Ветров. Начало

Глава 1

За окном темно, в коридорах тихо — дети спят. Разбираю сочинения, которые они писали на прошлой неделе. Тема — «Почему дети дерутся». Детский почерк, каракули, иногда смешные, иногда до слёз неправильные слова. Кто-то пишет про игрушки, кто-то про то, что обозвали, кто-то просто: «он первый начал». Где-то за стеной тикают часы, и в этой тишине кажется, что слышно даже, как нагревается нить в настольной лампе.

Дверь заскрипела. Я поднимаю голову.

На пороге стоит ребёнок. Лет трёх, не больше. В памперсе и босиком. Он смотрит на меня спокойно, деловито, подходит к столу, берёт мою бутылку с водой и так же молча выходит в коридор.

Я смотрю ему вслед. У нас в интернате дети с шести лет. Откуда здесь этот малыш?

Выхожу из-за стола — и замираю.

На полу, от двери до меня и обратно, тянутся кровавые следы. Маленькие. Детские. Они ещё не засохли — блестят в тусклом свете.

Сердце пропускает удар, и в следующую секунду я уже стою в коридоре. Как? Не помню. Ноги сами вынесли. Или просто реальность сделала шаг вперёд, перепрыгнув через несколько секунд.

Я смотрю вдоль коридора — там, в темноте, слабо светится входная дверь. Делаю шаг, другой и не понимаю, как оказался на улице.

Вокруг темно. Только узкая тропинка впереди, подсвеченная слабым светом, и на ней — те же следы. Кровавые, но теперь они будто светятся изнутри и манят за собой.

Где-то вдалеке звучит музыка. Она струится отовсюду, как запах гари — сначала не замечаешь, а потом он заполняет всё вокруг. Я делаю ещё несколько шагов, и музыка становится громче, тревожнее, басы падают откуда-то сверху, а высокая тягучая скрипка вплетается в них, заставляя воздух вибрировать.

Я иду по следам. Ветки акации тянутся ко мне, цепляются за рубашку, царапают руки, но боли нет — только нарастающая внутри тревога. Я раздвигаю их, продираюсь дальше.

Впереди показывается дом. Старый, заброшенный. Двери распахнуты настежь, окна открыты, и оттуда льётся тот самый тревожный свет.

Я захожу внутрь.

Слышу, как течёт вода. На кухне раковина полна до краёв, но вода не переливается — просто льётся и льётся, наполняя тишину своим монотонным звуком. На полу сидит тот самый мальчик. Весь в крови. Он сосредоточенно водит пальцем по дверце шкафчика, выводя круги, линии, какой-то свой узор. Будто рисует что-то важное.

Потом медленно поворачивается ко мне. В его глазах нет страха, только холодный, пустой вопрос.

— Это ты убил моих маму и папу?

Я хочу ответить — и не могу. Открываю рот, пытаясь выдавить хоть звук, но из груди вырывается только беззвучный хрип. Чувствую себя рыбой, выброшенной на берег, — так же беспомощно и судорожно ловлю ртом воздух.

Будильник.

Это просто сон. Который возвращается снова и снова, сколько я ни пытаюсь его забыть. Как старая пластинка, заезженная до дыр, — игла каждый раз натыкается на одну и ту же царапину, и мелодия обрывается на одной и той же ноте.

Мне часто снится Марк. Вернее, снится тот день, когда я нашёл его в крови с бутылкой моющего средства в руках. Во сне ему всегда три года — столько ему было, когда это случилось. Всегда просыпаюсь разбитым: майка мокрая, голова тяжёлая, в горле сухо.

Смотрю в потолок. Потихоньку возвращаюсь.

Одна мысль не отпускает: когда же это закончится? Наверное, когда найду того, кто это сделал. Пока не найду — будет сниться. Я это уже знаю.

На часах ровно семь. Выдыхаю, тянусь к тумбочке за водой — бутылка всегда там, по ночам часто хочется пить. Сломанная перегородка носа даёт о себе знать, ещё с детства, после той аварии на велосипеде. Нос выровняли, шрамов не видно, а перегородка так и осталась кривой. Всё никак не решусь на операцию: представляю эти длинные бинты в носу, каждый раз откладываю. Глупо, наверное, но столько лет уже с этим живу — привык.

