И тогда он остался один

Глава 1

Дед не доверял ночи. Поднимался на холм, пока я ещё не спал, тыкал палкой в затухающие, седеющие угли, смотрел, как они отзываются жаром, — и только тогда уходил вниз, в избу, на свою печь. В тот вечер он не поднялся. Я и не заметил — лёг, как обычно, натянул край клетчатого одеяла, прислушался к тому, как внизу ровно, без единой запинки, шумит Катунь. У реки не бывает усталости, а у меня в тот вечер была — обычная, летняя, приятная усталость от целого дня, потраченного на глупости.

В кармане куртки лежала фотография — свёрнутая так часто, что сгибы побелели и начали расходиться трещинами. Мужчина лет тридцати, неловкая улыбка, за спиной кран и что-то похожее на стройку. Доставал я её редко, стесняясь сам перед собой этой привязанности к клочку бумаги. Дед видел её однажды, случайно, и промолчал — только позже, через забор, до меня донеслись его слова, обращённые к бабе Гале: «Найдёт он его. А на кой. Только сердце сломает». Баба Галя долго не отвечала, и в этом молчании было что-то, отчего мне стало не по себе — будто она знала то, чего не знал я.

Кузнечики трещали внизу вразнобой. Уснул я с какой-то дурацкой мыслью — кажется, о том, что дед завтра будет ворчать, застав меня на холме, а не в постели.

Этим утром он не ворчал.

Проснулся я поздно — солнце уже взбиралось на небосклон, припекая сквозь одеяло, и первые минуты я просто лежал, как блин на сковородке, щурясь, и ленно разглядывая деревню сверху. Потянулся, поморщился от затёкшей шеи и медленно зашагал вниз по пыльной тропинке.

Коровы стояли посреди дороги. Не у леса, где паслись каждое утро, а прямо на улице, тесной кучей, мыча друг на друга с тягучей, необъяснимой тревогой — от неё у меня похолодела кожа на руках раньше, чем голова успела хоть что-то заподозрить. Гуси у колодца тоже сбились в комок, хлопали крыльями бестолково, и когда я проходил мимо, все разом обернулись, будто ждали от меня объяснения.

Дверь нашей избы была приоткрыта. Так дед её никогда не оставлял — вечно ворчал на сквозняки, на комаров, на соседские носы, на всё, что могло проникнуть в щель. Я толкнул её плечом, не задумываясь, — и только оказавшись внутри, замер.

На столе стояла вчерашняя кружка чая — подёрнутая сухой плёнкой, с осевшей на дне заваркой. Рядом — нетронутый ломоть хлеба, уже подсохший с краю. Дедова кровать была застелена так же аккуратно, как с вечера: он на неё не ложился. Палка висела на своём гвозде у двери. Без неё он даже до колодца не доходил.

— Дед? — позвал я. Голос вышел будничным, почти весёлым: я ещё цеплялся за мысль, что вот сейчас услышу его кряхтение из-за занавески или сердитое «чего расшумелся».

Никто не отозвался. Тишина стояла плотная, кисельная — не отсутствие звука, а что-то, заполнившее дом взамен него. Я заглянул за занавеску у печи. Пусто. Вышел во двор, обошёл сарай, крикнул уже громче, силясь, чтобы голос звучал так же беззаботно, как минуту назад, хотя внутри уже всё сжималось:

— Дед, хорош прикалываться!

Ничего. Только наглый гогот гусиной банды и коровье мычание.

Я стоял посреди двора, и в животе разливался холод, вязкий, липкий, поднимающийся к горлу. Побежал к соседям — не решил бежать, а просто понёсся, раньше, чем успел хоть что-то обдумать. У бабы Гали дверь была распахнута — она никогда не запиралась днём, и это меня почти успокоило: я ждал услышать её сварливый голос из огорода. Не услышал. Внутри — те же тапки у порога, то же вязание в кресле, спицы воткнуты в клубок, будто отложенный на секунду.

У Кузьмичей было заперто. Я стучал, пока не заболела ладонь, потом колотил в окно, вглядываясь в тёмную комнату за стеклом, ища хоть какое-то движение.

Ничего.

Я скитался от избы к избе, и с каждой пустой дверью что-то во мне разгоралось все сильнее — не мысль ещё, просто животный, необъяснимый страх. И тут я понял, чего не хватает больше всего: собак. В деревне они лаяли на всё — на ветер в кустах, на упавшую ветку, на чужие шаги за оградой. Сейчас — ни звука. Будто их выключили, как свет в доме.

