно цитировала сего почтенного старца. «Духовность», похоже, была ее коньком. Всякий раз, когда это слово слетало с ее губ, – разумеется, в контексте сожаления об отсутствии оной у современных мужчин, – оно ружейным выстрелом разносилось по комнате. Никогда прежде брызги слюны так изысканно не освежали мое лицо, как во время этих горячих заявлений о вере в духовность. Я поинтересовался, посещала ли она сама Библиотеку, но женщина так густо залилась краской, что мне пришлось свернуть тему.



Эта высокодуховная пожилая девица несколько напряглась, когда мои вопросы затронули последние дни ее брата. Она предпочла лишь вскользь коснуться его зрелых лет и сосредоточиться на счастливых моментах детства, проведенного в семье за играми и забавами. Потом внезапно отвернулась и процедила вполголоса:

– Джованни умер в тридцать пять, и ему не особенно нравилась его работа.

Не успел я ухватиться за эту зацепку, как она с напором добавила, глядя мне прямо в глаза:

– Джованни любил деревья, цветы, природу… Он всегда их любил, с самого детства!

Словно требовала: верь мне!

Постепенно я начал привыкать к резким перепадам в тембре ее голоса: мягкий, флейтоподобный тон – для воспоминаний о старых добрых временах и агрессивная хрипотца всякий раз, когда она излагала свое кредо. У меня еще оставалась надежда добраться до сути дела, осторожненько пойдя в обход. Я принялся рассказывать о себе, о собственной не слишком увлекательной службе: тружусь, мол, в одной фирме, увлекаюсь игрой на блок-флейте, на досуге написал несколько книг по истории города. Затем, шаг за шагом, перевел разговор на бессонницу, спросив:

– Вы тоже в те дни не высыпались?

Она все отрицала. Отрицала наотрез. Да, ее брат немного страдал от бессонницы, но лично у нее никаких проблем со сном не было. Она так рьяно на этом настаивала, что я сразу понял: лжет. Как и то, что дамочка лучше умрет, чем признает обратное. Ее заявления о любви к природе и цветочкам, ее культ детства выдавали упрямое желание любой ценой видеть «красоту вещей». Нетрудно было представить ее десять лет назад: город кишит сомнамбулическими сущностями, а она сопротивляется, борется с неодолимой силой бессонницы, жилы на шее натянуты до предела, сражение идет стенка на стенку… Категорический императив «духовности» обратился запретом на высовывание носа за дверь, дабы избежать встреч с женщинами, опустившимися до того, чтобы выходить на улицу в неподобающем виде. Победа была достигнута ценой герметичной изоляции от внешнего мира, и прошлое – ныне, увы, окаменевшее – восторжествовало. Не исключено, что они с братом были похожи. Я прямо спросил ее об этом, она подтвердила. Их объединяла любовь к искусству, особенно к живописи. Она встала и вытащила из ящика стола несколько его небольших рисунков темперой: лесные пейзажи, фермы, огородики, сельские просторы под нежно-голубым небом, по которому плыли растрепанные облачка. В общем, ничто не выдавало пессимистического взгляда на мир. Служил он в банке.

– Ваш брат ничего не писал? Может быть, вел дневник? – спросил я.

Она опять покраснела, еще сильнее, чем прежде, заподозрив, что вопрос касается Библиотеки. Тогда я спросил, разговаривали ли они по душам в последние дни, и тут наконец-то обнаружилась крупица истины. Оказывается, в те дни Джованни был немногословен. Видимо, из-за усталости и недосыпа. Нет-нет, его бессонница не имела никакого отношения к той, о которой писали в газетах! Он был не таким, как прочие, а спал мало исключительно потому, что мечтал поселиться за городом, огородничать, рисовать…

– Вот его настоящий мир! – причитала сестра, потрясая картинками.

– Это, конечно, объясняет, почему он не мог заснуть, – подыграл я.

Женщина быстро-быстро закивала, вдруг сделавшись похожей на дятла. Тема бессонницы позволила нам прийти к некоторому взаимопониманию и продолжить разговор. На ее щеках блеснули две слезинки, она шмыгнула носом и вытерла их. Следовало воспользоваться минутой слабости.

– Как вы, должно быть, страдали в те дни, синьорина! – воскликнул я, беря ее за руку.

Она отстранилась, но вновь яростно закивала, слезы покатились градом.

– Джованни не спал целую неделю и дошел до полного изнеможения, он был не таким сильным, как я, – закончила она совершенно спокойным голосом. – Жаловался, что очень хочет спать, а заснуть не получается… и еще упоминал о мелком озере, на дне которого вместо камней – барельефы…

– О пересохшем озере?