Ладно, пора подниматься.

Сегодня ровно год, как не стало Быкова. Владимир Николаевич был мне как отец — тот, кто взял за руку и сказал: «Пойдешь к нам в особо тяжкие?». Значит, костюм. А костюм — это гладить рубашку. Долго, нудно, до скрипа в пальцах. Интересно, есть люди, которым это нравится? И почему до сих пор не придумали рубашки из немнущегося материала?

После такой ночи даже зарядка с турником, которая обычно приводит в чувство, не бодрит. Тело просит только одного — душа. Хочется смыть с себя этот сон, эту липкость, этот страх, который въелся в кожу.

Долго стою под прохладными струями. Вода возвращает силы, смывает невидимую кровь, но тяжесть остаётся. Главное — не думать. Отвлечься.

Телевизор по утрам обычно не смотрю, но сейчас включаю, чтобы заполнить тишину. Сплошная готовка и фитнес. Хорошо, есть детский канал — там всегда «Том и Джерри». Кот и мышь гоняются друг за другом, и в этом есть какая-то правильная простота.

Два бутерброда с чаем — всё, что могу заставить себя съесть. Даже вкуса не чувствую. Надеваю любимую темно-зелёную ветровку, выхожу на лестничную площадку.

Стоп. Надо проверить дверь. А, ладно. Там всё равно воровать нечего.

***

На улице глубоко вдыхаю. Осенний воздух прозрачный, свежий, пахнет листвой — пряно, чуть горьковато. Вроде бы помогает, но тяжесть внутри не уходит, просто отступает на задний план.

Машина вся в листьях. Чистить лень — всё равно на ходу слетят. Так и поеду.

Дорога до участка минут двадцать, если без пробок. И это время для моей любимой музыки. Только в машине можно слушать в полную силу, не боясь, что соседи постучат по батарее.

Еду по мосту. Из динамиков — голос Синатры, «Fly me to the moon». Не зная слов, кроме этой строчки, всё равно подпеваю, как умею. Окно приоткрыто, свежий воздух залетает в салон. Осенний Дон внизу — красота.

Красный светофор останавливает у выезда с моста. На соседней полосе — Опель Корса, из которой музыка гремит так, что стёкла дрожат. А я-то думал, что громко слушаю. Наивный.

За рулём Корсы девчонка лет пятнадцати. Яркий макияж, татуировки на руках. Жуёт розовую жвачку, смотрит на меня, посылает воздушный поцелуй и уезжает на жёлтый.

Я смотрю ей вслед и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Глупо, конечно. Мне двадцать семь, не семнадцать. А всё равно приятно. После всех этих снов, после утренней тяжести — простое человеческое тепло, пусть даже случайное.

Зелёный. Провожаю взглядом Корсу и трогаюсь.

***

Подъезжаю к большому серому зданию. Строгая архитектура, чувствуется — здесь сила закона. Выключаю музыку. Ростовский уголовный розыск — место, где даже стены, кажется, хранят чужие признания, а окна выходят на город, который никогда не спит спокойно. Сколько таких, как я, заходили сюда с надеждой найти правду, а выходили с тяжёлым сердцем? Здесь каждая минута может стоить чьей-то жизни, а каждая задержанная секунда — обернуться новой жертвой.

Поднимаюсь на седьмой этаж. Сегодня пятница — день отчётов. Одна кража, две пропажи подростков. Они нашлись, но в отчёте надо расписать обстоятельства. Я психолог-криминалист, но от бумаг никто не освобождал. По пятницам накрывает вал писанины, которую терпеть не могу.

В коридоре вижу Валерию. Она стоит у окна, смотрит на улицу, но когда я подхожу, поворачивается и улыбается.

— Привет! — сказал я. Валерия давно попросила общаться на «ты» — говорила, что так чувствует себя моложе. Я не спорил.

