
Милана Панова
Ведьма из Сызрани. Полудница
Ведьма из Сызрани. Полудница
Серия «Ведьма из Сызрани». Книга двадцатая
Глава 1. +29
Василиса Андреевна уезжала на море так, будто уходила на фронт.
Никита стоял в сенях дома на Верхне-Кирпичной, тринадцать, с рюкзаком на одном плече и с ключами в руке — ключи ему вручили десять минут назад, связкой, на шнурке, и он до сих пор держал их, как держат что-то хрупкое, — и смотрел, как его наставница в шестой раз проверяет список.
Список был на трёх листах. Мелким почерком, с обеих сторон, со стрелками, сносками и звёздочками. Он висел на двери кладовки, приколотый кнопкой, и Василиса Андреевна стояла перед ним в льняном платье, в соломенной шляпе, с чемоданом у ног, и водила по нему пальцем, шевеля губами.
— Сметана, — сказала она. — Модесту. Двадцать процентов. Только «Сызранская», в синей обёртке. Он другую нюхает и уходит.
— Я знаю.
— Фролу Евсеичу — Первый канал не переключать. Даже если там футбол. Особенно если футбол.
— Знаю.
— Усте — кудель. В сундуке, в сенях, левый угол. Мешок кончится к середине июня, там рядом второй. Не путай с Агафьиной шерстью, та — для валенок.
— Василиса Андреевна, я это всё записал.
— Луи — баню через день. Сам он топит, но дрова ему надо поднести. Он не может, у него лапки.
— Записал.
— Валенок…
— Не трогать, — сказал Никита. — Никому не давать. Модест спит рядом. Если Модест уйдёт с печи больше чем на час — звонить вам. Если валенок сдвинется сам — звонить Римме Гареевне. Если яйцо треснет — звонить всем и бежать.
Василиса Андреевна обернулась.
Посмотрела на него. С тем выражением, которое Никита за два с половиной года ученичества научился читать: смесь гордости, тревоги и желания всё отменить.
— Ты записал, — сказала она.
— Записал. — Никита похлопал по рюкзаку. Там лежала тетрадь. Шестая. Новая. Зелёная. Начатая вчера вечером. На первой странице, крупно: «НА ХОЗЯЙСТВЕ. 1–22 июня 2035». И дальше — четыре страницы инструкций. Слово в слово. Со стрелками. — Всё.
Из кухни вышел Егор Алексеевич. В шортах. В футболке с надписью «Сызрань — город на Волге», которую ему подарили в отделе на прошлый день рождения как шутку и которую он носил всерьёз. С Алёшей на руках и с двумя черепахами в переноске. За ним — Гаша. В панамке. С лаптем.
Лапоть Гаша брала с собой. На море. Никто не спорил. Это было бесполезно.
— Вась, — сказал Егор Алексеевич. — Поезд в десять сорок. Сейчас девять пятнадцать. Такси ждёт.
— Сейчас.
— Ты в шестой раз читаешь.
— В седьмой, — сказала Василиса Андреевна. — Шестой был ночью.
Егор Алексеевич поставил Алёшу на пол. Подошёл. Взял её за плечи. Развернул от списка к двери.
— Он справится, — сказал он. — Ему восемнадцать. Он Лихо уложил. Он больше тебя знает про анчуток. Он про змея первый прочитал. — Он посмотрел на Никиту поверх её головы. — Справишься?
— Справлюсь, — сказал Никита.
— Вот. Слышала? Мужчина сказал.
Василиса Андреевна посмотрела на мужа. На Никиту. На список.
Потом сняла его с двери. Сложила. Сунула Никите в нагрудный карман рубашки.
— Это — тоже возьми, — сказала она. — На всякий случай.
С печи на них смотрел Модест. Лёжа. Не поднимая головы.
— Василиса, — сказал кот. — Ты уезжаешь на три недели на Чёрное море. Не на войну. Не на Луну. Там тоже есть телефон.
— Модест.
