Книга Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей - читать онлайн бесплатно, автор Милана Панова
Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей
Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей
Оценить:

Рейтинг: 4

Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей

Милана Панова

Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей

Ведьма из Сызрани. Приворот за 990 рублей

Серия «Ведьма из Сызрани». Книга девятнадцатая

Глава 1. Первое сентября

«Урок 1. Вы не обычная женщина. Вы это всегда знали. Мужчины оборачиваются вам вслед, кошки идут к вам на руки, сны сбываются. Это не совпадения, дорогая. Это ваша сила. Она спала. Сегодня мы её разбудим». Из курса «Ведьма за 30 дней», школа ведьм «Злата», тариф «Базовый»

Гаша не спала с пяти утра.

Она лежала на верхнем ярусе, на спине, поверх одеяла — в школьной форме. В белой блузке с отложным воротником, в синем сарафане, в белых колготках. Оделась ещё вчера вечером, когда все легли, тихонько, в темноте, на ощупь, — чтобы утром не тратить время. Банты, правда, завязать не смогла. Банты лежали на подушке рядом, два огромных белых облака, и Гаша смотрела то на них, то в потолок, и думала.

Думала она о том, что в классе будет двадцать шесть человек. Ей сказали — двадцать шесть. Двадцать шесть человек — это двадцать шесть мам и двадцать шесть пап, а ещё бабушки, дедушки, братья, сёстры, тёти, собаки. Это — Гаша посчитала на пальцах ещё в августе и сбилась — очень много ниток. Очень-очень. Больше, чем в метро, где ей было три года и где она плакала. Больше, чем на кургане, где было много домовых, но у домовых нитки толстые, тёплые и их легко различать.

У людей — тонкие. Разноцветные. Спутанные. Они дёргаются, звенят, рвутся, и если смотреть на них долго — болит голова.

— Брови, — сказала себе Гаша шёпотом. И нахмурилась. Пробно. Как пробуют воду пальцем.

Брови сошлись. Складка между ними — Евдокиина, Улитина — легла как надо.

Хорошо.

— Ты спишь? — спросил снизу Алёша.

Он тоже не спал. Гаша знала. Он вообще почти никогда не спал по-настоящему, а только лежал с закрытыми глазами и слушал дом. Дом теперь был тёплый, жёлтый, правильный, и Алёша говорил, что слушать его приятно, как кошку, когда она мурлычет.

— Нет, — сказала Гаша.

— Ты в форме?

Гаша подумала, не соврать ли.

— В форме, — сказала она.

— Я тоже, — сказал Алёша.

Она свесила голову вниз. Алёша лежал на нижней кровати, на спине, поверх одеяла — в белой рубашке, в синих брюках, в жилетке. С аккуратно, по-отцовски, завязанным галстуком. На груди — Аполлинарий. Черепах высунул голову и смотрел на Гашу снизу вверх с тем выражением, с каким, наверное, смотрят на первоклассников все стопятидесятилетние черепахи.

— Ты галстук сам завязал? — спросила Гаша с подозрением.

— Папа вечером, — сказал Алёша. — Я попросил. Я его не снимал.

— Ты в галстуке спал?

— Я не спал, — сказал Алёша. — Я лежал.

Гаша посмотрела на брата с уважением.

— А Аполлинарий тоже идёт?

— Нет, — сказал Алёша с сожалением. — Мама сказала — нельзя. В школе черепахи — только в живом уголке. А он — не живой уголок. Он — Аполлинарий.

Черепах втянул голову. Видимо, был согласен.

В шесть на кухне загремело. Это Фрол Евсеич ставил самовар — тот самый, который тёк, и который он, ворча, запаял в июле суровой ниткой, пчелиным воском и каким-то словом, после чего самовар перестал течь, но начал по утрам негромко гудеть, как пароход. В половине седьмого запахло блинами: с тех пор как он вернулся, Фрол Евсеич по праздникам пёк блины, а первое сентября, по его словам, было «праздник, потому что двое моих в науку идут, а это вам не хухры-мухры». Блины у домового выходили тонкие, кружевные, и ели их все, кроме Модеста, который сметану предпочитал без посредников.