– Да-да, о пересохшем озере, оно прямо втемяшилось ему в голову. Такое, знаете ли, мелкое озеро… Говорил, что, даже вернись вода, он все равно не смог бы окунуться целиком, глубины бы не хватило. Джованни утверждал, что дно внезапно само поднялось, словно кто-то вытолкнул его наверх… Так что разница между озером и всем остальным исчезла: городом, асфальтом, нашим домом. – Она особенно выделила последнее слово и опять утерла слезы. – Брат не мог заснуть потому, что не мог погрузиться в это озеро; он злился, пинал мебель, а ведь Джованни всегда был таким кротким. Потом вдруг успокоился. По крайней мере, мне так казалось.

Она вскочила и принялась расхаживать взад и вперед, драматически ломая руки.

– А вы, синьорина, значит, спали хорошо? – уточнил я.

– Да, я спала, но часто просыпалась оттого, что он мечется у себя в спальне. Мне было очень жаль брата. Снотворное не помогало, оно ведь не могло опустить дно озера, ничто на свете не могло его опустить. Еще помню, Джованни все время твердил о пространстве… Ему требовалось пространство! Повторял, что пространство внутри него исчезло и он не может двигаться, поворачиваться. А потом произнес те ужасные слова… Мол, даже захоти он теперь себя убить, не нашлось бы места, где умереть.

– После этого он покинул дом?

– Джованни покинул дом той же ночью, в надежде, что улицы, площади, проспекты города вернут ему потерянное. Решил, что, глядя вверх, на вечный небосвод…

Она разрыдалась. Мне прошлось обождать, пока рассказчица успокоится, прежде чем задать вопрос об упомянутых барельефах.

– Барельефы?.. Ах, тут я мало что помню. По словам Джованни, они были старые, истертые… Он вроде бы узнавал в них себя маленького и лица наших родителей, но… время слишком уж поистесало эти барельефы, они все стали плоские… – Она вздохнула и надолго умолкла. – Знай я тогда, что творится снаружи, постаралась бы его удержать, пока он одевался и шел к двери. Но, синьор, мое место здесь, в этом доме! – гордо добавила она, ни дать ни взять – весталка.

– А что было потом?

– Потом? Не знаю. Я не стала смотреть из окна, в какую сторону он пошел. Думается, на проспект Стати-Унити, потому что на следующий день его нашли там, под деревом… Я побоялась пойти на опознание, ходил наш дядя. Он опознал его по медальону, который Джованни носил на цепочке. Я не знаю, что случилось той ночью.

Она вновь села и посмотрела на меня влажными, вопрошающими глазами, словно ожидая ответа.

– А я, кажется, знаю, – негромко произнес я.

Она напряглась, вся подалась вперед так, что наши колени соприкоснулись, и на сей раз сама взяла меня за руку.

– Если знаете, почему бы вам не рассказать мне?

– Я знаю, что Джованни покинул дом в два ночи, хорошо одетый, ведь полученное воспитание не позволило ему выйти на улицу в пижаме, как случалось тогда со многими… – начал я, и она с готовностью кивнула. – Выйдя за порог, он повернул к проспекту Кастельфидардо, где обнаружил других мающихся бессонницей. Сомневаюсь, что ваш брат пытался с ними заговаривать, ему нечего было им сказать, в те дни никто ни с кем не говорил.

– Он был замкнутым по природе.

– А кроме того, одержим пересохшим озером, барельефами… Чувствуя себя раздавленным этими каменными ликами, он оглядывался вокруг в поисках пространства и видел дома, верхушки деревьев, звезды…

– Бедный мой Джованни!

– Может быть, рассматривая здания и наблюдая, как колышется листва, он пытался подстегнуть воображение, чтобы ослабить хватку внутренних тисков. Затем дошел до клумбы у памятника…

– Вы о памятнике Винченцо Веле?

– О нем самом. Вероятно, Джованни задержался, глядя на скульптуру и размышляя, продолжить ли путь до поворота или сразу свернуть на проспект Стати-Унити. И тут почуял странный кислый запах, витавший в те дни в воздухе…

– Точно! Даже сюда доходило, сквозь закрытые-то окна!

– Впрочем, ваш брат не обратил на него внимания: запах уксуса сделался едва ли не естественным для тех, кто жил в центре. Затем, должно быть, он обогнул памятник. Вы никогда о нем не говорили?

– Нет… Хотя постойте, Джованни заговорил о нем в тот злополучный день, словно бы в шутку. Он рассуждал о том, как бессонница влияет на память. Сказал: «Знаешь, Альда, я мог бы поклясться, что Винченцо Вела и Наполеон Бонапарт поменялись местами. Вела же стоит к нам спиной?» – «Нет, – возразила я, – спиной к нам обращен Наполеон, точнее, спинкой своего кресла, я совершенно уверена». Помнится, Джованни пожал плечами, грустно улыбнулся и пробормотал: «Пожалуй».

