Книга Ведьма из Сызрани. Перепелка - читать онлайн бесплатно, автор Милана Панова
Ведьма из Сызрани. Перепелка
Ведьма из Сызрани. Перепелка
Оценить:

Рейтинг: 5

Ведьма из Сызрани. Перепелка

Милана Панова

Ведьма из Сызрани. Перепелка

Ведьма из Сызрани. Перепёлка

Серия «Ведьма из Сызрани». Книга двадцать первая

Кто есть кто

Книгу можно читать отдельно от серии. Если вы впервые в Сызрани, вот с кем вам предстоит познакомиться.

Дом на Верхне-Кирпичной, 13

Василиса Андреевна Шмелёва — ведьма. Десять лет назад приехала из Москвы, где писала рекламу для банков, и унаследовала от бабушки Агафьи дом, кота, домового и клиентов. Видит нитки, которые связывают людей и вещи.

Егор Шмелёв — её муж, участковый. Нечисти не видит, но всегда находит, что сделать по-человечески. С печатью.

Гаша (Агафья) и Алёша — их близнецы, им почти восемь. Гаша видит нитки с рождения и хмурится, чтобы видеть их поменьше. Алёша тихий и слышит, что помнит дом.

Модест — чёрный кот-фамильяр, больше двухсот лет. Говорит, ест сметану, произносит «тьфу» и держит слово.

Фрол Евсеич — домовой, около трёхсот лет. Ворчит, печёт блины, пьёт чай из синего блюдечка.

Устя — кикимора ростом с кошку. Живёт за печкой и прядёт из Модестовой шерсти. Говорит мало.

Луи — кот-сфинкс из Москвы, в рыжем свитере. Живёт в бане и парит в ней всех, кого сможет. Говорит «мон ами».

Никита Тарасов — ученик Василисы, студент. Его девушка — Соня.

Соседи

Зинаида Павловна — бывшая завуч, сорок лет в школе. Её муж Геннадий Петрович — отставной вертолётчик.

Михеич (Владимир Михеевич) — старик с Нижне-Кирпичной, мастер на все руки.

Варя — девочка из снега, дочь Мороза. Её слепил Михеич, и она ожила. Ростом с метр, любит мороз.

Евсей — отец Фрола, старший над домовыми всей Волги. Живёт у Михеича, держит уголь с пожара 1774 года.

Гости

Казимир Карлович Кащеев — Кощей Бессмертный. Три года назад держал в Сызрани ломбард, где принимал в залог умения и голоса, потом уехал на Белое море. Его смерть — игла в яйце — осталась в доме Василисы, в левом валенке Модеста.

Таисья Ивановна Лукина — вдова из поморского села Нижняя Губа, 67 лет. Двадцать лет ходит на пустую могилу мужа. Колет с Кощеем дрова.

Рыжая — кошка Таисьи.

Римма Гареевна — московская ведьма. Вместе с Василисой держит «вожжи» — наследство Верховной ведьмы Евдокии Марковны.

Вороны — тридцать старых птиц, тысячу лет стерёгших дуб, на котором была спрятана смерть Кощея.

Глава 1. Модест. Сочельник

Я никогда не сплю на посту.

Это первое, что вы должны обо мне знать, если вы вообще собираетесь что-то обо мне знать, — а вы собираетесь, раз уж открыли эту книгу, а не другую, про какую-нибудь глупую лису или про собаку, которая нашла дорогу домой. Собаки всегда находят дорогу домой. Это не подвиг. Это — нос.

Я — кот. Меня зовут Модест. Мне двести с лишним лет, и точную цифру я вам не скажу, потому что в разных источниках она разная, а я не люблю, когда меня ловят на противоречиях. Я служил восьми ведьмам. Я пережил холеру в Самаре, пожар в Сызрани, две войны, перестройку, дефолт, коронавирус и одного Кощея. Я знаю наизусть рецепт сметаны по-губернски, сорок семь способов не ответить на вопрос и все серии «Санта-Барбары», потому что их смотрел Фрол, а я лежал рядом.

И я никогда не сплю на посту.

Пост у меня — валенок.

