
Милана Панова
Ведьма из Сызрани. Перепелка
Ведьма из Сызрани. Перепёлка
Серия «Ведьма из Сызрани». Книга двадцать первая
Кто есть кто
Книгу можно читать отдельно от серии. Если вы впервые в Сызрани, вот с кем вам предстоит познакомиться.
Дом на Верхне-Кирпичной, 13
Василиса Андреевна Шмелёва — ведьма. Десять лет назад приехала из Москвы, где писала рекламу для банков, и унаследовала от бабушки Агафьи дом, кота, домового и клиентов. Видит нитки, которые связывают людей и вещи.
Егор Шмелёв — её муж, участковый. Нечисти не видит, но всегда находит, что сделать по-человечески. С печатью.
Гаша (Агафья) и Алёша — их близнецы, им почти восемь. Гаша видит нитки с рождения и хмурится, чтобы видеть их поменьше. Алёша тихий и слышит, что помнит дом.
Модест — чёрный кот-фамильяр, больше двухсот лет. Говорит, ест сметану, произносит «тьфу» и держит слово.
Фрол Евсеич — домовой, около трёхсот лет. Ворчит, печёт блины, пьёт чай из синего блюдечка.
Устя — кикимора ростом с кошку. Живёт за печкой и прядёт из Модестовой шерсти. Говорит мало.
Луи — кот-сфинкс из Москвы, в рыжем свитере. Живёт в бане и парит в ней всех, кого сможет. Говорит «мон ами».
Никита Тарасов — ученик Василисы, студент. Его девушка — Соня.
Соседи
Зинаида Павловна — бывшая завуч, сорок лет в школе. Её муж Геннадий Петрович — отставной вертолётчик.
Михеич (Владимир Михеевич) — старик с Нижне-Кирпичной, мастер на все руки.
Варя — девочка из снега, дочь Мороза. Её слепил Михеич, и она ожила. Ростом с метр, любит мороз.
Евсей — отец Фрола, старший над домовыми всей Волги. Живёт у Михеича, держит уголь с пожара 1774 года.
Гости
Казимир Карлович Кащеев — Кощей Бессмертный. Три года назад держал в Сызрани ломбард, где принимал в залог умения и голоса, потом уехал на Белое море. Его смерть — игла в яйце — осталась в доме Василисы, в левом валенке Модеста.
Таисья Ивановна Лукина — вдова из поморского села Нижняя Губа, 67 лет. Двадцать лет ходит на пустую могилу мужа. Колет с Кощеем дрова.
Рыжая — кошка Таисьи.
Римма Гареевна — московская ведьма. Вместе с Василисой держит «вожжи» — наследство Верховной ведьмы Евдокии Марковны.
Вороны — тридцать старых птиц, тысячу лет стерёгших дуб, на котором была спрятана смерть Кощея.
Глава 1. Модест. Сочельник
Я никогда не сплю на посту.
Это первое, что вы должны обо мне знать, если вы вообще собираетесь что-то обо мне знать, — а вы собираетесь, раз уж открыли эту книгу, а не другую, про какую-нибудь глупую лису или про собаку, которая нашла дорогу домой. Собаки всегда находят дорогу домой. Это не подвиг. Это — нос.
Я — кот. Меня зовут Модест. Мне двести с лишним лет, и точную цифру я вам не скажу, потому что в разных источниках она разная, а я не люблю, когда меня ловят на противоречиях. Я служил восьми ведьмам. Я пережил холеру в Самаре, пожар в Сызрани, две войны, перестройку, дефолт, коронавирус и одного Кощея. Я знаю наизусть рецепт сметаны по-губернски, сорок семь способов не ответить на вопрос и все серии «Санта-Барбары», потому что их смотрел Фрол, а я лежал рядом.
И я никогда не сплю на посту.
Пост у меня — валенок.
Левый. Серый. Двадцать девятого года. Подшитый по пятке кожей, которую отдала Евдокия Марковна — да будет ей тепло там, где она сейчас, — и с дыркой на носке, которую зашила Устя — наша кикимора, она живёт за печкой и прядёт из моей шерсти. Внутри, в самом носке, обмотанное пушицей в три слоя, — перепелиное яйцо. Маленькое. Пёстрое. Размером с крупную виноградину.
