Империя Машин: Пограничье

Глава — 7 — Ульф

Сквозь распахнутый балкон, мимо прозрачных штор до пола, в опочивальню проникал теплый воздух. Ульф открыл глаза на рассвете. Салиса молча ждала, когда он проснется. Глядя на сонное лицо жены, сбившиеся локоны и растрепанные одеяла, едва прикрывавшие естество, он притянул ее к себе, но, вспомнив о неотложных делах, отстранился, накидывая на голое тело пурпурную мантию из бархата.

— А в торговой империи обожают золотой цвет, — заговорил Ульф, и вошедший поверенный дворца прибавил:

— Какое расточительство! Тратить на походную одежду…

— Ты не ошибся местом, Ен?

— Прошу простить, — Ен откланялся до пола, и, замерев в ожидании, рассматривал настенный барельеф, изображающий победное шествие Уиффа — отца Ульфа, на фоне Древ Наследия. «Лесопилки скоро отработали» — подумал он, вспоминая, как император Шешшен уничтожил веру народа, вырубив тысячи лесов под корень. Наконец, Ульф завязал мантию на восемь поясов

— И как вы это носите при такой жаре? — спросил он, чувствуя, как тело медленно преет, шея обливался потом, а плечи едва втиснулись в приталенную одежду. «Еле продохнешь».

Однако, прием гостей во дворце полагалось осуществлять в титульной мантии, и Ульф собрался духом, благо дальше следовала открытая терраса, прекрасно продуваемая южным ветром. Он окинул рукой открывшийся вид. Пенистый лес колыхался в легком перешептывании листьев, а поодаль виднелась горная тропа.

— Надеюсь, я оставляю остров и жену на попечение в достойные руки, он резко поглядел в глаза Ену, черты лица заострились, — я рассчитываю на тебя. Позови-ка Кассия.

Ульф спустился по ступеням во внутренний двор, примыкавший к крепостной стене, где меж толстых колонн и арочного моста располагалось присыпанное песком поле для тренировок. Из амбара напротив вышел Кассий. Коротко остриженный и в легкой кожаной куртке-безрукавке он поигрывал мышцами, блестящими под ярким облачным небом. Заметив Ульфа, он подтянул на левой руке протез и направился к бочке, смывать с лица сажу.

— Как там Костер и Клейм? Я бы хотел взглянуть, чему научились сыновья в мое отсутствие.

— Прибираются после тренировок.

— Опять запряг их чистить конюшни? — рассмеялся Ульф, — ничего, даже детям лорда надлежит повозиться в грязи, иначе привыкнут к роскоши. Пока они обсуждали за чарками вина с Кассием планируемую поездку в Севергард и конфедерацию торговцев, рассчитывающих заселять Мерзлые Земли, из амбара выбежали наперегонки Костер и Клейм. Старший в мать с волосами цвета пшеницы, а второй, как и дочь копировали каштан отца. Дети протянули отцу оружие. Он оглядел их мечи — все в выбоинах и глубоких царапинах.

— Скоро пора заменить тренировочное оружие на настоящее — проговорил Кассий, и Ульф уже представил перед собой возмущенный и полный укора взгляд жены. Костер и Клейм выжидающе вперили в отца взгляды — думаю, уже пора. Едва он докончил, как оба бросились к отцу на шею. Им не терпелось опробовать настоящие клинки в деле.

Их учитель — Кассий, был выходцем из ордена защитников. Его отправили из Святилища в странствия по настоянию лорда-протектора. Он видел, как тот страдает вдали от родины, и отпустил его, под условием, что тот никогда не забросит практикование учения. С Ульфом они были близкими друзьями, и тот всюду брал его с собой, и как советника, и как телохранителя. Его лезвие несмотря на долгие испытания временем и поединками не утеряло первозданной чистоты, но он так и не раскрыл секрет материала, из которого оно сотворено.