Левый. Серый. Двадцать девятого года. Подшитый по пятке кожей, которую отдала Евдокия Марковна — да будет ей тепло там, где она сейчас, — и с дыркой на носке, которую зашила Устя — наша кикимора, она живёт за печкой и прядёт из моей шерсти. Внутри, в самом носке, обмотанное пушицей в три слоя, — перепелиное яйцо. Маленькое. Пёстрое. Размером с крупную виноградину.

В яйце — игла.

Чья игла — вы, наверное, знаете. А если не знаете — я объясню коротко, потому что долго про это говорить неприятно. Тысячу лет назад один человек — тогда ещё человек — спрятал свою смерть. Как прячут все такие люди: на кончике иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на дубе, дуб на острове. Классика. Скука. Потом за тысячу лет кое-что поменялось: дуб срубили, остров затопило водохранилищем, заяц сдох, утку съели, — и смерть его оказалась у одной старухи на Кривоарбатском, а от старухи — в перепелиной скорлупе — в этом валенке.

Валенок стоит на печи. На лежанке. У трубы. В самом дальнем углу.

Я сплю рядом. Обняв его хвостом.

Сплю — это я неточно сказал. Я лежу. С закрытыми глазами. С ушами, повёрнутыми к валенку. Я слышу, как в яйце ничего не происходит. Это очень особенный звук. Его надо уметь слышать. Я умею. Два года и девять месяцев я слушаю, как в перепелином яйце ничего не происходит.

А в ночь на седьмое января две тысячи тридцать шестого года — я уснул.

По-настоящему.

Я не знаю почему. Я потом думал. Долго. Неделю. Может, потому что Фрол накануне топил печь до полуночи — он к Рождеству пёк, у него пироги с вязигой, их надо в остывающей печи доводить, — и лежанка была тёплая, как бок у кормилицы. Может, потому что вечером Гаша читала вслух Алёше «Ночь перед Рождеством», а Гаша читает так, что засыпают все, кроме Алёши: у неё голос, как у дьячка на вечерне, ровный, без пауз, без выражения, и все сто семьдесят слов в минуту — одинаково. Может, потому что мне — двести с лишним, и прошлым летом была жара сорок один градус, и я полтора месяца пролежал на холодном линолеуме у раковины, и с тех пор у меня ноют лапы на погоду, и я стал спать днём, чего никогда раньше не делал.

Может — потому что я старею.

Неважно.

Я уснул.

И мне снилось — это я тоже запомнил, — что я котёнок. В корзине. На Троицком рынке в Самаре. В восемьсот двадцать седьмом. Полудохлый, с гноящимися глазами. Корзина выстлана соломой. Ржаной. Колючей. И кто-то большой и тёплый наклоняется надо мной и говорит: «Ой, батюшки. Ну иди сюда. Иди». И берёт меня на руки. И я — первый раз в жизни — мурлычу.

Этот сон мне не снился лет сто. Я думал — я его забыл.

А потом в этом сне — в корзине, рядом со мной, в соломе — кто-то пискнул.

Тоненько. Как скрипнула бы мышиная дверь, если бы у мышей были двери.

И я проснулся.

Валенок был тёплый.

Не от печи — изнутри. Я лежал, обняв его хвостом, и чувствовал хвостом, что внутри — тепло. Живое. Как если бы в валенке сидел мышонок. Или птенец.

Я понял не сразу. Минуту, может, лежал. Я был ещё в корзине на Троицком рынке, я ещё мурлыкал.

Потом понял.

Я сунул нос в голенище.

Пахло. Не войлоком. Не нафталином. Не Устиной куделью, которой она обмотала яйцо. Пахло — тёплым пухом. Скорлупой. И ещё — немножко — железом. Холодным. Острым. Как пахнет новая иголка, если её лизнуть. Я однажды лизнул. В восемьсот сорок девятом. Евпраксия шила, я полез, она ахнула. Больше не лизал.

Я засунул лапу в валенок. Глубоко. В самый носок. Туда, где пушица.

Пушица была разворочена.

Скорлупа — три куска. Пёстрые, тонкие, острые по краям. Я их выгреб лапой. По одному. Положил на лежанку. Рядом с валенком.

Яйца не было.

То есть было — скорлупа. Целая. Изнутри.