— Я восемь лет мечтал, чтобы ты уехала, — сказал Модест. — Хоть на неделю. Я буду спать двадцать часов в сутки, и никто не будет трогать мой валенок. Мальчик будет приносить сметану и молчать. Это — счастье. Не порти мне его своим лицом.
Василиса Андреевна засмеялась.
Это было то, что нужно. Никита видел, как у неё расправились плечи. Она подошла к печи. Погладила кота. Модест позволил. Один раз.
Потом — к шестку. Там, на синем склеенном блюдечке, сидел Фрол Евсеич с чашкой чая. Делал вид, что смотрит в окно.
— Фрол Евсеич.
— Езжай уже, девка, — сказал домовой. Не оборачиваясь. — Езжай. Море посмотришь. Дети посмотрят. Я триста лет на свете — моря не видел. Ты мне — расскажешь. — Он отхлебнул чаю. — Ракушку привези. Розовую. Большую. Чтоб шумела.
— Привезу.
— И девку свою — Гашу — от воды держи. Она у тебя упрямая. Полезет за крабом — не вылезет.
— Удержу.
— Езжай.
Василиса Андреевна наклонилась. Поцеловала домового в макушку. В седую, лохматую. Фрол Евсеич зажмурился. Не отстранился.
Из-за печки, тонко, высунулась Устя. Посмотрела. Спряталась.
— Устенька. Пока.
— Пока, — донеслось из-за печки. И веретено — тр-р-р.
Такси увезло их в девять двадцать. Калитка пропела четыре ноты. Гаша махала из заднего окна лаптем.
Никита стоял у калитки, пока машина не скрылась за углом Ульяновской.
Потом вернулся в дом.
В доме было тихо.
Не пусто — Никита знал, как пахнет пустой дом, он помнил прошлый май, — а тихо. Печь не топилась: июнь, жара, топили только по утрам, для чая и для Фрола Евсеича. Ходики тикали. Модест уже спал — на спине, лапами кверху, — и Никита мог бы поклясться, что кот улыбается. Фрол Евсеич смотрел Первый канал — новости, прогноз погоды. Женщина в синем костюме на фоне карты Поволжья говорила, что на регион идёт антициклон, что в ближайшие две недели температура будет расти, что ожидаются аномальные значения.
— Аномальные, — сказал Фрол Евсеич телевизору. — Слова-то какие. У нас в семьдесят втором аномальные были. Торфяники горели. Волга — зелёная. Куры от жары неслись варёными яйцами. Агафья говорила — по рублю продавать можно, готовые.
Никита сел за стол. Достал зелёную тетрадь. Открыл.
На первой странице — «НА ХОЗЯЙСТВЕ». На второй — сметана, Первый канал, кудель, баня, валенок. На пятой — пусто.
Он подумал. Написал:
«1 июня. Пятница. +29 в 9:30 (термометр на крыльце). Уехали в 9:20. Модест спит. Фрол смотрит прогноз. Устя прядёт.
Клиенты: в Гроссбухе на сегодня — никого.
Экзамены: 5 июня — русский. 14 июня — математика. 21 июня — физика.
Соня: биология 7-го, химия 14-го. Потом — Казань».
На последней строчке он задержался.
Посмотрел на неё.
Зачеркнул «Потом — Казань». Написал снова. Опять зачеркнул.
Оставил, как было. Зачёркнутое.
Соня Белова уезжала в Казань двадцать девятого июня. Поступать на химфак. Она решила это ещё в девятом классе и с тех пор ни разу не передумала. У неё в комнате, рассказывала она, на стене висела распечатка — фотография главного здания Казанского университета, белого, с колоннами, — и она каждое утро смотрела на неё, прежде чем идти в школу. Как другие смотрят на икону.
Никита в ноябре думал, что это пройдёт. Что Соня — это крючок. Что Златин приворот, мамина свечка, и как крючок выпадет, — так и пройдёт.
Крючок выпал на Покров. Никита сам видел — ну, не видел, Василиса Андреевна видела и рассказала, — как он упал. Как засохший репей.
Не прошло.