Ульф ответственно относился к воспитанию детей, потому после военного дела они занимались в письме и речи, изучали географию и политику. Его дочери же — Мелисе — прививали светские манеры и умение говорить на разных акцентах, дабы у жениха, откуда бы он ни был не возникло трудностей при общении. Хотя он и настаивал на том, чтобы будущим супругом ее был житель южных островов, или же Коргора. Оставался еще один вариант — его одинокий друг Варлон — она как раз отвечала характерам к его запросам, но согласится ли он, когда ей стукнет шестнадцать — взять ее в жены? Слишком юных девочек тот «недолюбливал».

Оставив сыновей, они прошли с Кассием в клуатр — крытую галерею, с декоративным садом по центру, окруженную «коридорами», отделенными от сада бортиками, на которых до потолков росли колонны с росписью. На обустроенных со спинками скамьях остывали слуги. Дворец имел естественную систему вентиляции, модернизированную технологиями, ведущими забор воздуха у подножий Замка, и прогоняющих его через полую холодную пещеру внизу. В результате часть помещений прекрасно подходила для отдыха после изматывающей жары. Хотя, по сравнению с Империей Солнца у них климат куда приятнее — как то отметил Кремирский посол, прибывший год назад оттуда с предложением.

В садах, как и рассчитывал Ульф, проводила время Мелиса. Рядом с его дочерью сидела бабка, обучающая ее шитью. На коленях и вдоль всей скамьи была разложена ткань. Мелиса излучала ореол красоты и легкости, а венок из сплетенных воедино продолговатых фиолетовых лепестков придавал ей образ некой сказочной принцессы. Аккуратный овал маленького личика обрамляли пышные спиралевидные локоны с длинными прядями волос. Она так увлеченно исполняла какой-то узор, следуя указаниям женщины, что не заметила, как подошел отец. Заметив лорда, бабка удалилась с реверансом, а он поинтересовался — не наскучивает ли ей общество старых людей, когда в ее возрасте предпочитают молодых, на что получил ответ, что мать ей не разрешает покидать стен дворца после заката, и она выражает сим свое недовольство.

— И куда же тебя приглашают? — поинтересовался Ульф, но девушка уклонилась от ответа:

— Не в том суть! Говорят, на торговой площади проводится распродажа украшений, и там есть перламутровое колье с желтым бриллиантом, мне подруги сказали!

— Хорошо, беги, — он погладил бросившуюся на шею девушку по спине, — но не набирай чересчур много, все равно все их ты переносить до следующего сезона не успеешь.

Доходы от торговли в текущем сезоне позволяли раскошелиться на подарки. Проблема боле состояла в том, что, кроме дочери, сыновья ничего шибко и не желали. Им подавай приключения, открытия, неизведанное, новое. Они хотят повидать Остермол, Темплстер, Поднебесья, Сонтейв, Мерзлые Земли, победить морских пиратов… Родной дом ужасно наскучил, за десять лет они облазили все потайные ходы и пещеры, и, знали кратчайшие пути в любую точку острова. Ульф обеспечил им бестревожное детство, но считал, что детям еще рано погружаться во вселенскую грязь. Пусть вначале целиком и полностью освоят земли своего дома и ближайших соседей, разберутся в собственных чувствах, а, лишь затем отправляются в дальние странствия. Его беспокоило, что Барданор, прознав о патенте на взросление, может призвать Костера в гвардию. Пусть капитаном, пусть даже в столичную — потом бед не оберешься, поскольку когда-то эта гвардия опустошала его земли, пока не была отброшена его отцом Уиффом, и империя не заключила с ним пакт на вольное служение. Пускай окрепнет их ум и дух, и, когда посторонние влияния будут не в силах изменить их мнения о доме, он отпустит их со спокойной душой и чувством выполненного долга.

Они прошлись до оружейной. Тут их нагнал посыльный:

— Ваше величество, мастер над монетой Империи Солнца…

— Передайте этому женоподобному отродью, что я с евнухами дел не веду. Пусть предоставят мне для переговоров мужчину.

— Хорошо, как и договаривались, — господин нынче занят важным и неотложным делом, но, когда найдется время уделит ему долю внимания со всей страстностью и рвением.