— Привет, — отвечает она спокойно. — Чайник только закипел. Да, Кость. Родин и Наумов выехали на дело, но там бытовуха — справятся сами. Отчёты на вас с Егором.

Она делает шаг ко мне и поправляет воротник моей рубашки, будто я школьник.

— Хорошо, сделаем.

— Увидимся в актовом зале. — Она ещё раз окидывает меня взглядом. — И чаще костюм надевай.

— Учту. Спасибо.

Я улыбнулся. Валерия умела замечать то, что другие пропускали. Вроде мелочь — воротник поправила, а сразу чувствуешь: ты не один. Она давно здесь работает, многое видела, но не очерствела. Редкое качество. Её напарник Наумов — полная противоположность: закрытый, немногословный, себе на уме. Но работают они слаженно, и это главное.

***

Утренний чай помог собраться, разогнал ночные кошмары, но сейчас организм просит кофе — крепкого, чёрного, чтобы развеять остатки мыслей и сосредоточиться на отчётах.

В кабинете душно, открываю окно. Включаю компьютер. Делаю глоток кофе, отставляю чашку и начинаю стучать по клавишам. Успеть бы до обеда.

Дверь открывается. Заходит Егор.

— Привет, — говорит тихо, не поднимая глаз.

— Привет, — отвечаю, поворачиваясь к нему.

Он останавливается у своего стола, смотрит куда-то в сторону, потом садится, откидывается на спинку стула и застывает, глядя в потолок.

— Как же тебе повезло, что ты не женат, — произносит он устало.

Я молчу. Если Егор заговорил сам, лучше не встревать.

— Что случилось? — спрашиваю осторожно.

Он трёт лоб ладонью, берёт со стола скрепку и начинает вертеть её в пальцах.

— Ох уж эти девчонки… — наконец выдыхает он. — То одно не так, то другое.

— Дочка? — уточняю я. — Не спит?

— Да нет, с дочкой как раз порядок. — Он качает головой и усмехается, но без веселья. — С женой поругались. Из-за ерунды, а настроение на весь день испортила.

Я киваю. Егор не из тех, кто жалуется просто так. Если уж заговорил — значит, припекло по-настоящему.

— Бывает, — говорю. — Перемелется.

— Наверное, — отвечает он негромко и смотрит в окно.

Я слушаю и думаю: а у меня так будет когда-нибудь? Или работа не оставит места?

Решаю сменить тему. Лезть в чужую семью — последнее дело.

— Родин с Наумовым на выезде, — говорю. — Там бытовуха. Но с нас отчёты.

— Хорошо, — Егор будто выдыхает с облегчением, радуясь, что можно переключиться. Смотрит на часы, поправляет рубашку и выходит.

Я возвращаюсь к клавиатуре. Минут через пять дверь открывается снова — Егор заходит, кладёт на мой стол сникерс, а сам садится за свой, разворачивая точно такой же.

— Спасибо за прошлые отчёты, — говорит негромко.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Не надо было.

— Да ладно, — отмахивается он. — Ты пока начинай, я сейчас догоню. Тем более мне сегодня пораньше надо — дочку в поликлинику вести.

***

До обеда мы провозились с отчётами. К двум часам закончили, отнесли бумаги Александру Львовичу на проверку. Я иду в актовый зал.

Свободных мест почти нет. Люди пришли сами — те, кто помнит. Год прошёл.

Елена Владимировна всё подготовила: проектор, свет, тихая музыка, чёрно-белый портрет на подставке. В зале полумрак, мягко горит экран. Трогательно. Быков вырастил хорошую дочь. Хорошо, что у моего начальника такая жена.

Минута молчания. Тишина звенит.

Первым на сцену поднимается Воронцов. Роман Павлович, начальник уголовного розыска. Он выходит к микрофону, поправляет его и несколько секунд просто смотрит в зал.

— Всем здравствуйте, — говорит он негромко. — Владимир Николаевич был человеком с большой буквы. Всю жизнь отдавал работе и семье. Сражаясь со злом, делал работу Бога — он сам так говорил. Сталкивался с разным, но оставался порядочным. Мы все помним, каких результатов он добился. Он был одним из лучших не только в Ростове, но и в России. Я горжусь, что он был моим другом. Таким другом.