Они решали органику всю зиму. Каждую среду и пятницу. В библиотеке, у неё дома на кухне, у него дома на кухне. Потом — неорганику. Потом — физику, потому что Соне физика давалась хуже, чем химия, а Никите — наоборот. Потом — просто так. Не решали ничего. Сидели. Разговаривали. Один раз, в марте, гуляли по набережной до двух ночи, и Соня рассказывала про бензольное кольцо, а он — про Лихо. Она слушала про Лихо так, будто это был параграф из учебника. Задавала уточняющие вопросы. «А почему именно три раза постучать? Это какая-то закономерность? В фольклоре троичность — это структурный элемент или…»
Он тогда понял, что пропал. Насовсем.
И что она уедет двадцать девятого.
И что он ей ничего не скажет. Потому что — Казань. Потому что — фотография с колоннами. Потому что она решила в девятом классе. Потому что кто он такой, чтобы она передумывала.
Никита закрыл тетрадь.
— Тарасов, — сказал с печи Модест. Не открывая глаз. — Ты вздыхаешь. Громко. Ты мне мешаешь спать.
— Извини.
— Не извиняйся. Иди. Делай что-нибудь. — Кот перевернулся на бок. — Сметану купи.
Никита пошёл за сметаной.
«Продукты 24» были на Советской. Пятнадцать минут пешком. Он вышел в одиннадцать сорок. Жара уже стояла — плотная, сухая, неподвижная. Без ветра. Небо — белёсое, выцветшее, как старая простыня. Солнце — не жёлтое, а белое. Асфальт — мягкий: Никита чувствовал, как подошвы кроссовок чуть-чуть липнут.
Тридцать один, сказал градусник на аптеке на углу Ульяновской.
На улицах — почти никого. Бабка с тележкой у колонки. Мальчишка на велосипеде, в мокрой футболке. Кошка под машиной, распластанная по асфальту, как коврик.
На Советской, у старого универмага, рабочие клали асфальт. Трое. В оранжевых жилетах. Каток, грузовик, лопаты. Горячий асфальт дымился, пах смолой, и рабочие двигались медленно, как под водой.
Никита купил сметану. «Сызранскую». Двадцать процентов. В синей обёртке. Люда за прилавком, обмахиваясь журналом, спросила, как там Василиса — доехала? Никита сказал, что ещё нет, поезд только в десять сорок ушёл. Люда сказала, что на море, наверное, хорошо. Что она сама на море не была двадцать лет. Что у неё — вентилятор не справляется. Что вот, смотри, тридцать три уже, а ещё полдня.
Он вышел из магазина в двенадцать ноль одну.
И остановился.
На Советской было — тихо.
Не как бывает тихо в жару, когда все попрятались. Иначе. Как будто звук выключили. Каток у универмага — стоял. Грузовик — стоял. Мотор не работал. Мальчишка на велосипеде — стоял посреди дороги, опустив ногу на асфальт, и смотрел куда-то. Бабка у колонки — стояла с ведром, из которого текла вода, и не замечала, что течёт.
Все смотрели в одну сторону.
Никита посмотрел тоже.
По Советской — посреди проезжей части, от Кремлёвской к универмагу — шла женщина.
Высокая. Очень. Выше любого мужчины — головы на две. Худая, прямая, как жердь. В белом. Не в платье — в чём-то длинном, широком, холщовом, до самой земли, как рубаха. Подпоясанная красным. Волосы — светлые, почти белые, длинные, распущенные, до колен, и они не шевелились, хотя она шла. Ветра не было. Лица — Никита не видел: она шла против солнца, и солнце било ей в спину, и вместо лица было белое сияние, как от сварки.
В правой руке у неё был серп.
Старый. Железный. С деревянной ручкой. Лезвие — не блестело. Тускло-серое, щербатое, как у серпа, который сто лет висел в сарае.
Она шла медленно. Босиком. По раскалённому асфальту. И асфальт под её ногами — Никита видел — не дымился. Наоборот. Где она ступала, оставались следы — светлые, как будто высветленные, выжженные добела.
Рабочие у катка стояли и смотрели на неё.
Она подошла к ним.
Остановилась.