В яйце — игла.
Чья игла — вы, наверное, знаете. А если не знаете — я объясню коротко, потому что долго про это говорить неприятно. Тысячу лет назад один человек — тогда ещё человек — спрятал свою смерть. Как прячут все такие люди: на кончике иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, сундук на дубе, дуб на острове. Классика. Скука. Потом за тысячу лет кое-что поменялось: дуб срубили, остров затопило водохранилищем, заяц сдох, утку съели, — и смерть его оказалась у одной старухи на Кривоарбатском, а от старухи — в перепелиной скорлупе — в этом валенке.
Валенок стоит на печи. На лежанке. У трубы. В самом дальнем углу.
Я сплю рядом. Обняв его хвостом.
Сплю — это я неточно сказал. Я лежу. С закрытыми глазами. С ушами, повёрнутыми к валенку. Я слышу, как в яйце ничего не происходит. Это очень особенный звук. Его надо уметь слышать. Я умею. Два года и девять месяцев я слушаю, как в перепелином яйце ничего не происходит.
А в ночь на седьмое января две тысячи тридцать шестого года — я уснул.
По-настоящему.
Я не знаю почему. Я потом думал. Долго. Неделю. Может, потому что Фрол накануне топил печь до полуночи — он к Рождеству пёк, у него пироги с вязигой, их надо в остывающей печи доводить, — и лежанка была тёплая, как бок у кормилицы. Может, потому что вечером Гаша читала вслух Алёше «Ночь перед Рождеством», а Гаша читает так, что засыпают все, кроме Алёши: у неё голос, как у дьячка на вечерне, ровный, без пауз, без выражения, и все сто семьдесят слов в минуту — одинаково. Может, потому что мне — двести с лишним, и прошлым летом была жара сорок один градус, и я полтора месяца пролежал на холодном линолеуме у раковины, и с тех пор у меня ноют лапы на погоду, и я стал спать днём, чего никогда раньше не делал.
Может — потому что я старею.
Неважно.
Я уснул.
И мне снилось — это я тоже запомнил, — что я котёнок. В корзине. На Троицком рынке в Самаре. В восемьсот двадцать седьмом. Полудохлый, с гноящимися глазами. Корзина выстлана соломой. Ржаной. Колючей. И кто-то большой и тёплый наклоняется надо мной и говорит: «Ой, батюшки. Ну иди сюда. Иди». И берёт меня на руки. И я — первый раз в жизни — мурлычу.
Этот сон мне не снился лет сто. Я думал — я его забыл.
А потом в этом сне — в корзине, рядом со мной, в соломе — кто-то пискнул.
Тоненько. Как скрипнула бы мышиная дверь, если бы у мышей были двери.
И я проснулся.
Валенок был тёплый.
Не от печи — изнутри. Я лежал, обняв его хвостом, и чувствовал хвостом, что внутри — тепло. Живое. Как если бы в валенке сидел мышонок. Или птенец.
Я понял не сразу. Минуту, может, лежал. Я был ещё в корзине на Троицком рынке, я ещё мурлыкал.
Потом понял.
Я сунул нос в голенище.
Пахло. Не войлоком. Не нафталином. Не Устиной куделью, которой она обмотала яйцо. Пахло — тёплым пухом. Скорлупой. И ещё — немножко — железом. Холодным. Острым. Как пахнет новая иголка, если её лизнуть. Я однажды лизнул. В восемьсот сорок девятом. Евпраксия шила, я полез, она ахнула. Больше не лизал.
Я засунул лапу в валенок. Глубоко. В самый носок. Туда, где пушица.
Пушица была разворочена.
Скорлупа — три куска. Пёстрые, тонкие, острые по краям. Я их выгреб лапой. По одному. Положил на лежанку. Рядом с валенком.
Яйца не было.
То есть было — скорлупа. Целая. Изнутри.
А то, что было в яйце, — нет.
Я сидел на лежанке. Над тремя кусками перепелиной скорлупы.
Мне двести с лишним лет. Я пережил холеру, пожар, две войны и одного Кощея.