В семь мама вошла в детскую — и остановилась.

Двое первоклассников лежали в полной парадной форме, на спинах, поверх одеял, глядя в потолок. Гаша — с двумя бантами в руках. Алёша — с черепахой на галстуке.

Мама постояла в дверях. Потом прислонилась к косяку. И засмеялась — тихо, чтобы не разбудить папу, хотя папа давно не спал и стоял у неё за спиной с телефоном, фотографируя.

— Ну вы даёте, — сказала мама.

— Мы готовы, — сказала Гаша.

— Я вижу.

— Завяжи банты.

Мама завязала. Два огромных белых облака, по одному над каждым ухом. Гаша посмотрела на себя в зеркало — в Агафьино трюмо в коридоре, старое, с потемневшими уголками, — и осталась довольна. Нахмурилась. Разгладила. Нахмурилась снова. Брови работали.

Школа была на Советской, в пяти кварталах. Старая, красного кирпича, двухэтажная, с белыми колоннами у входа и с надписью над дверями, которую когда-то, при царе, выложили из кирпича другого цвета: «Реальное училище». Потом надпись замазали, потом отбили, потом, в девяностые, восстановили — и теперь под ней висела новая табличка, синяя, пластиковая: «МБОУ СОШ № 3». Мама говорила, что в этой школе училась Агафья. И Агафьина мама. И Зинаида Павловна сорок лет здесь же была завучем, а потом её проводили на пенсию с оркестром.

Шли все. Мама. Папа — в форме, потому что у участкового первое сентября тоже дежурство: он сначала проводит детей, а потом будет стоять у школы, следить, чтобы никого не задавили. Фрол Евсеич — у мамы в сумке, в кармашке для телефона, высунув бороду. Он сказал, что «хочет посмотреть, куда их сдают, мало ли», а мама сказала, что домовые в школу не ходят, а он сказал, что двести шестьдесят лет никуда не ходил и теперь наверстывает. Модест остался дома — сказал, что видел за свою жизнь сто семьдесят три первых сентября и все одинаковые.

У ворот школы стояли люди. Много. Очень много.

Гаша нахмурилась заранее. Ещё за квартал.

И правильно.

Ниток было — как в метро. Нет, больше. Они висели над толпой у школьных ворот, как паутина в сарае, — розовые, голубые, золотые, серые, тонкие, толстые, натянутые, провисшие, — от мам к детям, от пап к мамам, от бабушек ко всем сразу. Они дрожали. Звенели. От первоклассников — тоненькие, натянутые до звона, испуганные — к мамам. От мам — толстые, тёплые, тревожные — обратно. Над головами стоял гул. Не звуковой — ниточный. Гаша слышала его бровями.

Она нахмурилась сильнее. Складка между бровей легла глубоко.

Стало тише.

Не тихо — тише. Можно было терпеть.

— Нормально? — спросила мама. Тихо. Она тоже видела — Гаша знала, но маме надо было поворачивать внутри себя ручку, а Гаше — наоборот, крутить её обратно.

— Нормально, — сказала Гаша. — Много. Но нормально.

— Если что — скажи.

— Скажу.

Их класс — «1 Б» — стоял на школьном дворе, у таблички на палке. Двадцать шесть человек. Мальчики в пиджаках, девочки в бантах, все с цветами. Цветы были огромные — гладиолусы, астры, розы в целлофане, — некоторые больше своих хозяев. Рядом с табличкой стояла учительница.

Учительница была маленькая. Почти как Гаша. Седая, коротко стриженная, в сером костюме, в очках на цепочке. С лицом, на котором не было ни одной лишней морщины — только две глубокие у рта, от улыбки. Она держала табличку «1 Б» обеими руками, как держат знамя.

— Нонна Аркадьевна, — сказала мама. Шёпотом. — Зинаида Павловна сказала — лучшая в городе. Сорок два года в начальной школе. Зинаида Павловна у неё на уроках сидела — проверять. Сказала — ни разу ни к чему не придралась. Ни разу за двадцать лет.