Никита не слышал, что она сказала. Он был далеко — через улицу, метров сорок. Но видел: она наклонилась к самому молодому из рабочих — парню лет двадцати, в оранжевом жилете на голое тело, с лопатой. Наклонилась — как наклоняется высокий взрослый к маленькому ребёнку. Близко. Что-то сказала.
Парень смотрел на неё снизу вверх. Открыл рот. Закрыл.
Ничего не ответил.
Она выпрямилась.
Подняла серп. Не замахнулась — просто подняла. Медленно. И легонько — как касаются плечом, проходя мимо, — коснулась серпом его шеи. Плашмя. Тупой стороной.
Парень упал.
Не рухнул — лёг. Мягко. Аккуратно. Как ложатся спать. Прямо на горячий асфальт, рядом с лопатой. Закрыл глаза. И улыбнулся.
Женщина пошла дальше.
Мимо универмага. Мимо остановки. Мимо мальчишки на велосипеде — мальчишка стоял и смотрел, и она прошла мимо, не наклонившись. Мимо бабки с ведром. К перекрёстку.
И на перекрёстке — Никита моргнул — её не стало.
Она не свернула. Не зашла за угол. Просто — в одном шаге была, в следующем — нет. Белое сияние на месте, где она шла, ещё секунду дрожало в воздухе, как дрожит над асфальтом марево. Потом — пропало.
Звук вернулся.
Сразу. Весь. Мотор грузовика. Крик чайки над Сызранкой. Шорох шин по асфальту. Мальчишка на велосипеде — оттолкнулся ногой и поехал, как будто ничего не было. Бабка у колонки охнула, увидев, что ведро давно полное и вода льётся ей на тапки.
Рабочие у катка — двое оставшихся — смотрели на третьего.
Тот лежал на асфальте. Спал. Улыбался.
— Колян, — сказал один из рабочих. — Колян, ты чего?
Колян не ответил.
— Колян!
Рабочий присел. Потряс его за плечо. Колян не проснулся. Даже не пошевелился. Только улыбался — блаженно, широко, как улыбаются во сне дети, когда им снится, что они летают.
— Скорую, — сказал второй рабочий. — Солнечный удар. Скорую, быстро.
Никита стоял на крыльце «Продуктов 24». С пакетом сметаны в руке.
Термометр над дверью магазина показывал плюс тридцать три.
Часы на телефоне — двенадцать ноль четыре.
Он не помнил, когда достал тетрадь. Нашёл её у себя в руках — уже открытой, на пятой странице. Ручку — тоже. Писал стоя. Прямо на крыльце. Прислонив тетрадь к двери магазина.
«12:01–12:04. Советская, у универмага.
Женщина. Рост — около 2,5 м. Белая рубаха, красный пояс. Волосы белые, до колен, не двигаются. Лица не видно (сияние). Босиком. Следы — светлые, выжженные. Серп — старый, тупой.
Подошла к рабочему (молодой, около 20 лет). Сказала что-то. Он не ответил. Коснулась серпом шеи — плашмя. Упал. Спит. Улыбается.
Мимо мальчика и бабки прошла — не тронула.
Исчезла на перекрёстке — не ушла, исчезла.
Звук на это время — пропал».
Он посмотрел на написанное.
Потом — ниже, отдельно:
«Это не солнечный удар».
Подчеркнул.
Потом подумал. И ещё ниже, мелко, под чертой:
«Полдень. Ровно».
Скорая приехала через двенадцать минут. Никита видел — стоял на крыльце, не уходил. Из машины вышла Людмила Ивановна — в синей форме, с чемоданчиком, с красным от жары лицом. Присела над Коляном. Пощупала пульс. Посветила фонариком в глаза. Похлопала по щекам.
Колян спал. Улыбался.
— Давление нормальное, — сказала Людмила Ивановна рабочим. — Пульс нормальный. Температура — нормальная. Дыхание — нормальное. — Она посмотрела на Коляна. — Он просто спит.
— Так разбудите.
— Пробую.
Она пробовала. Нашатырь. Ледяная вода из бутылки — на лицо, на шею. Громко — над ухом. Растирала уши. Колян спал. Улыбался. Один раз — пошевелил губами, будто что-то сказал во сне, и улыбнулся шире.