Я никогда не сплю на посту.
Я сидел и смотрел на скорлупу. И у меня в голове не было ни одной мысли. Ни одной. Это со мной случилось первый раз в жизни. Обычно у меня в голове — не меньше трёх мыслей одновременно, и две из них — презрительные.
Ноль.
Потом пришла одна.
«Где?»
Я спрыгнул с печи.
На кухне было темно. Ходики показывали без двадцати четыре. Фрол спал за печкой — я слышал, как он сопит, тоненько, с присвистом, как самовар, когда закипает. Устя — тоже. Веретено молчало.
На полу, на половицах, у ножки печи — я увидел.
Следы.
Не следы даже. Точки. Маленькие. Как будто кто-то ткнул в пол спичкой. Три точки — потом пропуск — три точки — пропуск. Цепочкой. От печи — к двери в сени.
Я пошёл по ним.
В сени. По холодному полу. Мимо Егоровых ботинок — он их чистит теперь сам, по-человечески, с задником, Фрол его год назад научил. Мимо Гашиных валенок — розовых, новых, на Рождество подарили, и она в них уже второй день спит. Мимо Алёшиных — серых, старых, перешитых из Агафьиных, он новые не захотел.
К двери.
Дверь была закрыта.
А в двери — внизу — была дырка. Небольшая. Квадратная. С кожаной занавеской. Это моя дырка. Её Егор сделал. В позапрошлом году, после того как я в девятый раз за зиму сидел под дверью и орал, чтобы меня выпустили. Он сказал: «Модест, ты меня достал. Вот тебе дверь. Ходи». И выпилил. Я им восхищался молча. Вслух сказал: «Кривая». Она и правда кривая.
Точки вели — к дырке.
Под кожаной занавеской.
Наружу.
На крыльце был снег.
Свежий. Выпал вечером, к Рождеству, как положено. Чистый, ровный, голубой в свете уличного фонаря, — фонарь у колонки починили наконец, Егор три года писал заявки. Минус девятнадцать. Тихо. Ни ветра. Ни звука. Небо — чёрное, со звёздами. Рождественская ночь. Полагается — ясная. Ясная.
На снегу — точки.
Три — пропуск — три. По ступенькам крыльца. Вниз. Через двор. Мимо яблони. Мимо бани — в бане горел свет, Луи не спал. Луи — сфинкс, лысый московский кот в рыжем свитере, он живёт в Агафьиной бане и топит её лучше всякого банника. Он теперь вообще почти не спит, говорит, у сфинксов зимой бессонница от нехватки шерсти.
К калитке.
Под калиткой.
На улицу.
Я стоял на крыльце.
Минус девятнадцать. Я — на крыльце. Я. В четыре утра. В Рождество. В минус девятнадцать. Я не выхожу на крыльцо при минус десяти. Это — принцип.
Я смотрел на точки.
Три — пропуск — три. По голубому снегу. Под калитку. На Верхне-Кирпичную.
Ровные. Маленькие. Торопливые.
Я знал, кто их оставил.
Не мышь. Мышь бегает не так — мышь бегает змейкой, с хвостом, и хвост чертит по снегу линию. Тут линии не было. И не воробей — воробей скачет двумя лапами сразу, у него точки — парные. А тут — три. Три пальца. Птичьи. Вперёд.
Птенец.
Перепелиный.
Сутки, может быть, от роду. Может — часы. Голый ещё почти, в пуху, мокрый, наверное, ещё от яйца. Слепой? Нет. Перепелята — не слепые. Перепелята вылупляются и сразу бегут. Я знаю. В Самаре у Евпраксии на заднем дворе держали перепёлок, я их видел. Вылупится — и через час уже бегает по двору, клюёт, пищит. Выводковая птица.
Выводковая.
Бегает сразу.
В минус девятнадцать.
По снегу.
С иглой внутри.
Я вам сейчас скажу одну вещь, которую никогда никому не говорил. Ни Евпраксии. Ни Агафье. Ни Василисе. Вообще никому.
Я испугался.