Воронцов ставит корзину цветов у фотографии и отходит в сторону.

На экране идут слайды. Елена Владимировна комментирует тихо, с теплотой. Вот Быков на работе, вот с коллективом, вот с ней, ещё маленькой. Последний кадр — он улыбается. Открыто, по-доброму. таким мы его и запомнили.

Аплодисменты. Родин поднимается на сцену, одёргивает пиджак и берёт микрофон.

— Спасибо за слова, Роман Павлович, — начинает он. — И спасибо всем, кто пришёл. Кто помнит. Владимир Николаевич был для меня не просто начальником и тестем. Он был другом. Я шёл к нему за советом, за поддержкой. Мы вместе столько дел распутали. Он спас много семей. Светлая память.

Елена Владимировна берёт слово. Стоит прямо, смотрит в зал, но видно, как ей тяжело.

— Мой отец однажды сказал: «Можешь спасти одного человека — можешь спасти весь мир». Я запомнила это навсегда. Он учил меня быть сильной. — Голос дрожит, но она держится. — Отец боролся с болезнью до последнего и никогда не жаловался. Он научил меня не сдаваться. Папа, я очень скучаю. Ты всегда рядом. Спасибо всем, кто помнит.

Она замолкает, и в этом молчании столько всего. Родин обнимает её за плечи. Люди подходят с цветами, оставляют у портрета. Быков это заслужил.

В такие минуты тяжело. Очень.

Люди потихоньку расходятся. Елена Владимировна остаётся одна в проходе, смотрит на экран. Хочу подойти — и не решаюсь. Не сейчас. Родин рядом, Валерия, Наумов. У каждого свои слова, свои годы.

Но обязательно подойду. В другой раз.

По дороге домой заехал перекусить. В очереди три машины — беру бургер, картошку, колу. На сегодня хватит.

Через пятнадцать минут я у дома. Общага наша, служебная, с вахтой на входе.

— Костя! — слышу голос вахтёрши.

Она выглядывает из своего окошка и машет рукой.

— Зайди, пожалуйста, — говорит она тише, чем обычно. — Расскажи, как всё прошло. Я хотела прийти, да не смогла подмениться. — Она качает головой, отводит взгляд в сторону. — Так расстроилась. Мы же вместе работали. Дружили.

— Я не знал, — тихо говорю. — Всё хорошо было. Сдержанно, но душевно. Много людей пришло. Вспоминали, фото смотрели. Воронцов сказал несколько слов.

Она кивает, проводит рукой по косяку, будто пыль вытирает.

— Они же с ним друзья были. Настоящие.

Молчит секунду, потом будто встряхивает себя.

— Ладно, беги. Устал небось.

— Да, пойду, есть немного, — улыбаюсь я.

— Иди-иди, — машет она рукой. — Отдыхай.

Поднимаюсь к себе. Вспоминаю, как Быков в первый раз привёл меня в отдел. Как сказал: «Пойдешь к нам?». И я пошёл. Как мы сидели допоздна, разбирали дела, и он учил меня видеть не факты, а людей. Как хлопал по плечу, когда я ошибался, и не хвалил, когда получалось — просто говорил: «Так и надо».

Как быстро пролетел год. Иногда представляю, как он заходит, садится напротив, ставит передо мной чашку — от его кофе по всему кабинету разносится запах крепкой арабики — и говорит: «Ну что, Ветров, показывай свой профиль. Интересно, что у тебя получилось».

***

Дома первым делом кормлю рыбок. Гуппи набрасываются на корм, сомики плавают снизу — ждут, пока упадёт. Смотрю на них и понемногу отхожу от такого эмоционального дня.

Радовало, что впереди выходные. От этого становилось так хорошо и спокойно. Захотелось маминого борща. «Может, домой съездить?» — мелькнула мысль. Ладно, завтра посмотрим. План действий на вечер предельно прост, и это приятно.