Его погрузили на носилки. В машину.
Людмила Ивановна, закрывая дверцу, увидела Никиту на крыльце магазина. Узнала — он был у неё однажды, с Василисой, в позапрошлом году, когда Лихо, и она тогда долго смотрела на него, ничего не понимая, и в конце концов сказала «ну и работа у вас».
Она посмотрела на него сейчас. Через улицу.
Потом подошла.
— Тарасов, — сказала она. — Ты — Васин?
— Её ученик.
— А она где?
— На море. Уехала сегодня. На три недели.
Людмила Ивановна помолчала.
— Это — по вашей части? — спросила она. Тихо. Кивнула на скорую.
Никита посмотрел на машину. На закрытые задние двери.
Потом на белые следы на асфальте. Они ещё были — светлые, выжженные, ровной цепочкой, от Кремлёвской к универмагу. Никто, кроме него, на них не смотрел. Рабочие стояли прямо на одном из них и не замечали.
— По нашей, — сказал Никита.
Людмила Ивановна кивнула.
— Это первый, — сказала она. — Сегодня. Я тебе скажу, если будут ещё.
— Будут, — сказал Никита.
Он сам не знал, откуда знает.
Домой он шёл по теневой стороне. Быстро. Почти бегом. Со сметаной в пакете — сметана к тому времени нагрелась и стала жидкой.
Модест на печке открыл один глаз, когда Никита влетел в кухню.
— Тарасов, — сказал кот. — Ты бежал. Ты красный. От тебя пахнет асфальтом и страхом. — Он открыл второй глаз. — И сметана — тёплая.
— Модест, — сказал Никита. — Кто ходит в полдень в белом, с серпом, и задаёт вопросы?
Модест не ответил.
Он медленно сел. Обвил лапы хвостом.
Фрол Евсеич на шестке выключил телевизор. Пультом. Не глядя.
Из-за печки — веретено остановилось.
— Повтори, — сказал Модест.
Никита повторил. Слово в слово. По тетради. Рост, рубаха, пояс, волосы, серп. Следы. Рабочий. Сон. Улыбка. Полдень. Ровно.
Модест долго молчал.
— Сколько ей было лет? — спросил он наконец.
— Не знаю. Лица не видно. Сияние.
— А серп — какой?
— Старый. Тупой. Ржавый почти.
Модест посмотрел на Фрола Евсеича.
Фрол Евсеич смотрел в окно. На белёсое небо. На белое солнце.
— Полудница, — сказал домовой. — Ржаная.
— Я тоже так думаю, — сказал Модест.
Никита открыл тетрадь. Записал. «Полудница». И замер с ручкой.
Он читал про полудниц. У Афанасьева, у Даля, у Максимова. Полдневная дева. Ходит по ржаным полям в самый жар. Охраняет хлеб. Наказывает тех, кто работает в поле в полдень. Задаёт загадки. Кто не ответит — того… Тексты расходились. Где-то — сворачивает шею. Где-то — щекочет до смерти. Где-то — уводит. Где-то — насылает «полуденный сон», от которого не просыпаются.
— Но она же — полевая, — сказал Никита. — Она в поле живёт. Во ржи. Что она делает в городе? На Советской?
Фрол Евсеич повернулся.
Посмотрел на него.
— А ты ржаное поле, Тарасов, — спросил домовой, — около Сызрани — когда последний раз видел?
Никита открыл рот.
И закрыл.
Он не видел ржаного поля никогда. Ни разу в жизни. Он знал, как выглядит рожь, — по картинкам, по учебнику биологии за шестой класс. Колос. Ость. Злаковые.
А вокруг Сызрани — коттеджные посёлки. Дачи. Склады. Трасса. Нефтезавод. И на месте старого совхоза «Красный пахарь», за Ивашевкой, — Никита видел это прошлым летом, ездил с мамой на дачу к её подруге, — поле. Огромное. До горизонта. Только не ржаное.
Синее. Блестящее. Ряд за рядом, на металлических ножках, наклонённые к югу.