Гаша посмотрела на Нонну Аркадьевну.

Ниток от неё шло — много. Очень много. Двадцать шесть — к двадцати шести новеньким, тоненьких, только что натянутых, ещё не окрепших. И ещё — сотни. Старых. Толстых. Тёплых. Они уходили во все стороны — в город, за город, за реку, куда-то далеко, — к бывшим ученикам. Сорок два года. Сорок два класса. Больше тысячи человек. И все нитки — целые. Ни одной оборванной.

Гаша смотрела на них, забыв нахмуриться.

Нонна Аркадьевна вдруг повернула голову. Посмотрела прямо на Гашу. Поверх очков.

— Ты — Шмелёва, — сказала она. Не спрашивая. — Агафья.

— Да.

— Я твою прабабушку знала. — Нонна Аркадьевна улыбнулась. Две морщины у рта стали глубже. — Тоже Агафья. Я у неё — в девяносто восьмом — мальчика лечила. Сына. От заикания. — Вылечила. Он теперь в Самаре, на радио работает. Ведущим.

Гаша не знала, что ответить.

— У тебя её брови, — сказала Нонна Аркадьевна. — Хмуришься — так же.

— Это не её, — сказала Гаша. — Это бабушки Дуни.

Нонна Аркадьевна посмотрела на неё внимательно. Ничего не спросила. Только кивнула — как будто поставила в журнал отметку.

— Встань-ка вон там, — сказала она. — Рядом с девочкой в чёрном. Вы — пара. Парами пойдём в класс.

Девочка в чёрном стояла на краю класса. Отдельно. Как будто её поставили, а она отошла на полшага.

Она была одета не как все. Все — в белых блузках и синих сарафанах. А эта — в чёрном. Чёрное платье с кружевным воротником, чёрные колготки, чёрные лакированные туфли с пряжками. Вместо бантов — чёрная бархатная лента в волосах. Волосы — светлые, почти белые, длинные, ниже лопаток, гладко причёсанные. Глаза — серые. Очень большие. Очень серьёзные.

В руках — не букет. Один цветок. Чёрная роза. Настоящая — Гаша не знала, что такие бывают.

Гаша подошла. Встала рядом.

Девочка посмотрела на неё. Сверху вниз — она была на полголовы выше.

— Ты кто? — спросила девочка.

— Гаша. А ты?

— Мирослава, — сказала девочка. — Можно — Мира. — У тебя брови сердитые.

— У тебя роза чёрная.

— Это мама выбрала, — сказала Мира. — Для контента.

Гаша не знала слова «контент». Подумала, что это, наверное, что-то вроде «конфета», только для взрослых.

Она посмотрела на Миру. Привычно. Как смотрела на всех.

И остановилась.

От Миры шли нитки — немного. Тонкие. Бледные. Как будто их долго стирали, и они выцвели. Одна — тоненькая, серебряная, — тянулась к Нонне Аркадьевне: только что натянутая, как у всех. Ещё одна — куда-то далеко, за город, слабая, почти невидимая. К бабушке, наверное. Или к кому-то, кого давно не видели.

И одна — к маме.

Эта была толстая. Это Гаша поняла сразу: мамины нитки у всех толстые. Но эта была — не такая. Не тёплая. Натянутая. Напряжённая. И — странно — она тянулась от Миры к маме, а от мамы к Мире — почти ничего не шло. Тоненькая паутинка. Как будто мама держала её одним пальцем, а смотрела в другую сторону.

Гаша посмотрела, куда смотрит Мирина мама.

И забыла нахмуриться.

Мирина мама стояла у самых ворот. Чуть в стороне от других родителей. Высокая — выше всех мам вокруг. Тонкая. В чёрном пальто до пят, распахнутом, под ним — чёрное платье. Длинные светлые волосы — как у Миры, только с розовыми прядями на концах. Красная помада. Огромные тёмные очки, хотя солнца не было. На шее — много-много цепочек, с камушками, с подвесками, с какими-то знаками. В одной руке — телефон, на длинной палке. В другой — кольцевая лампа, маленькая, на батарейках.