А то, что было в яйце, — нет.

Я сидел на лежанке. Над тремя кусками перепелиной скорлупы.

Мне двести с лишним лет. Я пережил холеру, пожар, две войны и одного Кощея.

Я никогда не сплю на посту.

Я сидел и смотрел на скорлупу. И у меня в голове не было ни одной мысли. Ни одной. Это со мной случилось первый раз в жизни. Обычно у меня в голове — не меньше трёх мыслей одновременно, и две из них — презрительные.

Ноль.

Потом пришла одна.

«Где?»

Я спрыгнул с печи.

На кухне было темно. Ходики показывали без двадцати четыре. Фрол спал за печкой — я слышал, как он сопит, тоненько, с присвистом, как самовар, когда закипает. Устя — тоже. Веретено молчало.

На полу, на половицах, у ножки печи — я увидел.

Следы.

Не следы даже. Точки. Маленькие. Как будто кто-то ткнул в пол спичкой. Три точки — потом пропуск — три точки — пропуск. Цепочкой. От печи — к двери в сени.

Я пошёл по ним.

В сени. По холодному полу. Мимо Егоровых ботинок — он их чистит теперь сам, по-человечески, с задником, Фрол его год назад научил. Мимо Гашиных валенок — розовых, новых, на Рождество подарили, и она в них уже второй день спит. Мимо Алёшиных — серых, старых, перешитых из Агафьиных, он новые не захотел.

К двери.

Дверь была закрыта.

А в двери — внизу — была дырка. Небольшая. Квадратная. С кожаной занавеской. Это моя дырка. Её Егор сделал. В позапрошлом году, после того как я в девятый раз за зиму сидел под дверью и орал, чтобы меня выпустили. Он сказал: «Модест, ты меня достал. Вот тебе дверь. Ходи». И выпилил. Я им восхищался молча. Вслух сказал: «Кривая». Она и правда кривая.

Точки вели — к дырке.

Под кожаной занавеской.

Наружу.

На крыльце был снег.

Свежий. Выпал вечером, к Рождеству, как положено. Чистый, ровный, голубой в свете уличного фонаря, — фонарь у колонки починили наконец, Егор три года писал заявки. Минус девятнадцать. Тихо. Ни ветра. Ни звука. Небо — чёрное, со звёздами. Рождественская ночь. Полагается — ясная. Ясная.

На снегу — точки.

Три — пропуск — три. По ступенькам крыльца. Вниз. Через двор. Мимо яблони. Мимо бани — в бане горел свет, Луи не спал. Луи — сфинкс, лысый московский кот в рыжем свитере, он живёт в Агафьиной бане и топит её лучше всякого банника. Он теперь вообще почти не спит, говорит, у сфинксов зимой бессонница от нехватки шерсти.

К калитке.

Под калиткой.

На улицу.

Я стоял на крыльце.

Минус девятнадцать. Я — на крыльце. Я. В четыре утра. В Рождество. В минус девятнадцать. Я не выхожу на крыльцо при минус десяти. Это — принцип.

Я смотрел на точки.

Три — пропуск — три. По голубому снегу. Под калитку. На Верхне-Кирпичную.

Ровные. Маленькие. Торопливые.

Я знал, кто их оставил.

Не мышь. Мышь бегает не так — мышь бегает змейкой, с хвостом, и хвост чертит по снегу линию. Тут линии не было. И не воробей — воробей скачет двумя лапами сразу, у него точки — парные. А тут — три. Три пальца. Птичьи. Вперёд.

Птенец.

Перепелиный.

Сутки, может быть, от роду. Может — часы. Голый ещё почти, в пуху, мокрый, наверное, ещё от яйца. Слепой? Нет. Перепелята — не слепые. Перепелята вылупляются и сразу бегут. Я знаю. В Самаре у Евпраксии на заднем дворе держали перепёлок, я их видел. Вылупится — и через час уже бегает по двору, клюёт, пищит. Выводковая птица.

Выводковая.

Бегает сразу.

В минус девятнадцать.

По снегу.

С иглой внутри.

Я вам сейчас скажу одну вещь, которую никогда никому не говорил. Ни Евпраксии. Ни Агафье. Ни Василисе. Вообще никому.