Солнечные панели.
— Ей некуда идти, — сказал Фрол Евсеич. — Вот она и пришла. — Он посмотрел в окно. — К нам.
Термометр на крыльце показывал плюс тридцать четыре.
Ходики пробили час.
Глава 2. +32
Ко вторнику их было пятеро.
Колян — дорожный рабочий, двадцать один год, с Советской. Пятница, двенадцать ноль три.
Галина Михайловна — пенсионерка, семьдесят шесть, полола клубнику на даче в Образцовом. Суббота, двенадцать ноль одна. Соседка нашла её между грядками. С тяпкой в руке. Улыбающуюся.
Сергей Петрович Лаптев — водитель маршрутки номер четыре, пятьдесят два. Воскресенье, двенадцать ноль две. Остановил машину посреди Ульяновской, на зелёный свет, вышел из кабины на солнцепёк — пассажиры потом рассказывали, что «его кто-то позвал», хотя никто ничего не слышал, — и лёг на асфальт рядом с колесом. Пассажиры думали — инсульт. Скорая сказала — нет. Спит.
Девочка двенадцати лет, Аня, с Засызранья. Понедельник, двенадцать ноль ноль. Каталась на велосипеде по пустырю за школой. Велосипед нашли через час — лежал в траве, колесо ещё медленно крутилось. Аню — рядом. В обнимку с одуванчиками.
И Тихон Ильич Мухин, девяносто один, бывший агроном. Вторник, двенадцать ноль четыре. Сидел на лавочке у подъезда на Кремлёвской. В шляпе. С газетой. Он, по словам соседки, видел, как она подходит. Встал ей навстречу. Снял шляпу. Поклонился — низко, по-старинному, в пояс. И что-то ей сказал. Долго говорил — минуту, не меньше. Соседка слышала только голос, не слова. А потом Тихон Ильич сел обратно на лавочку. Положил шляпу на колени. Закрыл глаза.
И уснул.
Все пятеро лежали в одной палате. На втором этаже городской больницы, в терапии. Людмила Ивановна договорилась — сказала заведующему, что это, похоже, какая-то новая форма теплового поражения, и лучше держать их вместе, наблюдать. Заведующий согласился. Ему было всё равно — у него в отделении стояла жара плюс тридцать один, кондиционеры не справлялись, и половина персонала была на больничном.
Никита пришёл туда во вторник, в три часа. После консультации по русскому.
Людмила Ивановна провела его через чёрный ход, мимо поста, мимо столовой, где пахло перловкой. Остановилась у двери палаты. Посмотрела на него.
— Только ничего не трогай, — сказала она. — И ничего не… делай. Если не уверен.
— Я ничего не буду делать. Я — посмотреть.
Она открыла дверь.
Палата была светлая, большая, на шесть коек. Окна — на солнечную сторону, задёрнуты жёлтыми шторами, но всё равно жарко. Пахло лекарствами и нагретым линолеумом.
Пятеро лежали на кроватях. Под капельницами. С кислородными трубочками в носу — Людмила Ивановна сказала, что это так, на всякий случай, дышат они сами, нормально, ровно.
И все — улыбались.
Это было самое страшное. Никита понял это не сразу. Сначала просто смотрел — на Коляна у окна, загорелого, с выгоревшими бровями, в больничной рубахе; на Галину Михайловну, маленькую, сухую, с землёй под ногтями, которую так и не отмыли; на водителя маршрутки, грузного, с усами; на Аню, тоненькую, с ободранными коленками и с одуванчиком, который кто-то из санитарок воткнул ей в стакан на тумбочке; на Тихона Ильича, седого, в очках, которые с него забыли снять.
Все пятеро улыбались. Одинаково. Широко. Безмятежно. Как улыбаются во сне, когда снится что-то очень хорошее. Самое лучшее, что может присниться.
— Вот, — сказала Людмила Ивановна. — Пятый день — Колян. Ни разу не проснулся. Кормим через зонд. Анализы — нормальные. Томография — нормальная. Энцефалограмма — как у спящего. Обычный сон. Глубокий. Фаза — не меняется. Как будто его выключили на одной кнопке.