К остановке я не шёл, а несся ветром, не думая, зачем: это было единственное место в моей голове, где обычно появлялись люди, куда приходил автобус, пусть и раз или два в день. Оступился на щебёнке, разодрал колено, кровь тёплой полосой потекла по голени, смешиваясь с серой пылью, — и я даже не остановился взглянуть.

Сел на скамейку под жестяным козырьком и стал просто ждать. Просидел так целый час. В голове болото. Я следил за движением тени от столба, будто это могло что-то изменить. Природа жила своей привычной жизнью, а я не мог ни на что повлиять. От этой безучастности хотелось закричать.

Я ущипнул себя за руку — глупо, по-детски, зная заранее, что это ничего не докажет. Ущипнул снова. Кожа покраснела, заболела. Сон не кончался, потому что это был не сон.

В голове осталась одна мысль, звучащая как приговор: никто не придёт.

Тогда я вспомнил не мать, не отца с его помятой карточкой в кармане, а одну фразу, которую дед повторял мне в раннем детстве, каждый раз в грозу, когда я забивался под кровать и выл там от каждого раската. Он садился рядом на пол — тяжело, с кряхтением, у него уже тогда болели колени, — и говорил тихо, ласково, почти в самое ухо, всегда одними и теми же словами:

— Не бойся. Я тут.

А сейчас его не было. Не было нигде.

Идти я решился не сразу — сидел ещё долго, взвешивая, не вернуться ли назад, подождать там: если кто-то и появится, то дома, а не на пустой дороге. Но пустой дом пугал больше, чем неизвестность впереди. Я поднялся, зашел на наш участок, взял велосипед, и поколесил прочь из деревни.

Дорога шла сперва лесом, где сосны стояли плотно и солнце пробивалось вниз редкими острыми лучами, потом выбегала к реке и долго тянулась вдоль неё, а после раскрывалась в луга, усыпанные жарками и колокольчиками так густо, что рябило в глазах. Я тогда почти ненавидел их за красоту: в другой день сорвал бы горсть, принёс деду, а он проворчал бы, что цветы — дело девчачье, и всё равно поставил бы их в банку на подоконник и улыбнулся. Сейчас они просто качались на ветру, пахли летом и медовой пылью, и этот запах, слишком живой для того, что творилось вокруг, подкатывал к горлу тошнотой.

Остановился я только у ручья. Пил, зачерпывая ладонями, жевал на ходу горбушку хлеба, прихваченную из дома. В боковом кармане куртки, там же, где лежала фотография отца, брякал о нож — тот самый, дедов, складной, с потёртой деревянной ручкой, что я взял с полки на автомате, ещё в первые минуты в избе, даже не задумавшись зачем. Дед носил его при себе всегда, с малых лет учил и меня: без ножа в тайге делать нечего. Сидеть подолгу избегал: стоило замереть, как в голову начинали роем лезть самые скверные мысли, а мыслей я боялся сильнее усталости.

К вечеру ноги гудели, ссадина под коленом стянулась тёмной коркой и при сгибе стреляла резко и коротко. Ночлег устроил у большого валуна, защищавшего от ветра, и ещё засветло набрал сушняка — так, как учил дед: сперва мелкие ветки, потом потолще, шалашиком. На две спички огонь занялся неохотно, но я долго подкармливал его, пока не окреп. Свернул куртку под голову и лёг, глядя, как искры поднимаются в темноту и гаснут среди звёзд, будто пытаются вернуться туда, откуда сами когда-то упали.

Спал урывками. Каждый шорох в траве заставлял вздрагивать и вслушиваться, прежде чем снова провалиться в зыбкую дрёму. Один раз почудился голос — низкий, знакомый, звавший меня по имени, — я вскочил, огляделся. Кругом были только чернота, дотлевающие угли и кузнечики. Подбросил в костёр трескучих сухих веток, лёг обратно и до рассвета уже не сомкнул глаз, слушая далёкое уханье совы.

Утром двинулся дальше. Лето вокруг шумело как ни в чём не бывало: стрекозы над травой, кукушка где-то в стороне — и эта беззаботность мира казалась мне издевательством.

И вот я наконец приехал в город. Но много ли в этом толку? Улицы стояли пустыми, но иначе, страшнее, чем деревенские: посреди дороги наискось застыла легковушка, чуть дальше другая — уткнувшаяся в поребрик, с работающими вхолостую дворниками под безоблачным небом. Я обошёл их по обочине, стараясь не смотреть в салоны.

Я толкнул незапертую дверь магазина и в полумраке набил рюкзак хлебом и тушёнкой. На кассе оставил смятые купюры, хотя понимал: платить, по сути, некому. Но дед учил меня, что воровать — плохо. Этот мелкий порядок был последним, что удерживало меня в подобии прежнего мира.