Я испугался.

Не так, как пугаются коты — когда пылесос, или собака, или Гаша с ножницами, потому что она в прошлом году решила, что у меня чёлка слишком длинная. Не так. По-другому. Как пугаются, когда понимают, что сделали то, чего уже не исправишь.

Двести с лишним лет я держал слово. Однажды нарушил — в позапрошлом мае, из-за Фрола, — и до сих пор, когда вспоминаю, у меня в горле что-то такое, как будто сметана не туда пошла.

А тут — слово ни при чём. Тут — пост. Валенок. Яйцо. Игла.

Кощеева смерть.

Которую мне доверили.

Которая — в эту ночь, в рождественскую, пока я спал и видел себя котёнком в соломе, — родилась. И убежала. В дырку. Которую мне выпилил Егор, потому что я его достал.

Под калитку. На улицу. В минус девятнадцать.

И если она замёрзнет — если этот голый, мокрый, только что вылупившийся перепелёнок, у которого внутри игла, замёрзнет до утра где-нибудь в сугробе на Верхне-Кирпичной, — то где-то там, на Белом море, в деревянном доме с одним освещённым окном, высокий чёрный человек в пенсне, который тысячу лет жил чужими голосами, а потом завёл кошку — рыжую, одну, пока живую, — упадёт.

И не встанет.

И это буду — я.

Не мороз. Не перепёлка. Не судьба. Я.

Потому что уснул.

Я спрыгнул с крыльца.

Снег был холодный. Холоднее, чем я помнил. Он обжёг лапы — сразу, все четыре, до самых подушечек, — как будто я наступил на сковородку, только наоборот. Я зашипел. Сам на себя. И пошёл. По точкам. Через двор.

Мимо бани.

Дверь бани приоткрылась. Из щели — пар. И голова. Розовая. Лысая. Морщинистая. С огромными ушами. С голубыми глазами.

— Мон ами? — сказал Луи. Изумлённо. — Ты — на улице? Ты? В Рождество? В такой мороз?

— Иди в баню, Бирюлёво, — сказал я.

— Что случилось?

— Ничего.

— Модест. — Луи вылез на порог. Голый. Розовый. Пар валил от него, как от самовара. — Ты никогда не выходишь при минус десяти. Это — принцип. Ты сам говорил. Двадцать раз.

— Я в курсе, что я говорил.

— Значит, случилось.

Я остановился. Посмотрел на него.

Двести с лишним лет я не просил помощи у кошек. Ни у одной. Даже у Агафьиной Мурки, которая была умнее меня, — а это я признаю только сейчас и только потому, что она давно умерла и не узнает.

— Луи, — сказал я. — Иди в дом. Разбуди Фрола. Скажи — валенок. Он поймёт.

Луи смотрел на меня.

Голубыми глазами. Слезящимися — у него от мороза всегда слезятся.

— Валенок, — повторил он.

— Валенок. И скорлупа. Три куска. На лежанке.

Луи открыл рот.

Закрыл.

И — я этого никогда не забуду — не стал ничего спрашивать. Ни «какой валенок», ни «зачем», ни «мон ами, ты в своём уме». Повернулся. И побежал. Голый, розовый, без свитера — по снегу, в минус девятнадцать, — к дому. К дырке в двери. Нырнул под кожаную занавеску.

Я посмотрел ему вслед.

Тьфу, подумал я. Сентиментальность.

И пошёл к калитке.

Точки шли под калитку.

Калитка — зелёная. Старая. Поющая. Ночью она обычно молчит — даже ей надо спать. Но когда я подошёл, она — я почувствовал — проснулась. И набрала воздуха. Чтобы запеть.

— Не надо, — сказал я калитке. — Не ори. Дети спят.

Калитка помедлила.

Потом — беззвучно — приоткрылась. На ширину кота.

Я вышел.

На Верхне-Кирпичную.

Улица была пустая. Белая. Голубая под фонарём. Сугробы — по обочинам, высокие, Егор вчера чистил, и Кузьмичёв со своей Ульяновской приходил помогать, с гармошкой на плече, пел «Ой, мороз, мороз», пока махал лопатой. Окна — тёмные. Только у Зинаиды Павловны — ночник, синий. Геннадий Петрович после той истории с «Волгой» плохо спит, сидит ночами в гараже. С Агриппиной, хотя её не видит. Ну, это их дело.