Она снимала себя. На фоне школы. Говорила что-то в телефон — быстро, весело, улыбаясь красными губами. Гаша не слышала, что.

Но видела нитки.

От Мириной мамы шли нитки — не так, как от всех. Не тонкие и разноцветные. Не толстые и тёплые. Красные. Яркие, как огонь в печи, когда открываешь заслонку. Горячие. И — Гаша прищурилась — на концах у них были крючки. Маленькие, загнутые, острые. Как у рыболовной лески, которую папа хранил в коробке в сарае и не разрешал трогать.

Нитки-с-крючками тянулись от Мириной мамы в толпу. Много. Очень много. К папам. К мамам. К учителям. К охраннику у ворот. К продавщице цветов на углу. Крючки впивались — Гаша видела, — впивались людям куда-то в грудь, под рёбра, и люди, у которых в груди сидел такой крючок, — оборачивались. Смотрели на Мирину маму. Улыбались. Глупо, как во сне. И отворачивались не сразу.

А одна нитка — самая толстая, самая яркая, — уходила вверх. Не к людям. В небо. Над крышами. Над школой. Куда-то туда, где за домами текла Волга.

И там, на другом конце, — Гаша вдруг почувствовала это бровями, всей складкой, до головной боли, — там было что-то горячее. Огромное. Голодное.

Гаша нахмурилась так, что у неё заболел лоб.

Нитки-с-крючками потускнели. Не исчезли. Потускнели.

— Ты чего? — спросила Мира.

— Ничего, — сказала Гаша. — Это твоя мама?

— Моя. — Мира посмотрела на маму у ворот. — Она — блогер. Она — Злата. — Помолчала. — Её все знают. У неё четыреста тысяч.

— Четыреста тысяч чего?

— Подписчиков.

Гаша не знала, что такое подписчики. Но четыреста тысяч — это было много. Больше, чем у мамы ниток. Больше, чем у мамы с Риммой вместе.

— А папа где? — спросила Гаша.

Мира не ответила.

Она смотрела на чёрную розу в своих руках. Потом сказала — тихо, не Гаше, а куда-то вниз, розе:

— Папа к маме по ночам приходит.

Гаша не поняла.

— А днём?

— Днём — нет, — сказала Мира. — Днём папа умер.

Линейка была долгая.

Директор говорил речь. Завуч говорила речь. Представитель городской администрации говорил речь — очень длинную, про будущее, про цифровизацию и про то, что «каждый из вас, ребята, может стать кем угодно, даже космонавтом, даже мной». Старшеклассники пели. Одиннадцатиклассник — огромный, с бородой, Гаша думала, что он учитель, — посадил на плечо маленькую девочку из «1 А», и та звонила в колокольчик, а все хлопали.

Гаша не слушала.

Она стояла рядом с Мирой и смотрела, как Мирина мама снимает.

Злата не стояла на месте. Она ходила. Вдоль толпы, вдоль ограды, вдоль родителей. Снимала себя — на фоне школы, на фоне шаров, на фоне колокольчика, на фоне чужих первоклассников. Говорила в телефон. Улыбалась. И нитки-с-крючками — красные, горячие — тянулись за ней, как за кораблём тянутся по воде волны. Впивались. Цеплялись. В пап. В мам. В учителей.

Учитель физкультуры — молодой, в спортивном костюме, со свистком на шее — стоял у забора и смотрел на Злату так, как Гаша смотрела на блины Фрола Евсеича.

Директор школы — лысый, в очках, — сбился посреди речи. Посмотрел туда, где стояла Злата. Помолчал. Сказал: «…и в этот прекрасный день», — и потерял бумажку.

Представитель администрации покраснел.

Охранник у ворот забыл закрыть ворота, и в них забежала чья-то собака.

А мама — Гаша посмотрела на маму, — мама стояла в стороне, рядом с папой, и смотрела на Злату. Не так, как директор. Не так, как физрук. Иначе. Внимательно. Холодно. Как смотрела Римма Гареевна на Евдокию Марковну, когда та ещё не была добрая.

У мамы была повёрнута ручка. Гаша знала. Мама видела крючки.