«Господин…» — это слово звучало в голове Ульфа как-то неестественно. На их острове искони презиралось рабство, как пережиток отсталой культуры и варварства, а когда он узнал, будучи юношей, как Торговая Империя наживается на долгах иных островов, впал в ужас и отвращение. С годами он стал более терпим к проявлениям «иноземных привычек», но отнюдь не позволял им приживаться в своем доме. Пройдя мимо торговых врат, они повстречали выстроившуюся цепочку стражи, проверяющей содержимое носильщиков. Те заходили попарно во двор с объемными тюками за спиной — спрессованными листьями, которые пойдут на чай. Тюки «насаживались» на стержень, на который носильщик мог опереться в дороге, слегка откинувшись назад, чтобы передохнуть от сильного веса. Он немного понаблюдал за отдаваемыми офицером распоряжениями, и, подойдя к столу у входа подписал продление его полномочий на год.

Они остановились напротив изолированного крыла дворца, куда допускались только представители правящих семей. Чаши с бьющими фонтанами распускали на пруду по обе стороны узкой каменной дорожки крупные круги.

Как только Ульф вновь заговорил о Мерзлых Землях по коже Кассия пробежали мурашки. Он бывал там однажды, и этого оказалось достаточно, чтобы обморозить кожу, навсегда потерявшую природную красоту, и отморозил конечность.

— Собирай вещи, — докончил разговор Ульф, — я раздам указания, навещу жену, и уходим с рассветом. У тебя есть достойный кандидат на замену?

— Найдется.

— Если он устраивает тебя, то сойдет и для меня, — улыбнулся Ульф, а затем разослал страже указания о том, что на время его отсутствия дворцом и островом заведует его жена — Салиса, а помогают ей в этом назначенные Кассием советники.

Едва Ульф ступил на веранду и присел на край мягкой постели, как она разразилась в крике

— И ты уезжаешь, предупреждая меня накануне?! — Салиса была в некотором шоке.

— Что случилось, глупышка? — спросил Ульф, опускаясь на кровать и мягко дотронувшись пальцами до ее губ.

Она отвернулась от него, демонстрируя обиду.

— Я вынужден отъехать в Севергард по запросу императора.

— Мы в такой отдаленности от империи… Ты бы мог послать его, и пока он отправит тебе ответ и у него найдется на то минута разгребать одно единственное письмо среди сотни других… более важных территорий… Пройдет полгода, а то и больше.

Он внимательно ее выслушал, снова погладил по щеке

— В этот раз все серьезней. Намечаются значительные сделки и союзы…

— Ох, снова сделки! Только не говори, что мы продадимся торговцам! — она замолчала, но, не выдерживая паузы, продолжила, — и кто будет помогать мне, пока ты возишься с государственными тайнами?

— Имена огласятся позже.

— То есть тебе они неизвестны.

— Я полагаюсь на чутье Кассия.

— А моему то не веришь!

— Ты снова о столичных опасностях или лорде Медварде? Он не может справиться с волнениями на собственном острове. Ни о какой опасности не идет и речи. Тем более, что я направляюсь в Остермол, а не на остров Роз.

В иных случаях она бы вспылила, но вспомнила, что ее муж в отличие от прочих островных лордов не держал ее аки птицу в клетке. И за то она была ему благодарна, прощала ему холодные речи и глаза. А он разрешал ей все, чего может пожелать женщина, и ей… стоило многих усилий удерживаться от злоупотреблений. Например, кулон обошелся ей в семьсот золотых имперских голов, что по прикидкам казначея — чуть меньше месячного обеспечения дворца. И, хотя, Ульф незамедлительно был уведомлен о тратах, он лишь лениво отмахнулся — мол, пускай тратит на что захочет, ему все равно их некуда приспособить. Рабочие заняты до отвала, не хватает рук, а не материала. А еще он часто размышлял над биографией Барданора, поскольку в последние годы сам существенно изменился. Он перерос того добродушного и прямолинейного мальчика, и изредка Салиса на пару с дочерью говорили, что он для человека, не живущего войной подобного его отцу, избыточно суров. «Но что поделаешь в этом мире, где каждый потенциальный союзник назавтра может обернуться злейшим врагом?»