Точки шли — по середине улицы. По накатанному снегу. Вниз. К Нижне-Кирпичной.

Три — пропуск — три. Мелкие. Торопливые.

И — я присмотрелся — неровные. Чем дальше, тем неровнее. Пропуски — длиннее. Точки — глубже. Как будто тот, кто их оставлял, — уставал. Спотыкался. Останавливался. Шёл дальше.

Я пошёл.

Лапы горели. Потом — перестали гореть. Потом — перестали чувствоваться. Это плохо, я знаю. Я двести лет на свете, я знаю, что бывает, когда лапы перестают чувствоваться. Но я шёл.

Угол Верхне-Кирпичной и переулка.

Точки — свернули. В переулок. Направо.

Я свернул.

Переулок был узкий. Без фонаря. Тёмный. Между двумя заборами — деревянным Синицыных и бетонным коттеджа, где живёт новый русский с собакой.

Собака.

Я остановился.

Собака у нового русского — большая. Глупая. Кавказская овчарка. Зовут Барон. Я его ненавижу сорок семь способами. Он меня — одним, но зато громко. Он сидит в вольере за бетонным забором, и когда я прохожу мимо — орёт так, что у Зинаиды Павловны дребезжат стёкла.

Сейчас он не орал.

Сейчас он — я слышал — сопел. За забором. Тихо. Жадно. Носом в щель под воротами. Нюхал.

Точки вели — к воротам.

Под ворота.

В щель. Ту самую, в которую Барон сейчас сопел.

У меня шерсть встала дыбом. Вся. От ушей до хвоста. Я почувствовал, как она встаёт — волной, от затылка вниз, — как не вставала с тех пор, как Фрол ушёл в мае.

Барон за воротами — сопел. И скулил. Тихонько. Нетерпеливо. Как скулят собаки, когда видят что-то маленькое, тёплое и живое, и очень хочется, но достать — не могут. Пока.

Я подошёл к воротам.

Вплотную. К щели.

Наклонился. Посмотрел.

Под воротами — снаружи, с моей стороны, в узкой щели между железным краем ворот и обледенелым асфальтом, — сидел комок.

Маленький. Размером с грецкий орех. Серо-коричневый. Пуховый. Мокрый — местами пух слипся сосульками. Дрожал. Весь. Мелко-мелко. Как дрожит чайная ложка в стакане, когда мимо идёт поезд.

Две ножки — тонкие, розовые, как спички.

Клювик — крошечный, жёлтый на кончике.

Два глаза. Чёрные. Как бусины. Открытые.

Смотрели на меня.

С той стороны ворот, в двадцати сантиметрах, — сопел Барон. Его нос, огромный, чёрный, мокрый, тыкался в щель. Не доставал. Пока. Щель была слишком узкая для его носа. Но он рыл. Я слышал — когтями. По бетону. По льду.

Перепелёнок сидел между нами.

Между мной и Бароном.

И смотрел на меня.

Я — кот.

Вы понимаете? Я — кот. Двести с лишним лет. У меня — когти. У меня — зубы. У меня — инстинкт. Двести лет инстинкта. Маленькое, тёплое, пушистое, пищащее — это не друг. Это — еда. Так устроено. Это не я придумал. Я просто так сделан.

Я смотрел на перепелёнка.

Перепелёнок смотрел на меня.

И внутри него — я почуял, я не знаю как, носом, шерстью, усами, всем, — внутри него, где-то в самой серединке, в крошечной груди под мокрым пухом, — было холодное. Острое. Железное. Как новая иголка, если её лизнуть.

Тысячу лет.

У меня во рту стало сухо.

Барон за воротами рыл.

Перепелёнок пискнул. Тихо. Один раз.

Не мне. Не Барону. Просто — пискнул. Как пищат, когда холодно. Когда страшно. Когда ты — сутки от роду, и вокруг — снег, и темнота, и огромные звери с двух сторон, и ты не знаешь, кто ты, и зачем ты, и почему у тебя внутри — холодное и острое.