Фрол Евсеич в маминой сумке, в кармашке для телефона, тоже смотрел. Борода у него стояла дыбом.

После линейки Нонна Аркадьевна повела «1 Б» в класс. Парами. Гаша шла с Мирой. Алёша — с маленьким рыжим мальчиком в очках, который всю дорогу рассказывал ему про динозавров, а Алёша кивал и иногда говорил: «Нет. Это не тираннозавр. Это аллозавр. У него три пальца».

Перед тем как войти в школу, Гаша обернулась.

Мама стояла у ворот. И к маме — от толпы, от шаров, от колокольчика — шла Злата. С телефоном на палке. С кольцевой лампой. С красными губами. С крючками.

Злата остановилась перед мамой. Близко. Сняла очки.

Глаза у неё были серые. Как у Миры. Большие. И очень, очень усталые. Гаша видела — даже отсюда, даже через двор. Как будто Злата не спала много ночей подряд.

Злата улыбнулась. Широко. Красиво. Как в телефоне.

И сказала — Гаша не слышала, но по губам поняла, потому что слово было короткое и смешное:

— Коллега?

Мама не ответила.

А Злата протянула ей что-то. Маленькое. Блестящее. Карточку.

Мама взяла.

Гаша успела увидеть — до того как Нонна Аркадьевна закрыла за «1 Б» тяжёлую дубовую дверь Реального училища. Карточка была чёрная. С золотыми буквами. И на ней — Гаша прочитала, потому что умела читать с четырёх лет и очень этим гордилась, — было написано:

«ШКОЛА ВЕДЬМ «ЗЛАТА».

ПРИВОРОТ — 990 ₽.

ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ — БЕСПЛАТНО».

Дверь закрылась.

В классе пахло краской, новыми тетрадями и мелом. Окна — высокие, старые, с широкими подоконниками. На подоконниках — цветы в горшках: герань, фиалки, кактусы. На стене — портрет какого-то бородатого дядьки, азбука, таблица умножения, которую им ещё рано, и плакат «Мы — дружный класс!» с нарисованными детьми, держащимися за руки.

Нонна Аркадьевна рассадила их по партам. Гашу — с Мирой. У окна. Вторая парта.

Мира села. Положила чёрную розу на парту. Аккуратно. Как кладут на могилу.

Гаша посмотрела на розу. Потом на Миру.

— Как это — днём умер? — спросила она шёпотом.

Мира не повернула головы.

— Он в аварии, — сказала она. Тоже шёпотом. — Три года назад. В Новокуйбышевске. Мне было четыре. Мама плакала. Долго. Целый год. — Мира помолчала. — А потом перестала. И стала Златой. И папа стал приходить.

— Ты его видела?

Мира помолчала ещё дольше.

— Видела, — сказала она. — Один раз. Ночью. Я пить встала. Он на кухне сидел. С мамой. Чай пил. — Она смотрела на розу. — Он был похож. Очень. Как на фотографиях. Только…

— Только что?

Мира повернулась к Гаше. Серые глаза. Огромные. Серьёзные.

— Только он не пахнет, как папа, — сказала она. — Папа пах апельсинами. Он всегда апельсины ел, мама ругалась, что корки по всей машине. — Она сглотнула. — А этот — пахнет печкой. Горелым. Как когда сковородку забыли.

Нонна Аркадьевна у доски постучала указкой.

— Шмелёва. Скворцова. Разговоры.

Мира отвернулась. Сложила руки на парте — правую на левую, как учили в садике.

Гаша тоже сложила.

Но не перестала смотреть.

Из Миры — из тоненькой выцветшей девочки в чёрном платье — к маме тянулась толстая, натянутая, напряжённая нитка. А от мамы — почти ничего.

А от мамы, — Гаша нахмурилась, прищурилась, — от мамы, через окно, через город, через крыши, туда, к Волге, к чему-то горячему, огромному и голодному, — тянулась другая. Самая толстая. Самая красная.

И по ней — Гаша увидела это ясно, как видят в солнечный день искры от костра, — по ней что-то текло.

Оттуда — к Злате. Жар. Огонь. Сила.