Не так, как пугаются коты — когда пылесос, или собака, или Гаша с ножницами, потому что она в прошлом году решила, что у меня чёлка слишком длинная. Не так. По-другому. Как пугаются, когда понимают, что сделали то, чего уже не исправишь.
Двести с лишним лет я держал слово. Однажды нарушил — в позапрошлом мае, из-за Фрола, — и до сих пор, когда вспоминаю, у меня в горле что-то такое, как будто сметана не туда пошла.
А тут — слово ни при чём. Тут — пост. Валенок. Яйцо. Игла.
Кощеева смерть.
Которую мне доверили.
Которая — в эту ночь, в рождественскую, пока я спал и видел себя котёнком в соломе, — родилась. И убежала. В дырку. Которую мне выпилил Егор, потому что я его достал.
Под калитку. На улицу. В минус девятнадцать.
И если она замёрзнет — если этот голый, мокрый, только что вылупившийся перепелёнок, у которого внутри игла, замёрзнет до утра где-нибудь в сугробе на Верхне-Кирпичной, — то где-то там, на Белом море, в деревянном доме с одним освещённым окном, высокий чёрный человек в пенсне, который тысячу лет жил чужими голосами, а потом завёл кошку — рыжую, одну, пока живую, — упадёт.
И не встанет.
И это буду — я.
Не мороз. Не перепёлка. Не судьба. Я.
Потому что уснул.
Я спрыгнул с крыльца.
Снег был холодный. Холоднее, чем я помнил. Он обжёг лапы — сразу, все четыре, до самых подушечек, — как будто я наступил на сковородку, только наоборот. Я зашипел. Сам на себя. И пошёл. По точкам. Через двор.
Мимо бани.
Дверь бани приоткрылась. Из щели — пар. И голова. Розовая. Лысая. Морщинистая. С огромными ушами. С голубыми глазами.
— Мон ами? — сказал Луи. Изумлённо. — Ты — на улице? Ты? В Рождество? В такой мороз?
— Иди в баню, Бирюлёво, — сказал я.
— Что случилось?
— Ничего.
— Модест. — Луи вылез на порог. Голый. Розовый. Пар валил от него, как от самовара. — Ты никогда не выходишь при минус десяти. Это — принцип. Ты сам говорил. Двадцать раз.
— Я в курсе, что я говорил.
— Значит, случилось.
Я остановился. Посмотрел на него.
Двести с лишним лет я не просил помощи у кошек. Ни у одной. Даже у Агафьиной Мурки, которая была умнее меня, — а это я признаю только сейчас и только потому, что она давно умерла и не узнает.
— Луи, — сказал я. — Иди в дом. Разбуди Фрола. Скажи — валенок. Он поймёт.
Луи смотрел на меня.
Голубыми глазами. Слезящимися — у него от мороза всегда слезятся.
— Валенок, — повторил он.
— Валенок. И скорлупа. Три куска. На лежанке.
Луи открыл рот.
Закрыл.
И — я этого никогда не забуду — не стал ничего спрашивать. Ни «какой валенок», ни «зачем», ни «мон ами, ты в своём уме». Повернулся. И побежал. Голый, розовый, без свитера — по снегу, в минус девятнадцать, — к дому. К дырке в двери. Нырнул под кожаную занавеску.
Я посмотрел ему вслед.
Тьфу, подумал я. Сентиментальность.
И пошёл к калитке.
Точки шли под калитку.
Калитка — зелёная. Старая. Поющая. Ночью она обычно молчит — даже ей надо спать. Но когда я подошёл, она — я почувствовал — проснулась. И набрала воздуха. Чтобы запеть.
— Не надо, — сказал я калитке. — Не ори. Дети спят.
Калитка помедлила.
Потом — беззвучно — приоткрылась. На ширину кота.
Я вышел.
На Верхне-Кирпичную.
Улица была пустая. Белая. Голубая под фонарём. Сугробы — по обочинам, высокие, Егор вчера чистил, и Кузьмичёв со своей Ульяновской приходил помогать, с гармошкой на плече, пел «Ой, мороз, мороз», пока махал лопатой. Окна — тёмные. Только у Зинаиды Павловны — ночник, синий. Геннадий Петрович после той истории с «Волгой» плохо спит, сидит ночами в гараже. С Агриппиной, хотя её не видит. Ну, это их дело.