– В любом случае его душевная боль могла усилиться от созерцания памятника. Серая фигура скульптора и белая – умирающего Наполеона разительно отличались от барельефов на дне его озера. Эти были объемные, почти живые. Охваченный достигшим апогея страданием, ваш брат двинулся по Стати-Унити. Думаю, на улице толкался народ. Кто-то наискось переходил через дорогу, кто-то шел по прямой, другие появлялись из-за припаркованных машин, зевая во весь рот и пошатываясь. Я хорошо все это помню, потому что сам там был. Все выглядело зыбким, призрачным. Джованни смешался с толпой. Потом, мне думается, остановился как вкопанный.

– У дерева?

– Точно не скажу, но он определенно остановился. Внутреннее оцепенение расползлось по всему телу. Возможно, услышав позади шаги, он еще нашел в себе силы обернуться и посмотреть, кто там. Однако, даже если ваш брат кого-то увидел, он вряд ли удивился. Тогда люди ничему не удивлялись. Все казалось им в порядке вещей: и бессонница, и запах уксуса. А потом с ним случилось то ужасное, о чем всем известно: его схватили за ноги и с силой ударили о ствол конского каштана. Окружающие ничего не видели. Страх?.. Равнодушие?.. Но, синьорина Альда, за этим молчанием кроется вся тайна Двадцати дней. Потому-то мы с вами сидим сейчас здесь и беседуем. Пытаемся понять…

– Понять?! – воскликнула она и покачала головой. – Куда нам, несчастным смертным, понять непостижимый промысел Божий?! Мы грешим, наши сердца и наши чувства исполнены гордыней, мы позабыли о Духовности!

При этих словах она выпустила мои руки и мягко улыбнулась, словно говоря: «Помилуй, Господи, тех, кто продолжает упорствовать, ища истину с помощью своего ограниченного разума, тогда как путь к ней иной!»

Глава 2

Ночь на девятое мая

Адвокат Андреа Сегре попал в наш ретроспективный обзор по несколько неоднозначной, как мы увидим в дальнейшем, причине. Его кабинет и квартира занимают третий и четвертый этажи дома восемнадцатого века на проспекте Галилео Феррариса неподалеку от Галереи современного искусства. Это тихий, зеленый район Турина; местные старички с ностальгией вспоминают времена, когда можно было прогуливаться по аллеям, не натыкаясь на каждом шагу на припаркованные автомобили. За проспектом начинается довольно обширный квартал, прозванный «Маленькими виллами», – особенный жилой комплекс из домов с садами, аристократически отстраненными друг от друга так, чтобы смешение разнородных стилей выглядело аутентично. Скромная высота домов в два-три этажа создает ощущение привилегированности их обитателей. Въезд автомобилей со стороны ограничен, право на парковку имеют только жители вилл.



Я вошел в кабинет адвоката, о встрече с которым договорился накануне, и сразу почувствовал неловкость из-за идеального порядка. Три четверти библиотеки составляли книги с одинаковыми коричневыми корешками, выстроившиеся на полках шкафов. Оставшаяся четверть – энциклопедия «Треккани», полное собрание сочинений наших классиков в издании Риччарди и книги на иврите. Так сказать, культурный десант в боевом строю.

Я только что побывал в квартире Берджезио, и контраст был разителен. Кроме того, мне предстояла не дружеская беседа в удобных, мягких креслах, а, скорее, дуэль противников, находящихся по разные стороны стола-барьера. Профессиональный вид адвоката и его умные глаза внушили мне почтение. Приди я к нему за консультацией, все было бы иначе, но как начать разговор, отправной точкой которого станет, вероятно, смутное воспоминание собеседника? Стесняясь отнимать у него драгоценное время болтовней на сомнительные темы, я сразу предупредил, что его услуги мне не требуются, речь пойдет, скорее, о своего рода частной беседе.

Впрочем, меня сразу приободрили его ироничная улыбка и проницательный, задумчивый взгляд, словно Сегре догадался о причине моего визита. Разумеется, ни о чем он не догадывался. Разве можно догадаться, что его имя попало ко мне, пройдя по длинной цепочке слухов и намеков приятелей-журналистов, припомнивших, что видели его входящим в редакцию газеты утром девятого мая, чтобы сообщить о странном ночном происшествии, которое, как он считал, пережил не один и о котором, по его мнению, должны были бы написать газеты. Причем, по словам моих приятелей, на нем, как говорится, лица не было.

Адвокат предложил мне сигарету, которую я с удовольствием закурил, сам же принялся священнодействовать с трубкой.

– Итак? – заговорил он наконец, подняв на меня взгляд и поглаживая левой рукой колючую седеющую бородку.

У него был крючковатый кривой нос, из-за которого Сегре напоминал сокола, неудачно спикировавшего на альпийскую скалу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод К. Атаровой.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 10 форматов