И тут я услышал голос. За углом, совсем близко. Рванул туда, чуть не врезавшись в кирпичную стену плечом.

За магазином, на деревянных ящиках, шипело забытое кем-то радио — крутило песню, кажется это был Визбор. Гитара и хриплый голос барда. Я сел на асфальт, обхватив колени, и заплакал — впервые за эти сутки. Не от страха: он притупился, стал просто фоном. От одиночества, для которого у меня тогда ещё не было подходящего слова.

Плакал недолго. Вытер лицо рукавом, сел на велосипед и поехал по городским улицам, сам не зная зачем. Пустота городская была от того ужаснее, что заполняла собой пространство, рассчитанное на десятки тысячи людей, и от этого несоответствия кружилась голова. У светофора, который неустанно продолжал мигать жёлтым, стояла машина с открытым багажником — из него вывалились какие-то свёртки, россыпью лежавшие на асфальте.

Потом я понял, что правый карман стал легче. Пощупал. Телефон выпал. Сначала я испугался, потом вспомнил что связи нет, много ли толку от этой безделушки. В змейку разве что играть.

Я нашёл старую чугунную колонку во дворе, долго дергал рычаг, пока не потекла вода, и жадно пил, обливая подбородок и рубашку, не заботясь о том, как это выглядит — смотреть всё равно было некому.

Пройдя ещё несколько кварталов, я вышел к старому зданию с колоннами, на фронтоне которого сохранились полустёршиеся буквы: «Краеведческий музей». Рядом, за оградкой из низких цепей, стоял обелиск — солдат из потемневшего металла, склонивший голову над плитой с именами, и рядом — чаша, в которой горел вечный огонь.

Дверь музея оказалась приоткрыта — то ли её не закрыли перед тем, как всё случилось, то ли распахнул ветер. Внутри было темно и прохладно, пахло пылью, старым деревом и бумагой. Сам не знаю, зачем я зашёл туда. Может, дверь пригласила, может, блеск какого-то предмета из окна.

По обеим сторонам первого зала стояли манекены в гимнастёрках и форме времён Великой Отечественной, за стеклом витрин лежали ржавые каски, письма-треугольники с истёршимися чернилами, чей-то планшет с картой, пистолеты ТТ, люгеры. На стенде под стеклом — фотографии, десятки лиц, молодых, серьёзных, глядящих в объектив со спокойствием, ничего не говорящим об ужасе, творящемся за их спинами в окопах.

На банкетке у стены, там, где обычно сидит смотритель зала, лежал блокнот. Я взял его почти машинально, сунул за пазуху рядом с ножом, сам не зная зачем.

Я остановился у одной из витрин и вдруг поймал себя на мысли о деде — не о том, что он пропал, а о том, каким он был в молодости. Я никогда не видел его молодым, только на паре чёрно-белых карточек в шкатулке, где он, худой и серьёзный, стоял в форме, слишком большой для него, с чужим, не по годам взрослым лицом. Дедушка почти никогда не рассказывал про войну — обрывал разговор одной и той же фразой: «Что там рассказывать. Страшно было, вот и вся история» — и уходил во двор, находя себе какое-нибудь неотложное дело.

Стоя перед этой витриной, в пустом, беззвучном музее, я вдруг с такой силой захотел, чтобы дед оказался рядом, что на мгновение перестал дышать. В ушах зазвенело тонко и высоко, как от резкого перепада высоты. Пол качнулся под ногами. Свет из окон дрогнул, и стены зала с витринами вдруг подёрнулись рябью, как потревоженное отражение в воде.

А потом запахло едким дымом.

Пол под ногами исчез прежде, чем голова успела осознать случившееся. Не было ни вспышки, ни звука — только резкий провал в животе, точно из-под меня выдернули землю, и на долю секунды я перестал чувствовать собственное тело, повис в черноте без верха и низа. Потом всё вернулось разом: тяжесть, звук, запах — но уже другие.

Колени ударились о что-то твёрдое и сырое. Тошнота подкатила тугой, душной волной, звон в ушах усилился настолько, что заглушил почти всё вокруг, и меня вырвало на землю.

Отдышавшись, вытирая рот трясущейся рукой, я поднял голову — и не увидел музея. Не было ни колонн, ни витрин с касками. Была земляная стена, укреплённая досками, узкая полоса серого неба над головой, и где-то вдалеке — глухие, тяжёлые удары, от которых мелко подрагивала земля под ладонями. Где-то совсем рядом слышались голоса — низкие, чужие, — и обрывок резкого, лающего смеха.