Точки шли — по середине улицы. По накатанному снегу. Вниз. К Нижне-Кирпичной.
Три — пропуск — три. Мелкие. Торопливые.
И — я присмотрелся — неровные. Чем дальше, тем неровнее. Пропуски — длиннее. Точки — глубже. Как будто тот, кто их оставлял, — уставал. Спотыкался. Останавливался. Шёл дальше.
Я пошёл.
Лапы горели. Потом — перестали гореть. Потом — перестали чувствоваться. Это плохо, я знаю. Я двести лет на свете, я знаю, что бывает, когда лапы перестают чувствоваться. Но я шёл.
Угол Верхне-Кирпичной и переулка.
Точки — свернули. В переулок. Направо.
Я свернул.
Переулок был узкий. Без фонаря. Тёмный. Между двумя заборами — деревянным Синицыных и бетонным коттеджа, где живёт новый русский с собакой.
Собака.
Я остановился.
Собака у нового русского — большая. Глупая. Кавказская овчарка. Зовут Барон. Я его ненавижу сорок семь способами. Он меня — одним, но зато громко. Он сидит в вольере за бетонным забором, и когда я прохожу мимо — орёт так, что у Зинаиды Павловны дребезжат стёкла.
Сейчас он не орал.
Сейчас он — я слышал — сопел. За забором. Тихо. Жадно. Носом в щель под воротами. Нюхал.
Точки вели — к воротам.
Под ворота.
В щель. Ту самую, в которую Барон сейчас сопел.
У меня шерсть встала дыбом. Вся. От ушей до хвоста. Я почувствовал, как она встаёт — волной, от затылка вниз, — как не вставала с тех пор, как Фрол ушёл в мае.
Барон за воротами — сопел. И скулил. Тихонько. Нетерпеливо. Как скулят собаки, когда видят что-то маленькое, тёплое и живое, и очень хочется, но достать — не могут. Пока.
Я подошёл к воротам.
Вплотную. К щели.
Наклонился. Посмотрел.
Под воротами — снаружи, с моей стороны, в узкой щели между железным краем ворот и обледенелым асфальтом, — сидел комок.
Маленький. Размером с грецкий орех. Серо-коричневый. Пуховый. Мокрый — местами пух слипся сосульками. Дрожал. Весь. Мелко-мелко. Как дрожит чайная ложка в стакане, когда мимо идёт поезд.
Две ножки — тонкие, розовые, как спички.
Клювик — крошечный, жёлтый на кончике.
Два глаза. Чёрные. Как бусины. Открытые.
Смотрели на меня.
С той стороны ворот, в двадцати сантиметрах, — сопел Барон. Его нос, огромный, чёрный, мокрый, тыкался в щель. Не доставал. Пока. Щель была слишком узкая для его носа. Но он рыл. Я слышал — когтями. По бетону. По льду.
Перепелёнок сидел между нами.
Между мной и Бароном.
И смотрел на меня.
Я — кот.
Вы понимаете? Я — кот. Двести с лишним лет. У меня — когти. У меня — зубы. У меня — инстинкт. Двести лет инстинкта. Маленькое, тёплое, пушистое, пищащее — это не друг. Это — еда. Так устроено. Это не я придумал. Я просто так сделан.
Я смотрел на перепелёнка.
Перепелёнок смотрел на меня.
И внутри него — я почуял, я не знаю как, носом, шерстью, усами, всем, — внутри него, где-то в самой серединке, в крошечной груди под мокрым пухом, — было холодное. Острое. Железное. Как новая иголка, если её лизнуть.
Тысячу лет.
У меня во рту стало сухо.
Барон за воротами рыл.
Перепелёнок пискнул. Тихо. Один раз.
Не мне. Не Барону. Просто — пискнул. Как пищат, когда холодно. Когда страшно. Когда ты — сутки от роду, и вокруг — снег, и темнота, и огромные звери с двух сторон, и ты не знаешь, кто ты, и зачем ты, и почему у тебя внутри — холодное и острое.