Футбол уже начался — Боруссия играет. Сажусь с пакетом еды, включаю звук. Свисток, гул трибун, комментатор тараторит что-то знакомое. Хорошо. Тишина в квартире, уютный полумрак, свой диван, вкусная еда. То, что надо.

В перерыве решаю посмотреть результаты других матчей и беру телефон. Вижу сообщение от Марка.

«Мне снова подарили солдатика. Круто».

«Круто», — пишет он. И я почти слышу его голос — тот самый, когда он пытается быть взрослым, но в интонации проскальзывает что-то детское, растерянное. Будто он сам не верит, что это просто так.

Я смотрю на экран и не отвечаю сразу. Смотрю на эти пять слов и чувствую, как внутри что-то сжимается, отзывается глухой тревогой.

Солдатик…

Не первый подарок. И не второй.

Кто-то анонимно, без записок, без намёков — просто передаёт игрушки Марку. Кто-то, кто знает, где он находится. Кто-то, кто за ним наблюдает.

Марк не спрашивает, откуда они берутся.

Боится ли?.. И вообще — его это хоть как-то волнует?

Может, он уже привык: в его жизни всё происходит само собой — и хорошее, и страшное.

А может, просто не хочет меня пугать.

Я знаю его: он вообще часто молчит о том, что его тревожит.

— Это здорово, — пишу я. — Покажешь потом.

Большой палец застывает на экране — будто ждёт, что он напишет ещё что-то.

Но нет. Тишина.

Утренний сон. А теперь это сообщение. Совпадение? Не знаю. Но в груди что-то ёкнуло, коротко и глухо, как удар.

А теперь кто-то присылает ему подарки. Солдатики… Словно знает, что он любит.

Что, если это не случайность? Что, если тот, кто их присылает, как-то связан с тем, что случилось?

Я смотрю на тёмный экран телефона, на своё отражение, и думаю: а что, если это он? Тот, кто убил его родителей? Зачем ему дарить игрушки? Накручиваю себя?

Всё это надо проверить…

Откладываю телефон в сторону. Второй тайм начинается, но мысли уже не о футболе.

Час ночи. Пора спать. Но без молока не усну — изжога замучила. Надо переходить на правильное питание. Когда-нибудь.

Ложусь, смотрю в потолок. Белая краска, чуть желтоватая от времени, трещинка, которую я знаю наизусть. За окном шуршат редко проезжающие машины.

Завтра будет новый день.

Не заметил, как уснул.

Телефонный звонок бьёт по ушам. На часах 6:30. Родин.

— Костя, привет. Одевайся потеплее — у нас лес. Я внизу. И рубашку надень, там может быть пресса.

Голос серьёзный. Сразу понял — не просто так.

Глава 2

Вода из крана ледяная, обжигает ладони. Стою, смотрю, как стекают капли, и чувствую, как возвращается бодрость. Умываюсь быстро, будто это утреннее омовение помогает собраться. За окном ещё темно, только фонарь рисует на асфальте мокрый светлый круг. Октябрь. Куртку с капюшоном, ключи, документы — и за дверь.

Десять лестничных пролётов. По двенадцать ступенек. Я считаю их, потому что это успокаивает. Сто двадцать шагов — и ты уже не просто Костя Ветров, который полгода назад разбирал детские сочинения и пил чай в школьной столовой. Ты опер, который едет на вызов.

***

На улице холодно. Воздух такой, что при вдохе щиплет. Я застегиваю куртку и сразу вижу машину.

Серая, служебная, стоит напротив подъезда. Двигатель не заглушен — Александр Львович знал, что долго ждать не придется.

Я открыл дверцу и сел внутрь. Тепло ударило в лицо, смешалось с запахом бензина и рабочей машины.

— Я так понимаю, дело серьезное? — спросил я, пристегиваясь.

— Да, — сказал он и тронулся с места. — Тело девушки. Лет двадцать — двадцать пять. Наумов и Белова уже там.

Я задумался. Двадцать — двадцать пять лет. Еще жить и жить. Я представил ее — просто так, в голове. Темные волосы, наверное. Или светлые. Какая разница. Главное — молодая совсем.

