Души яростно завопили в знак согласия. Губы шевелились с разной степенью успеха, пытаясь выразить охватившую всех жажду крови и ненависть ко всем живущим. Все рты, усеивавшие жуткое бесформенное тело лича, ухмылялись, рычали, жадно облизывались и посылали поцелуи смерти, будто обещания любви.
В это мгновение из люка с грохотом, отдавшимся вдоль всего киля, свалилось нечто огромное. Послышались новые голоса, на этот раз более тонкие, болезненные, умоляющие. А затем в наступившей относительной тишине раздалось лязганье и щелканье челюстей.
– Это… та тварь! – в ужасе прошептал Вивисет. – Которая за нами охотится!
– Я чую селезенку! – взвизгнул господин Хум-младший. – Мою собственную селезенку!
Наконец дал о себе знать тот, кто до этого молчал – на самом деле всего лишь из-за замешательства и непонимания всех этих странных языков. Звериный рев жорлига заставил души спрятаться в складках холодной плоти и столь же холодных потоках крови внутри состоящего из множества частей тела лича, онемев от страха.
Бессвязные мысли жорлига метались подобно яростной буре. «Жрать! Терзать! Бежать! Плодиться! Жрать-терзать-бежать-плодиться!»
Одиннадцать рук лича вознеслись ввысь, ободранные кровавые пальцы согнулись подобно когтям, мышцы напряглись, будто тетивы взведенных арбалетов. Готовая к схватке тварь развернулась кругом, навстречу чудовищу, ползущему к ней по деревянному настилу.
Чудовище тащило за собой нечто бившее по доскам ногами в сапогах и в панике пытавшееся вырваться.
– Моя селезенка! – снова закричал господин Хум-младший. – Оно хочет меня съесть!
«Жизнь подобна моллюску, – как-то сказал Пташке Пеструшке ее отец. – Годами цедишь дерьмо, а потом какая-то сволочь вскрывает тебя и отправляет в свой клятый рот. И конец всему, прекрасная жемчужина. Конец всему».
Они жили возле озера. Отец всю жизнь вел войну с семейством енотов за устричные отмели, которые обносил заборами и сетями: он делал все возможное, чтобы прогнать этих полосатых воришек, посягавших на источник его дохода. Сообразительностью и хитростью еноты явно превосходили папашу, сведя его сперва с ума, а затем и в могилу.
Глядя на безжизненное, искаженное в последнем яростном крике лицо отца, Пташка Пеструшка, носившая в ту пору куда более благозвучное имя, представила себе, что ее будущим может стать та же война, которая убила папашу. Единственное ее наследство, ожесточенное противостояние без малейшей надежды на победу. Ну и что это будет за жизнь?
Процеживание дерьма, не иначе.
Тогда ей было пятнадцать. Забрав свои нехитрые пожитки из хижины, стоявшей на сваях посреди топкой равнины, – своего родного дома, – она отправилась по Ракушечному тракту, в последний раз пройдя по этой унылой дороге в город Побор, где они с отцом когда-то продавали свой улов. Побор как город не представлял собой ничего особенного. Внутренняя стена окружала скромное пространство, которое город занимал двадцать лет назад, а что касается новых, возведенных за укреплениями зданий, то ни одно из них не было выше двух этажей.
Возьмите палку и воткните ее глубоко в грязь, там, куда достигают волны прилива в спокойный день, а потом придите через неделю или две – и увидите, что вокруг палки с одной стороны наросла груда ила, а с другой образовалась небольшая ямка. Если не налетит буря и не унесет палку, груда будет увеличиваться, а яма понемногу заполняться.
Именно таков был город Побор: каменная крепость посередине вместо палки, и медленный, но постоянный приток из окрестностей народа, оседающего вокруг крепости, как это обычно бывает. Десяток лет жалкой войны, вынудившей построить укрепления, а потом время «унылого мира», как говорили солдаты, описывая долгие бессмысленные учения и охрану границ, до которых никому не было никакого дела.
Нет, Пташка вовсе не против была стать солдатом. Ее вполне устраивали полубезумные товарищи по отряду – Густ Хабб, Биск Молот, Подлянка и Лишай. И естественно, Хек Урс, с которым она в конце концов стала делить постель – как от скуки, так и ради плотского удовлетворения, хотя ничто не могло столь успешно прогнать скуку, как откровенная низменная похоть. И почему только мир был полон скучающих женщин – замужних или пребывающих в ином союзе, – если очевидное решение буквально находилось у всех перед глазами, в любой встретившейся по дороге лачуге?