Я наклонился.
Медленно. Очень медленно. Так, как наклоняются к мышиной норе. Двести лет я так наклоняюсь — и всегда знаю, что будет дальше.
Я открыл рот.
Перепелёнок смотрел на меня.
Я взял его.
Зубами. За загривок. Как кошка берёт котёнка. Как меня — в корзине на Троицком рынке — никто не брал, потому что матери у меня не было, а была только Евпраксия, и она брала руками.
Осторожно. Еле-еле. Чтобы не прокусить. Чтобы не сжать. Так осторожно, как я в жизни ничего не делал. Даже когда Гаша была новорождённая и я лежал у неё в кроватке и боялся пошевелиться, чтобы не раздавить.
Пух был мокрый. Холодный. Солёный — от скорлупы.
Перепелёнок не трепыхался. Повис. Обмяк. Как обмякают котята, когда их берут за загривок. Это у них — у всех малышей — так устроено. Чтобы мать могла донести.
Барон за воротами — завыл. Обиженно. На весь переулок.
Я развернулся.
И пошёл домой.
Не помню, как дошёл. Лап я не чувствовал. Совсем. Шёл — как на ходулях. Перепелёнок висел у меня в зубах. Лёгкий. Как пёрышко. Тёплый — немножко, совсем чуть-чуть — у загривка. Я чувствовал его сердце. Через зубы. Мелкое. Частое. Как у меня, когда я был котёнком.
И глубже, под сердцем, — холодное. Железное.
Калитка открылась сама. Беззвучно.
На крыльце стоял Фрол.
В рубахе. С медной пуговицей на вороте. Босой. На снегу. Седая борода — растрёпанная, со сна. В руках — шерстяной носок. Гашин. Розовый. Свёрнутый, как гнездо.
Рядом с ним — Луи. Голый. Розовый. Дрожащий.
Рядом с Луи — Устя. Маленькая, с кошку. В сером платке. Первый раз на моей памяти — на крыльце. Не за печкой.
Все трое смотрели на меня.
Я поднялся по ступенькам. Медленно. Как на ходулях.
Остановился перед Фролом.
Наклонился. Разжал зубы.
Перепелёнок упал — в Гашин носок. В розовую шерсть. Свернулся там. Маленький, мокрый, дрожащий.
Пискнул.
Фрол смотрел на него. Потом — на меня.
— Поймал, — сказал он. Не спрашивая.
— Не поймал, — сказал я. — Нашёл.
— Живой?
— Живой.
Фрол смотрел на меня.
— Ты ж его — зубами нёс, — сказал он.
— Нёс.
— И не… — Он не договорил.
Я посмотрел на него.
— Фрол, — сказал я. — Я двести с лишним лет — кот. И всё равно — не я один в этом доме что-то держу. — Я помолчал. — Неси в тепло. Он замерзает. У меня лапы — тоже.
Фрол прижал носок к груди. К медной пуговице. Повернулся. И понёс. В дом.
Устя — за ним.
Луи остался. Посмотрел на мои лапы. Белые. Обледенелые.
— Мон ами, — сказал он. Тихо. — Пойдём ко мне. В баню. Я тебя отпарю.
— Не надо.
— Надо, — сказал Луи. — Ты — мне друг. А друзей с отмороженными лапами — не бросают. — Это — тоже принцип.
Я посмотрел на него. На розового, голого, дрожащего, лопоухого сфинкса из Бирюлёва.
Тьфу, подумал я.
И пошёл за ним в баню.
Утром — к шести — я отогрелся. Луи парил меня берёзовым веником. Аккуратно. По лапам. И говорил по-французски — то есть то, что он считал французским, — тихо, нараспев. «Мон пти. Мон шер. Са ва, са ва». Я делал вид, что сплю.
А в шесть утра — когда в окне бани посерело, и на кухне у Фрола загремел самовар, — перепелёнок сбежал опять.
Из носка.
Из-за печки.
Из закрытой кухни.
Фрол потом божился, что не спал. Устя — что сидела рядом и смотрела. Обе клялись. Я им верю.
Он просто — исчез.