Про императора расхаживало немало слухов. Часть из них сообщали, что, будучи упертым перфекционистом, тот всегда стремился к реализации своего мнения, невзирая на последствия для ближайшего окружения. Ради контроля над ситуацией в политике он выявлял крайние формы эгоизма, вплоть до уничтожения оппонентов и настройки тотальной слежки через орден Просветителей и Рассветную Скрижаль. Первоначально он скупил слухи чтобы успокоить жену, но позже его так увлекло изучение недостатков императора, что он потратился и на выкуп информации о членах его семьи, чем и был потрясен. Бывшая жена Барданора являлась вылитой копией Салисы, и точно предупреждение — в момент, когда он получал сверток с «новостями», прогремел сильнейший гром и в древо наследия по соседству ударила молния, спалив его дотла. Тогда он подумал о том, что нет чести в раскрытии чужих грехов. Ведь кем он представлялся для граждан Остермола? Дикарем, промышляющим войной, неподконтрольным бунтарем и мятежником против государственного порядка. Совпадали ли полученные им сведения с истиной? Да и так ли нужна эта «истина»?

Бывало, он задумывался о своих поступках, кои привели пять лет назад к гражданской войне, пусть и закончившейся победой и миром. О вынужденных жертвах, не дающих покоя, о надеждах тех, кто с точно такой же уверенностью, как и он — выбирал противоположную сторону. К чему все эти напрасные противостояния на общей для них всех земле? Мало бы кто ожидал увидеть под маской решительного человека какие-то присущие его душе колебания. «Перед отправлением надо оформить приказы и не забыть разослать птиц» — подумал он, и, поднявшись на второй этаж дворца по обхватывающей колонну лестнице, уселся за письменный стол. Рядом, в птичьей клетке, за ним наблюдала белоснежная сова. Он просунул ей на палочке корм. «Ну, как ты? Готов к путешествиям?».

Глава — 8 — Салиса

Салиса проследила за силуэтом удаляющегося мужа, после чего еще с час нежилась в кровати, вдыхая аромат цветочных лепестков, проникающих сквозь легкую дрему в чуткие ноздри. Лазурное небо постепенно обретало светлый оттенок, а генератор солнца на крыше дворца стягивал дневной свет и преобразовывал в полупрозрачные лучи, пучками расходящиеся с потолка чрез каменные ракушки по хоромам. Сами ракушки имели золотистый цвет, и пропускаемые ими лучики так же приобретали легкую и нежную согревающую теплоту. Порой Салиса закрывала глаза и представляла, как нечто величественное и прекрасное источало схожий блеск и сияние, только вдалеке, с неба, где ныне кроме туч да облаков не видать боле ничего. «Каким оно было — первозданное солнце, озаряющее мир? И чья рука лишила народы небесной милости?».

У занавесов прозрачная ваза, где в подкрашенной голубым желеобразной воде распускался многоголовый букет пышных роз. Ей вспомнилась первая брачная ночь — мать наущала дочери — «закрой глаза, когда окажешься с ним в спальне и думай о доме, думай о Сонмире, а чувства придут после». «Хоть в чем-то она была права» — подумала Салиса, вспоминая ее отношение к себе.

Салиса оделась и вышла на балкон осмотреть владения мужа. Ночами она частенько отворяла окна, пока Ульф спал, и, опершись на локти, смотрела то на звездное небо, то на перекатистые волны в лунном отблеске, то на зачаровывающие горы с рельефными склонами, обмокаемыми в туман с зеленоватым заревом, источающим миллионами горных светлячков.

Если пройти по границе дворца до выходных дверей с обратной стороны, можно услышать шум прибоя, и плещущихся птиц, стекаемых в маленький и уютный залив, где ежегодно вьются сотни гнезд.