Я наклонился.

Медленно. Очень медленно. Так, как наклоняются к мышиной норе. Двести лет я так наклоняюсь — и всегда знаю, что будет дальше.

Я открыл рот.

Перепелёнок смотрел на меня.

Я взял его.

Зубами. За загривок. Как кошка берёт котёнка. Как меня — в корзине на Троицком рынке — никто не брал, потому что матери у меня не было, а была только Евпраксия, и она брала руками.

Осторожно. Еле-еле. Чтобы не прокусить. Чтобы не сжать. Так осторожно, как я в жизни ничего не делал. Даже когда Гаша была новорождённая и я лежал у неё в кроватке и боялся пошевелиться, чтобы не раздавить.

Пух был мокрый. Холодный. Солёный — от скорлупы.

Перепелёнок не трепыхался. Повис. Обмяк. Как обмякают котята, когда их берут за загривок. Это у них — у всех малышей — так устроено. Чтобы мать могла донести.

Барон за воротами — завыл. Обиженно. На весь переулок.

Я развернулся.

И пошёл домой.

Не помню, как дошёл. Лап я не чувствовал. Совсем. Шёл — как на ходулях. Перепелёнок висел у меня в зубах. Лёгкий. Как пёрышко. Тёплый — немножко, совсем чуть-чуть — у загривка. Я чувствовал его сердце. Через зубы. Мелкое. Частое. Как у меня, когда я был котёнком.

И глубже, под сердцем, — холодное. Железное.

Калитка открылась сама. Беззвучно.

На крыльце стоял Фрол.

В рубахе. С медной пуговицей на вороте. Босой. На снегу. Седая борода — растрёпанная, со сна. В руках — шерстяной носок. Гашин. Розовый. Свёрнутый, как гнездо.

Рядом с ним — Луи. Голый. Розовый. Дрожащий.

Рядом с Луи — Устя. Маленькая, с кошку. В сером платке. Первый раз на моей памяти — на крыльце. Не за печкой.

Все трое смотрели на меня.

Я поднялся по ступенькам. Медленно. Как на ходулях.

Остановился перед Фролом.

Наклонился. Разжал зубы.

Перепелёнок упал — в Гашин носок. В розовую шерсть. Свернулся там. Маленький, мокрый, дрожащий.

Пискнул.

Фрол смотрел на него. Потом — на меня.

— Поймал, — сказал он. Не спрашивая.

— Не поймал, — сказал я. — Нашёл.

— Живой?

— Живой.

Фрол смотрел на меня.

— Ты ж его — зубами нёс, — сказал он.

— Нёс.

— И не… — Он не договорил.

Я посмотрел на него.

— Фрол, — сказал я. — Я двести с лишним лет — кот. И всё равно — не я один в этом доме что-то держу. — Я помолчал. — Неси в тепло. Он замерзает. У меня лапы — тоже.

Фрол прижал носок к груди. К медной пуговице. Повернулся. И понёс. В дом.

Устя — за ним.

Луи остался. Посмотрел на мои лапы. Белые. Обледенелые.

— Мон ами, — сказал он. Тихо. — Пойдём ко мне. В баню. Я тебя отпарю.

— Не надо.

— Надо, — сказал Луи. — Ты — мне друг. А друзей с отмороженными лапами — не бросают. — Это — тоже принцип.

Я посмотрел на него. На розового, голого, дрожащего, лопоухого сфинкса из Бирюлёва.

Тьфу, подумал я.

И пошёл за ним в баню.

Утром — к шести — я отогрелся. Луи парил меня берёзовым веником. Аккуратно. По лапам. И говорил по-французски — то есть то, что он считал французским, — тихо, нараспев. «Мон пти. Мон шер. Са ва, са ва». Я делал вид, что сплю.

А в шесть утра — когда в окне бани посерело, и на кухне у Фрола загремел самовар, — перепелёнок сбежал опять.

Из носка.

Из-за печки.

Из закрытой кухни.

Фрол потом божился, что не спал. Устя — что сидела рядом и смотрела. Обе клялись. Я им верю.

Он просто — исчез.