Носок — пустой. Тёплый ещё. Пух — розовый, Гашин, — и на нём три пёстрых пёрышка. И точки на шестке. Три — пропуск — три. К печной трубе.
В трубу.
Наверх.
В рождественское утро.
Я вам говорил — я никогда не сплю на посту.
С этого дня — я больше вообще не сплю.
Глава 2. Казимир Карлович. Рождество
Сердце у меня забилось в шесть часов сорок минут утра седьмого января, когда я колол дрова.
Я записываю это точно, потому что точность — единственная добродетель, которую я сохранил за тысячу лет. Всё остальное я раздал. Или продал. Или — что чаще — взял в залог и не вернул. Но точность — моя. Шесть сорок. Седьмое января. Деревня Нижняя Губа, Терский берег Белого моря, сорок два двора, из них жилых — девять. Минус двадцать шесть. Ветер с моря, северо-восточный, умеренный. Рассвет — в одиннадцать двадцать. До рассвета — почти пять часов. Темно.
Я колол дрова при фонаре.
Это — моя новая добродетель. Вторая. Я приобрёл её в марте тридцать третьего года, когда приехал сюда, купил за бесценок пустой дом на берегу — серый, двухэтажный, с одним окном, глядящим на море, — и обнаружил, что дом без дров зимой — это не дом, а склеп. Я тысячу лет жил в склепах. Иногда — буквально. Мне не понравилось.
Дрова мне привезла Таисья Ивановна.
Она живёт через три дома. Вдова. Муж — Степан, рыбак, утонул в шестнадцатом году на тоне, когда шли за сёмгой, — лодку перевернуло на пороге в устье Варзуги. Шестьдесят семь лет. Высокая. Сухая. Седая, коротко стриженная — сама стрижёт, перед зеркалом, кухонными ножницами. Руки — красные, обветренные, с распухшими суставами. Голос — низкий, с поморским «о», с привычкой заканчивать фразы вопросом, даже когда она ничего не спрашивает. «Дров-то нет у тебя, что ли?» «Замёрзнешь ведь, городской?»
Она привезла дрова на санях. Сама. В марте. Сгрузила у крыльца. Посмотрела на меня — я стоял в дверях в чёрном пальто, в пенсне, с тростью, — и сказала:
— Колоть-то умеешь, барин?
Я сказал, что нет.
Она дала мне топор.
Я учился три недели. Сначала — промахивался. Потом — попадал, но не раскалывал. Потом — раскалывал, но топор застревал. Таисья Ивановна приходила каждый день, садилась на крыльцо, курила «Беломор» и смотрела. Не помогала. Говорила: «Не так, барин. Ногами стой. Не рукой — спиной бей. Ну, вот. Ну, видишь?» Потом уходила.
Через три недели я расколол первое полено с одного удара.
Таисья Ивановна посмотрела на две половинки, лежащие на снегу. Потом на меня. Потом сказала:
— Ну вот. Человек.
И ушла.
Я стоял у колоды с топором. Смотрел на две половинки берёзового полена. И думал, что за тысячу лет меня называли по-разному. Бессмертным. Царём. Чародеем. Нечистью. Кощеем. Казимиром Карловичем. Голубчиком — в ломбарде, клиенты. Чудовищем — один раз, в девятьсот девятнадцатом, женщина, у которой я взял в залог сына.
Человеком меня не называл никто.
С тех пор я колю дрова каждое утро. При фонаре. До рассвета.
В шесть сорок седьмого января я поднял топор над берёзовым чурбаком — и почувствовал удар.
Не топора. Внутри.
Слева. Под рёбрами. Глухой. Тупой. Как будто кто-то постучал кулаком в дверь, за которой тысячу лет никто не жил.
Я опустил топор.
Постоял.
Удар повторился. Сильнее. Отчётливее.
Потом ещё.
Потом — ещё. И ещё. И ещё.
Ровно. Ритмично. Тук. Тук. Тук.
Я стоял у колоды. В чёрном пальто, в шапке-ушанке — я ношу ушанку, Таисья Ивановна подарила, сказала, что в шляпе тут только покойники ходят, — с топором в руке. И слушал, как у меня в груди бьётся сердце.