А от Златы — туда.

Что-то серое. Тусклое. Как пепел.

Как будто там, на другом конце, кто-то ел.

Глава 2. Коллега

«Урок 2. Забудьте всё, что вам говорили бабушки. Свечи из церкви, шёпот на воду, булавки в косяк — это прошлый век. Современная ведьма работает с энергией намерения. Ей не нужны бабушкины тетрадки. Ей нужны вы, ваш телефон и полчаса тишины». Из курса «Ведьма за 30 дней»

Римма Гареевна перезвонила через сорок минут.

Василиса сидела на скамейке у школы, на Советской, и смотрела, как Егор регулирует движение. Регулировать было нечего — машины давно разъехались, родители разошлись, только мимо школы медленно, вразвалку, шли две пожилые женщины с внуками, — но Егор стоял у перехода с жезлом и с таким лицом, будто за его спиной был не первый класс, а государственная граница. Василиса знала: он не уйдёт, пока не кончится первый урок. Он и вчера сказал: «Я постою. Мало ли».

Чёрная карточка с золотыми буквами лежала у неё на колене.

«Школа ведьм "Злата". Приворот — 990 ₽. Первое занятие — бесплатно».

На обороте — QR-код. И ещё мельче, курсивом: «Сила спит в каждой женщине. Я помогу её разбудить».

Фрол Евсеич сидел у неё в сумке, в кармашке для телефона, и сердито сопел. Он сопел с линейки. На вопросы не отвечал. Один раз высунул бороду и сказал: «Палёным пахнет». И убрал обратно.

Телефон завибрировал.

— Круглова, — сказала Римма Гареевна. Без «здравствуй». Она никогда не говорила «здравствуй» людям, с которыми говорила каждый день. — Нашла. Записывай.

— Записываю.

— Скворцова Зоя Тимофеевна. Тысяча девятьсот… нет, две тысячи пятого года рождения. Двадцать девять лет. Место рождения — Новокуйбышевск, Самарская область. — Римма Гареевна говорила, как читала по бумаге. Видимо, и читала. — Бабушка по матери — Скворцова Ефросинья Андреевна. Тысяча девятьсот сорок первого. Ведающая. В реестре Евдокии — с шестьдесят третьего. Травы, роды, испуг, зубы. Тихая. Хорошая. Евдокия ей письма писала, раз в год, на Рождество. — Шорох бумаг. — Умерла в шестнадцатом году. В октябре. Инсульт.

— А Зоя?

— А Зоя — дикая, — сказала Римма Гареевна. Сухо. — В реестре — нету. Ефросинья её не передала. Не успела. Внучке было одиннадцать лет, когда бабка ушла. Мать у неё… — Римма помолчала. — Мать у неё не ведала. Работала на нефтезаводе, в бухгалтерии. Пила. Умерла в двадцать первом. Отец — неизвестен.

Василиса молчала.

— Дальше, — сказала Римма Гареевна. — Замужем была. Скворцов Тимур Ринатович, девяносто девятого года. Инженер, тоже на нефтезаводе. Дочь — Мирослава, двадцать шестого года. — Муж погиб в тридцать первом. Март. Трасса Новокуйбышевск — Самара. Гололёд, фура на встречке. Сразу.

Василиса смотрела на Егора у перехода. На его фуражку. На жезл в руке.

— А потом?

— А потом — интернет, — сказала Римма Гареевна. И в голосе у неё появилось то, что Василиса за восемь лет научилась узнавать: брезгливость, смешанная с чем-то ещё. С профессиональной ревностью, может быть. — Канал завела в тридцать втором. Год ничего. Сорок подписчиков. Гадания на картах, луна, ретроградный Меркурий, вся эта чепуха. А с весны тридцать третьего — пошло. Привороты. Отвороты. «Верну любимого за три дня». «Привяжу мужа навсегда». Отзывы — тысячи. Говорят — работает. — Четыреста двенадцать тысяч подписчиков на сегодня. Курс «Ведьма за тридцать дней» — купили одиннадцать тысяч человек. По девятнадцать девятьсот — базовый тариф. По сорок девять — с личным сопровождением.