Жаль, что в ту ночь они потеряли Биска, Подлянку и Лишая. Возможно, лишь по случайности вторая лодка вдруг дала трещину и ее вместе с тремя вопящими солдатами увлекло на дно, где быстрое течение унесло всех на глубину. А может, следовало благодарить Госпожу за то, что остальные, включая Сатер и Абли, плыли вместе со всем награбленным в лодке побольше, которая сумела добраться до «Солнечного локона», бросившего якорь в бурном приливном потоке.
Возможно даже, что Сатер говорила правду о том грузе. Монеты, только что отчеканенные в Поборе, серебряные и золотые, еще не тронутые ничьей грязной рукой, сложенные аккуратными столбиками, – да Пташка ведь и сама их видела. Видела и передавала из лодки через релинг в подставленные руки Абли, ощущая вес несметного богатства. Это все так. Но вот что насчет остального? Тех завернутых в мешковину громоздких предметов, тяжелых, с оттягивающими драную ткань шишковатыми наростами? Судя по размерам, это вполне могли быть идолы – хотя в Поборе было не так уж много безвкусно богатых храмов, вроде тех, про которые рассказывал Биск, выросший в Кореле и избежавший службы на Стене лишь потому, что подсунул вместо себя младшего брата. В тамошних огромных храмах тысячи бедняков оставляли последние медяки в больших чашах, даже едва держась на ногах от десятка болезней, каждый сезон терзавших местные трущобы. И храмы эти были достаточно богаты, чтобы позволить себе кровавых идолов и украшенные драгоценными камнями чаши для подношений. Пташка не имела ничего против того, чтобы грабить набожных пожирателей душ, и была бы только рада, если бы завернутые в мешковину предметы оказались именно такими идолами. Но они таковыми не являлись.
Половина всей городской казны, добыча, награбленная Певунами – гнусной толпой правивших городом тиранов, – предназначалась для оплаты услуг проклятого отряда наемников, Багровой гвардии. И все ради чего? Ради объединения Стратема, с Побором в роли его величественной столицы. Конец стычкам и междоусобицам, торговым войнам, засадам на караваны с мехами и кожей, которые сжигали дотла лишь затем, чтобы уморить голодом чьих-то соседей, включая младенцев и стариков. Да, наемники должны были принести долгожданный, пусть и унылый мир.
Так что можно представить, какие мысли возникли у команды «Солнечного локона», когда, прибыв на побережье, где, как им говорили, высадились сотни солдат Багровой гвардии, они не обнаружили вообще никого из этих придурков. Те куда-то уплыли, причем явно в спешке.
И что же теперь – разворачиваться и везти все это добро назад?
У Сатер, однако, имелась мысль получше.
Правда, теперь Пташка Пеструшка уже не была столь уверена, что их затея была удачной: она начала сомневаться с тех пор, как ее голова, плечи и по крайней мере одна грудь оказались внутри кошмарной туши хлюпающей, чавкающей, хрипящей, попискивающей, вздыхающей, моргающей и подрагивающей… твари.
И ведь Пташка не просто была внутри: она слилась с этой тварью. С каждым вдохом ее легкие заполнялись прозрачной и холодной, похожей на слизь жидкостью. Воздух? Нет. Слюна? Возможно, но насыщенная чем-то поддерживавшим жизнь. Кровь? Нет, слишком жидкая и холодная.
Широко раскрыв глаза, Пташка не видела ничего, кроме пульсирующих на красном фоне артерий и вен. Не возникало даже желания моргнуть – другая холодная желтоватая жидкость, прозрачная, будто змеиное веко, не давала глазам высохнуть.
Чудовище ползло вперед, увлекая женщину за собой. Она пыталась встать, подняться на ноги, но, похоже, это было невозможно – ей никогда не поднять эту клятую тварь, ни руками, ни тем более ковыляя по шаткому помосту.
До чего же паршивая смерть. Или, скорее, до чего же паршивое подобие жизни. Лучше уж умереть. Воистину лучше.
Никем, похоже, не замеченный, Бошелен появился на средней палубе, где нашел свой меч, воткнувшийся лезвием в релинг слева от него, – еще немного, и драгоценное оружие улетело бы за борт. На красновато-черном железе блестела кровь. Выдернув меч, Бошелен бросил взгляд на корму.
Что там такое?
Заинтригованный, он поднялся на корму, к штурвалу. Там никого не было, и руль свободно болтался, заставляя огромное колесо крутиться из стороны в сторону. Чародей нахмурился, разочарованный столь небрежным отношением моряков к своим обязанностям, и пошел дальше. Остановившись у кормового релинга, он взглянул на мрачную Красную дорогу Несмеяни.
За кормой бурлили темно-красные светящиеся волны, рваные и неровные. Он увидел едва заметную вырезанную бороздку, затем привязанную к релингу рыболовную леску. Корабль тащил за собой наживку, что вряд ли выглядело разумно в данных обстоятельствах. Наверняка тут не обошлось без Корбала Броша. Бошелен задумчиво погладил бороду.