А от разноцветного сада, омывающего стены дворца, расползались пурпурные гирлянды, подсвечивающие тропинки, пригодные для прогулок. За садом виднелось русло реки, куда сходились воды с садовых фонтанов. Скрываясь у подножий гор, русло впадало в кристально чистое и холодное пещерное озеро. Вода там, как то запомнила Салиса, подобно горному ручью, леденистая, освежающая и вместе с тем вкусная, точно в ней намешан жасмин и какой-то непонятный сладко-кислый фрукт. У завитых узорчатых крыш дворца раздалось щебетание. Она подняла голову — слетелись «на кормежку» молодые пары, с земли стрекотали орды кузнечиков, ей стало невмоготу стоять здесь, посреди камней, и страстно захотелось спуститься ближе к природе, дабы ощутить всю прелесть ее дыхания, охватывающую бесконечным отливом красок и холмистых перекатов на пологих склонах, засеянных виноградными полями и розовым вереском, дугой обходящем зеленые гребни пары сопок. Меж них в пшеничной лощине проделывал вираж монорельс, по которому вскоре пустят первый локомотив, при условии, что в следующем году договорятся с Севергардом о разовой закупке поезда. Она уже представляла каково это — ехать на рассекающей гряды впадин, отрогов, насыпей и полей, стальной силе, неиссякаемой и так притягательной. На последних мыслях ей припомнились могучие гривы железных коней, носящихся на воле без устали и печали, полных силы, черпаемой из каких-то кристаллов, заключенных в их сердце. Так ей рассказывали когда-то, в глубоком детстве, будто нашелся алхимик, ожививший сталь с помощью некоего камня, вдохнувший в кусок металла жизнь, превосходящую дотоле живущих существ. Будучи искусным мастером, он нередко проводил годы в одиночестве, упражняясь в искусстве владения собой, проживая на одном из оазисов близ огненных земель Сонтейва. Алхимик выведывал тайны природы, самозабвенно предаваясь петлянию по оазисам в дикой пустыне, он почти покорил свой нрав и волю, пока вдруг случайно не повстречал Корсарскую принцессу в сопровождении вооруженного каравана. Девушка так глубоко запала ему в душу, что он непременно порешил овладеть ею, ибо годы воздержания от женщин сводили его с ума. Но в большей степени он страдал по их эстетически-прекрасным пропорциям, кои он нередко вырисовывал на стенах дворцов, за что и был изгнан из крупнейшего города в Торговой Империи. Так, бродячий художник и, по совместительству, новоиспеченный алхимик, получивший базовые знания по зельеварению и смешиванию эликсиров у одного из странствующих торговцев, отправился в дальнее странствие без цели, но с глубоким вдохновением отсутствия смысла. Его прежняя страсть к разгульной жизни переместилась на почву прекрасного, и, воплощая свои желания на полотнах, он обрел большую популярность. Но, по мановению злого рока, на царском приеме ему довелось влюбить в себя дочь коронованного Златого Короля, за что ему было обещано срубить голову, но та вступилась, и все обошлось лишением гражданства. Что же касается Корсарской принцессы, кою он встретил десятилетия спустя, то ее облик так и напомнил какой-то фрагмент, отложившийся в его душе с дальней юности. Притупленные чувства медленно оттаивали, и вот, он вновь принялся за былое дело. Алхимик не спал семь дней и ночей, пока чудо сотворения не предстало пред ним во всем великолепии, да так, что он подивился делу рук своих, и не мог сдержать слез. Но вскоре помрачнел — пред ним находилось пусть и уникальное создание, но всего лишь камень, и как бы он не вселял в полыхающее сердце надежду, камень неподвижно молчал. Он часто разговаривал с ним об их совместном будущем, ибо не мог смириться с невозможностью получить лелеемую им мечту — живой образ идеальной красоты. Он бродил вокруг статуи, распевая стихи, ночью беседовал с ней под треск костра, а поутру прощался, уходя на поиски воды и пропитания.

В ней присутствовало все: и эстетической наслаждение, захватывающее дух, и грация величественной королевы, и покорность служанки, и сдержанность жены, и сладострастие, и целомудрие, и знание секретов Богов. Недоставало лишь одной маленькой детали: души. Как ни бился художник-скульптор о камень, ему не удавалось преодолеть отделявшую его и мечту прослойку из безжизненного материала. Тогда он вновь обратился к алхимии, выискивал священные тексты и тайные манускрипты. Окончательно испортил зрение, корпя над книгами по пути от статуи до пригородных рынков и обратно, он заклинал ее, делал попытки вызывать демонов и духов, но все как вилами по воде — безрезультатно. Призывы чудодейственных сил и зельеварения окончились проливным дождем и затянувшейся засухой.