Носок — пустой. Тёплый ещё. Пух — розовый, Гашин, — и на нём три пёстрых пёрышка. И точки на шестке. Три — пропуск — три. К печной трубе.

В трубу.

Наверх.

В рождественское утро.

Я вам говорил — я никогда не сплю на посту.

С этого дня — я больше вообще не сплю.

Глава 2. Казимир Карлович. Рождество

Сердце у меня забилось в шесть часов сорок минут утра седьмого января, когда я колол дрова.

Я записываю это точно, потому что точность — единственная добродетель, которую я сохранил за тысячу лет. Всё остальное я раздал. Или продал. Или — что чаще — взял в залог и не вернул. Но точность — моя. Шесть сорок. Седьмое января. Деревня Нижняя Губа, Терский берег Белого моря, сорок два двора, из них жилых — девять. Минус двадцать шесть. Ветер с моря, северо-восточный, умеренный. Рассвет — в одиннадцать двадцать. До рассвета — почти пять часов. Темно.

Я колол дрова при фонаре.

Это — моя новая добродетель. Вторая. Я приобрёл её в марте тридцать третьего года, когда приехал сюда, купил за бесценок пустой дом на берегу — серый, двухэтажный, с одним окном, глядящим на море, — и обнаружил, что дом без дров зимой — это не дом, а склеп. Я тысячу лет жил в склепах. Иногда — буквально. Мне не понравилось.

Дрова мне привезла Таисья Ивановна.

Она живёт через три дома. Вдова. Муж — Степан, рыбак, утонул в шестнадцатом году на тоне, когда шли за сёмгой, — лодку перевернуло на пороге в устье Варзуги. Шестьдесят семь лет. Высокая. Сухая. Седая, коротко стриженная — сама стрижёт, перед зеркалом, кухонными ножницами. Руки — красные, обветренные, с распухшими суставами. Голос — низкий, с поморским «о», с привычкой заканчивать фразы вопросом, даже когда она ничего не спрашивает. «Дров-то нет у тебя, что ли?» «Замёрзнешь ведь, городской?»

Она привезла дрова на санях. Сама. В марте. Сгрузила у крыльца. Посмотрела на меня — я стоял в дверях в чёрном пальто, в пенсне, с тростью, — и сказала:

— Колоть-то умеешь, барин?

Я сказал, что нет.

Она дала мне топор.

Я учился три недели. Сначала — промахивался. Потом — попадал, но не раскалывал. Потом — раскалывал, но топор застревал. Таисья Ивановна приходила каждый день, садилась на крыльцо, курила «Беломор» и смотрела. Не помогала. Говорила: «Не так, барин. Ногами стой. Не рукой — спиной бей. Ну, вот. Ну, видишь?» Потом уходила.

Через три недели я расколол первое полено с одного удара.

Таисья Ивановна посмотрела на две половинки, лежащие на снегу. Потом на меня. Потом сказала:

— Ну вот. Человек.

И ушла.

Я стоял у колоды с топором. Смотрел на две половинки берёзового полена. И думал, что за тысячу лет меня называли по-разному. Бессмертным. Царём. Чародеем. Нечистью. Кощеем. Казимиром Карловичем. Голубчиком — в ломбарде, клиенты. Чудовищем — один раз, в девятьсот девятнадцатом, женщина, у которой я взял в залог сына.

Человеком меня не называл никто.

С тех пор я колю дрова каждое утро. При фонаре. До рассвета.

В шесть сорок седьмого января я поднял топор над берёзовым чурбаком — и почувствовал удар.

Не топора. Внутри.

Слева. Под рёбрами. Глухой. Тупой. Как будто кто-то постучал кулаком в дверь, за которой тысячу лет никто не жил.

Я опустил топор.

Постоял.

Удар повторился. Сильнее. Отчётливее.

Потом ещё.

Потом — ещё. И ещё. И ещё.

Ровно. Ритмично. Тук. Тук. Тук.

Я стоял у колоды. В чёрном пальто, в шапке-ушанке — я ношу ушанку, Таисья Ивановна подарила, сказала, что в шляпе тут только покойники ходят, — с топором в руке. И слушал, как у меня в груди бьётся сердце.