Минуту назад я читал имена на пожелтевшей карточке под стеклом. Теперь вокруг стояли сырость, грязь и гарь.

Голоса приближались.

Я успел только зажмуриться — не столько от страха перед тем, кто мог выйти из-за поворота, сколько от нового рывка под ложечкой, ещё резче прежнего, точно что-то во мне самом отказалось оставаться на месте. Почва ушла из-под колен.

Когда я открыл глаза, вокруг был музей. Тот же зал, те же манекены, то же тусклый свет из окон. Я сидел на полу между витринами, мокрый от пота, с растёртыми в кровь подушечками пальцев, как будто цеплялся за что-то на бегу, и несколько долгих секунд просто дышал, не пытаясь ни встать, ни думать о произошедшем.

Потом полез в карман привычным, успокаивающим движением, каким в детстве нащупывают под подушкой игрушку после дурного сна.

Ножа не было.

Я обшарил все карманы по очереди, вывернул рюкзак, ощупал пол вокруг себя — его не было нигде, словно он никогда и не лежал в этом кармане, словно я его выдумал, как, может быть, выдумал и всё остальное. Фотография отца оставалась на месте, всё так же смятая. А ножа — единственной вещи, что до сих пор напрямую связывала меня с дедовыми руками, — не было.

Часть меня осталась там, в окопе, вместе с этим ножом.

Глава 2

Ночевал я в музее, слишком взбудораженный, чтобы искать другое место. Благо, в кабинете директора нашелся диван. Уснуть удалось только под утро, урывками, и каждый раз, просыпаясь, я первым делом ощупывал карман — не вернулся ли нож сам собой, будто вчерашнее было просто дурным сном. Не возвращался. Туман и окоп казались дурным сном, но нож и поцарапанные пальцы… Мне думалось, что я сошел с ума.

На следующий день, выйдя на улицу и снова застав там сущее ничего под серым небом, я вернулся к той единственной зацепке, странной, необъяснимой, дышащий сумашествием, но зацепке, показавшейся выходом из этого холодного заброшенного людьми мира. Я стоял и вспоминал — не специально, а потому что мысли сами возвращались туда: провал под ногами, земляная стена, голос, зовущий Славку. И где-то там, за этим голосом, мог быть дед.

Я не знал, как вызвать это снова. Помнил только одно: перед тем как пол ушёл из-под ног в первый раз, я стоял именно здесь и хотел одного — так сильно, что перестал дышать, — чтобы дедушка оказался рядом. Не подумал об этом мельком, а прожил мысль всем телом, до звона в ушах.

Я попробовал повторить это нарочно. Встал на то же место, зажмурился, стал думать о деде — вспоминал его руки, узловатые, в мелких шрамах, вспоминал запах табака и хвои, который всегда стоял у нас в доме, вспоминал его голос, ворчливый, но неизменно тёплый под этой пленкой ворчания. Ничего не происходило. Пол оставался полом. Я стоял ещё долго, до дрожи в ногах, повторяя про себя одно и то же, как заклинание, и только когда отчаяние стало настоящим, когда к горлу подкатили слёзы от того, что даже это не работает, что я застрял здесь один, без единого способа хоть что-то изменить, только тогда в ушах снова зазвенело.

На этот раз я был готов к провалу под ногами и всё равно не устоял — упал на колени, как в прошлый раз, но тошнота была слабее, будто тело уже немного привыкло к этим странным изменениям. Земля, а над головой серое металическое небо — то же, что вчера. Только теперь без грохота вдалеке, без криков: тихо, слишком тихо.

Я поднялся, держась за стены окопа, и пошёл вперёд, туда, откуда вчера доносились голоса. За поворотом оказался вход, вырытый прямо в стене окопа, с куском брезента вместо двери. Изнутри слышался тихий разговор и позвякивание метала.

Я вошел, не успев толком придумать, что скажу. Сердце колотилось в горле.

Внутри, на снарядных ящиках, заменивших им стулья, сидели двое. Один — постарше, с обветренным, сосредоточенным лицом, чистил винтовку, разложив части на тряпице. Второй, совсем молодой, вряд ли намного старше меня самого, помешивал в закопчённом котелке что-то, судя по запаху, отдалённо похожее на кашу.

Оба разом обернулись на меня.

— Ты кто таков? — спросил тот, что постарше, отложив винтовку в сторону, уже хорошо, что не наставил на меня.

— Заблудился, — прохрипел я таким непривычным голосом, что сам дернулся услышав. — Отстал от обоза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.