Никита подошёл к Коляну.
Не трогал. Смотрел.
Потом — достал из рюкзака то, что взял сегодня утром с Василисиной полки. Маленькое зеркальце — круглое, в латунной оправе, Агафьино. Василиса Андреевна говорила, что Агафья по нему смотрела, «есть ли в человеке человек». Как — Никита не знал. Агафья не оставила инструкции.
Он поднёс зеркальце к лицу Коляна. Не к губам — к глазам. К закрытым векам.
В зеркальце было — поле.
Никита чуть не выронил его.
Не Колянино лицо. Не потолок палаты. Поле. Золотое. Широкое. До самого горизонта. Колосья — высокие, по пояс, тяжёлые, наклонённые. И солнце — над полем — огромное, жёлтое, тёплое. Не белое, как сейчас над Сызранью. Жёлтое. Как на детском рисунке.
И по полю, в колосьях, по пояс, — шёл Колян. Маленький. Издалека. С голой спиной. Смеялся. Трогал колосья руками.
Никита отвёл зеркальце.
Колян на кровати улыбался.
— Что там? — спросила Людмила Ивановна. Шёпотом.
— Поле, — сказал Никита. — Он в поле. Ему хорошо.
Людмила Ивановна молчала.
Никита обошёл всех. По очереди. С зеркальцем.
У Галины Михайловны — поле. Рожь. Но не до горизонта — с краю видна была деревня, избы, колодец-журавль, и маленькая девочка в платке бежала по меже к избам и кричала что-то — «мама», наверное. Галина Михайловна, догадался Никита. В детстве.
У водителя маршрутки — поле. Рожь. И трактор на краю — старый, гусеничный, ДТ-75. И парень в кабине. Молодой. С усами. Высунулся из окна, машет кому-то.
У Ани — поле. Рожь. И одуванчики по краю. Много. Жёлтые. И Аня на велосипеде — едет по меже, быстро, раскинув руки, без рук.
У Тихона Ильича — поле.
Огромное. Самое большое из всех. Колосья — не по пояс, по грудь. Золотые. Тяжёлые. Волнуются под ветром — от края до края, как море. И посреди поля — человек. Высокий, сутулый, в соломенной шляпе. Молодой. Стоит, держит в ладони колос. Рассматривает. Как рассматривают драгоценность.
А рядом с ним — Никита присмотрелся — рядом с ним, в колосьях, в двух шагах, стояла она.
Высокая. В белом. С красным поясом. С серпом.
И — Никита видел, в маленьком латунном зеркальце, — у неё было лицо.
Не сияние. Лицо. Женское. Немолодое. Широкоскулое, загорелое, с морщинами у глаз — от солнца, от прищура. Обыкновенное. Деревенское. Как у бабушек с фотографий пятидесятых годов, которые стоят у колхозной конторы с граблями.
Она смотрела на молодого Тихона Ильича. И улыбалась.
Никита опустил зеркальце.
Тихон Ильич на кровати улыбался тоже.
— Он с ней разговаривал, — сказал Никита. — Соседка говорила. Минуту. Он ей что-то сказал. А потом — уснул.
— И что это значит? — спросила Людмила Ивановна.
Никита не знал.
Евсей жил у Михеича за печкой. На Нижне-Кирпичной. Никита пришёл туда в шесть.
Михеич сидел во дворе, в тени яблони, в майке и в голубой Клавиной шапке, — он носил её и летом, сказал, что так привык, — и обмахивался газетой. Рядом с ним, на табуретке, стоял таз с холодной водой. В тазу сидела Варя.
Прямо в платье. По пояс в воде. С мокрыми волосами, белыми, прилипшими к щекам.
— Жарко ей, — объяснил Михеич, когда Никита подошёл. — Третий день. Она ж снежная. Ей плюс тридцать — как нам плюс шестьдесят. Сидит в тазу. Я ей лёд из морозилки подкладываю. Три пачки за день. — Он покачал головой. — В магазине уже смеются. Говорят — дед, ты что, коктейли делаешь?