Василиса попробовала умножить одиннадцать тысяч на девятнадцать тысяч девятьсот. Сбилась.

— Римма Гареевна. Это же…

— Это двести миллионов, Круглова, — сказала Римма Гареевна. — Как минимум. Я посчитала. — Она помолчала. — А в августе она переехала в Сызрань. Сняла дом на Кремлёвской. Купеческий, с печью. Объявила подписчикам, что «Сызрань — город силы, место, где живут настоящие ведьмы, и я хочу быть рядом с ними». — Римма хмыкнула. — Это про тебя, если что.

— Про меня?

— Про тебя. Про нас. Про Кощеев ломбард, про Лихо на башне, про Снегурку у Михеича. Слухи, Круглова, — они ходят. В интернете — особенно. — Под её постами — комментарии. «Злата, а правда, что в Сызрани есть ведьма, которая с котом разговаривает?» А она отвечает: «Правда, дорогая. Скоро я с ней познакомлюсь. Следите за сторис».

Василиса посмотрела на карточку у себя на колене.

«Коллега?»

— Римма Гареевна. Привороты — настоящие?

Тишина в трубке была долгой.

— Я не знаю, — сказала Римма Гареевна наконец. Так, как, наверное, никогда в жизни не говорила «не знаю». — Я её нитку не вижу. Её нет в реестре. Ефросининой нитки больше нет — она порвалась в шестнадцатом. А новой — Зоя ни к кому не привязалась. Она ни с кем из наших не говорила ни разу. — Но, Круглова. Мои двенадцать тысяч — с весны прошлого года — стали… странные. Кое-где. Не везде. В Самаре. В Новокуйбышевске. В Чапаевске. Тут и там. Как будто кто-то нитки — дёргает. Не рвёт. Не путает. Дёргает. На себя. Чужие. — Я думала — показалось. Старая стала.

— Не показалось.

— Ты видела?

— Гаша видела. Сегодня. На линейке. — Василиса сжала карточку. — Римма Гареевна. У неё нитки с крючками.

В трубке стало тихо.

— С какими крючками?

— С рыболовными. Красные. Горячие. Она идёт сквозь толпу — и они впиваются. В людей. Под рёбра. Директор речь забыл. Физрук на неё смотрел, как… — Василиса поискала слово. — Как Модест на сметану. А одна нитка — уходит вверх. Куда-то за город. К Волге. И там, на другом конце, — что-то большое.

Римма Гареевна молчала очень долго.

— Круглова, — сказала она наконец. Голос у неё был другой — тихий, осторожный. — Ты сходи к ней. Сама. Посмотри. Только — не одна. И — Круглова. — Ничего у неё не ешь. Ничего не пей. Ты меня поняла?

— Почему?

— Потому что я так сказала, — отрезала Римма Гареевна. — Отбой.

Дом на Кремлёвской Василиса знала.

Все в Сызрани его знали. Двухэтажный, каменный низ, деревянный верх, с резными наличниками и с жестяным петухом на коньке, который давно не крутился, а смотрел только на запад. Купца Шахова, говорили, — того самого, что держал в девятнадцатом веке хлебные пристани на Сызранке. Потом — коммуналка. Потом — контора. Потом — двадцать лет пустой, с заколоченными окнами, с проваленной крышей. Два года назад его купил кто-то из Самары, отремонтировал — новая крыша, новые окна, — и стал сдавать посуточно. Под фотосессии, под свадьбы, под «аутентичный отдых в стиле купеческой Руси».

Теперь у калитки висела табличка. Чёрная, с золотом.

«ЗЛАТА. Школа ведьм. Приём по записи».

Василиса пришла в три часа. После того, как забрала детей из школы — Гаша вышла хмурая, сказала «нормально», больше ничего не сказала; Алёша вышел с рыжим мальчиком в очках, сказал «его зовут Фёдор, он знает про аллозавров», и это было больше слов, чем Алёша говорил о ком-либо постороннем за весь прошлый год. Детей отвела домой, к Фролу Евсеичу и к блинам. Сама пошла на Кремлёвскую.