Когда же он в бессилии рухнул на земь, замечая, что с камнем ему не совладать и никакие усилия не оживят прекрасный облик, так глубоко засевший подобно занозе в его сердце, он впервые воззвал к ненавистным ему Богам, моля их о любой возможности вдохнуть в изваяние жизнь. Далее придание расходилось. По одному из толкований то ему удалось. Он ощутил помутнение рассудка, и усиленно принялся оттачивать лицо статуи. Затем, в качестве пускового реагента он использовал собственные глаза, таким образом ему удалось оживить прекраснейшую женщину, созданную им в кропотливом труде скульптора, но он не имел возможности ее узреть.

Девушка, же увидя слепого и незрячего старика склонилась над ним и расплакалась, считая, что пред ней ее отец, как то ей вложили в голову боги. И она обняла его мягкими руками, а от слез ее на земле распускались цветы и пробивались, питаясь невероятно живительной влагой душистые травы. Пустыня расцвела в роскошный оазис. Волосы девушки напоминали цветочные поля, а ее голос — неземное песнопение.

Она и выхаживала старика, пока тот окончательно не окреп, но более он не мог видеть и, следовательно, не имел возможности оценить созданную им «дочь» во плоти. И та, в свою очередь, считала его лишь отцом, и, с потаенной скорбью он мог вкушать лишь плод дочерней любви, даря в ответ лишь скупые ласки, пока смерть не разлучила их.

Салиса часто ощущала трепетание в груди при чтении или пересказе историй о несостоявшейся любви, словно в ее жизни не доставало той искры буйных сил, обуревающих и овладевающих душой, словно ей требовался выход некой потаенной энергии, непрерывно сдерживаемой под ролью превосходной жены любящего мужа. Нет, она ни в коем роде не жаловалась на судьбу, но… иногда ей хотелось чего-то большего, некоего приключения с необычайным итогом. Или же… то сказывался расцвет ее цветка юности.

Под платье закрадывался теплый южный ветер, нежно ласкавший чувствительную и шелковистую кожу. Его бархатные струи перебирали пучки волос, мягко трепали их, обвевали тонкую шею сохранившего детское выражение лица, спускаясь по нарумяненным щекам к полным грудям, проскальзывая мимо них, в слои шелковистой одежды, где он дотрагивался до «обнаженной» теплой и загорелой плоти.

Сколь многое значил Ветер для летних островов. Он — отец, чьё семя, занесенное неведомой волей с дождём, произрастало в теле болезненной земли, не способной удерживать и питать плоды боле сезона подряд. Как выражались крестьяне: «кормилец, чей гнев сулил засуху, а милость — благоденствие». Потому и праздновался каждую весну день весеннего благоденствия, когда жители сел и полей радовались урожаю, устраивали танцы и пляски, а правители Утренних Островов распахивали винные погреба и откупоривали бочки, приглашая на ночные застолья под открытым небом на поля близ русел рек. И, хотя, понимание Ветра и его религиозного содержания и разнилось от острова к острову, Ульф не преследовал какую бы то ни было религию, и на Острове Ветров считалось крайне непозволительным попирать чужую веру. В обмен на терпимость члены различных религиозных сект и жители, придерживающиеся своего понимания стихий, получали кров над головой и бесплатный отпрессованный рис. Некоторые добровольно «отлынивали» от работы, записываясь в ряды верующих, чтобы получать кормежку с жильем. «И, неужели, кто-то по своему выбору соглашается на подобное навсегда?» — удивлялись они как-то с подругами. Салиса не представляла, как можно жевать одну и ту же пищу изо дня в день. Ее бы рвало при одном только виде приевшейся массы, но, однажды, к ней приходил монах: «чего бы не подарила жизнь нищему — он все примет с благоговением», с сей речью он в умилении получал миску риса, и, завернувшись в поношенную ризу, удалялся под тень деревьев. Ей запомнилась его рослая фигура и узкий лоб, не сочетавшийся с блеском гения в глазах. Хотя имелось что-то мистическое в его образе. Перед приемом пищи монах воздал похвалу богам, после чего весь день просидел в медитации, а тень от дерева не сдвинулась с места.