А тем временем на носу корабля поднялась какая-то суматоха. Бошелен, прищурившись, развернулся кругом. Лич снова атаковал – голод безмозглого жорлига поразил все содержавшиеся в нем души. Увы, непонимание всегда было проклятием неупокоенных. Хотя, учитывая поток необузданной мощи, бурлящий в течениях здешних морей, даже непонимание могло обрести здесь некую… телесную истину.
А лич все жрал и жрал, наращивая массу и силу. Весьма любопытная эволюция, если даже не сказать уникальная. Вне всякого сомнения, достойная дальнейшего изучения.
До него донесся вопль очередной жертвы.
Похожий на гудение басовой струны звук заставил Бошелена вновь обернуться. Леска ходила туда-сюда: на крючок явно что-то попалось. Акула? Возможно.
Леска внезапно ослабла.
Оборвалась? Скорее всего.
Он увидел за кормой рассекающие красно-черную воду плавники, быстро огибающие корабль. Их были десятки. Одна из акул вынырнула на поверхность неподалеку от руля – тварь длиной в две трети «Солнечного локона». Она извернулась, избегая столкновения с кормой, и скользнула мимо, ударившись о корпус. Сверкнув глазом величиной с круглый щит, акула скрылась из виду.
Бошелен понял, что акулы спасаются бегством.
Что ж, в этих водах действительно было полным-полно дхэнраби: в тысяче ударов весел к востоку рассекало огромные волны одно из этих гигантских членистых чудовищ. Оно двигалось удивительно быстро, обгоняя даже акул…
Бошелен снова расчесал пальцами бороду.
Голову Густа Хабба ниже глаз толстым слоем окутывали марлевые бинты. На выцветшей белой материи виднелись три темно-красных пятна: одно посередине и еще два по бокам, примерно на одной и той же высоте.
Его донимали всевозможные звуки – странный щебет и щелканье челюстей с одной стороны, шум льющейся воды с другой. Густ уже решил было, что их вполне можно вытерпеть, когда с той стороны, откуда слышался шум воды, вдруг донесся сокрушительный хруст, а за ним – крик невыносимой боли. От неожиданности он прикусил язык, и теперь кровь шла еще и изо рта.
До этого Хабб сидел на корточках на передней палубе, с упреком глядя на остальных, которые, будто издеваясь, красовались перед ним идеальными лицами, розовыми носами и совершенной формы ушными раковинами с тонкими складками и изящными мочками, но теперь повалился на бок, корчась от мучительной боли в уже не существующем ухе.
Что-то вдруг начало покусывать его за другое отсутствующее ухо, и он понял, что это, похоже, худшая ночь в его жизни.
К нему подполз Хек Урс с ножом в руках. Густ вздрогнул.
– Идиот, я не собираюсь тебя резать! Это для защиты, когда снова вылезет тот лич, – боги, неужели он еще не набил брюхо? Смотри-ка, Миппл только что пришла в себя: похоже, пропустила все самое интересное. Терпеть этого не могу. Ладно, посмотри лучше, что я тебе принес! – И он показал товарищу глиняный кувшин, который держал в другой руке. – Ром!
Сделав еще один глоток, капитан Сатер отшвырнула пустую флягу. «И когда только все пошло не так?» – подумала она. Да, кража полудюжины статуй сех’келлинов, вероятно, была не слишком удачной идеей, учитывая, какие страшные истории рассказывали про этих клятых созданий. Скульптуры эти, аккуратно выстроенные в ряд, нашли погребенными в развалинах фундаментов Уклонного переулка за крепостью Побора – жуткие, сидящие на корточках фигуры из какого-то иноземного, белого как мел мрамора, за пару столетий покрывшегося пятнами от кухонных отбросов и королевских нечистот. От одного лишь вида их ничего не выражающих худых лиц кровь стыла в жилах. Еще больше пугали черные железные глаза и клыки, похоже неуязвимые для ржавчины, а также странные конечности с чрезмерным количеством узловатых суставов, дважды согнутые колени по бокам выдвинутых вперед голов, похожие на когти хищной птицы длинные пальцы и, что самое странное, охватывавшие их худые шеи железные ошейники, будто полдюжины этих созданий были чьими-то домашними питомцами.
Придворный маг – который назвал их сех’келлинами, что бы это ни означало, – сразу же заявил на них свои права. Сатер сама оказалась в числе несчастных глупцов, тащивших статуи в похожую на улей аптеку чародея на вершине единственного в городе холма. Неделю спустя она помогала тащить их обратно в крепость, в какую-то давно не используемую кладовую. Вход туда преграждала новая железная дверь, на которую маг наложил столько охранных знаков и печатей, что к тому времени, когда он закончил обряд, она напоминала расплющенное гнездо аиста.