— Что-то еще известно?

— Знаю только, что привязана к дереву.

— К дереву? — я повернулся к нему. — Как нашли?

— Сказали, охотник.

Эти два слова повисли в воздухе. Ночь. Лес. Охотник. Я представил эту картинку — темнота, деревья, и она, привязанная. Не знаю почему, но мурашки побежали по спине.

— Ночью нашел охотник, — повторил я вслух. — Странно. Очень странно.

— Согласен, — Родин притормозил на светофоре, хотя машин все равно не было. — Я за тобой заехал, потому что место глухое. На окраине. Сам бы ты не нашел — ориентиров нет, если лес не знаешь.

Он кивнул назад:

— Там два термоса. Оранжевый твой, четыре сахара. И бутерброды бери. Ты же с утра ничего не ел.

Я обернулся. На заднем сиденье стоял пакет, из него торчал термос. И фольга — с бутербродами.

— Чай выпью, — сказал я. — А бутерброды пусть вам останутся. Спасибо.

— Не стесняйся, — Родин на секунду повернулся ко мне. Я увидел в его глазах что-то теплое, почти отеческое. — Лена на двоих приготовила. Горячие, с красной рыбой. Ты мне нужен бодрячком. Так что не обсуждается. Это приказ. Иначе ведь не согласишься?

Я улыбнулся. Родин всегда так — забота у него под видом приказа. Потянулся назад, взял пакет, начал разворачивать фольгу. Салон сразу наполнился запахом — горячая рыба, масло, свежий хлеб.

Я откусил кусок и понял, что дико голоден.

«Хорошие они», — подумал я про Родиных.

Дальше наступила тишина. За окном проносились дома, потом частный сектор, потом пустыри. Город просыпался медленно. Где-то люди пили кофе, собирались на работу, целовали детей перед школой.

А я смотрел в окно и представлял лес, девушку, привязанную к дереву. Картина будоражила. Ещё нет никакой информации, а уже столько загадок: ночь, лес, охотник. И предстоит разгадать их как можно быстрее. Да, день обещает быть «интересным».

— Чего молчишь? — спросил Львович.

— Думаю о том, что нас сегодня ждёт. Мне уже интересно.

— А что же тут интересного?

— Я давно уже жду серьёзных дел, как бы парадоксально это ни звучало.

— Как же ты похож на Быкова, — Родин покачал головой. — Он так же говорил. Всё вам интересно. Тут беда, а им интересно. Странные вы.

— Что в лесу ночью мог делать охотник? — вслух подумал я.

— Мне нравится, что тебя всё интересует. Но я там ещё не был. Приедем — узнаем.

— Вы правы, — согласился я и решил сменить тему. — Знаете, Александр Львович, вчера не решился к вашей жене подойти. Очень хотелось сказать ей несколько слов поддержки.

Родин помолчал. Я заметил, как он чуть крепче сжал руль. Потом ответил, не отрывая взгляда от дороги:

— Почему же не подошёл?

— Показалось, что не время. Да и столько людей было рядом. Наверное, каждый хотел ей что-то сказать.

— Может, и правильно. Она вчера весь вечер была сама не своя. Тяжело ей всё это.

Мы снова замолчали. И это молчание было тяжелым, но правильным. Мы оба знали, о ком речь. Мы оба помнили.

***

За городом свернули с трассы. Грунтовка была разбитой, машину трясло. Родин матерился сквозь зубы, объезжая ямы. С обеих сторон нас обступил лес. Высокие сосны, ели. Ветер раскачивал верхушки, и казалось, что лес живёт своей жизнью. Чужой, тёмной, не нашей.

— Тут мне помогай, — сказал Родин, вглядываясь вперёд. — Едем двести метров по главной, должны увидеть сломанную большую ель. За ней направо. Потом подъём и, придерживаясь правее, ещё метров пятьдесят. Наумов так объяснил.

— Я так понимаю, дорогу сюда не каждый знает, — сказал я, глядя на следы шин.

— Это точно. Хотя следов много. Может, местные ездят через лес. Дорога широкая. А может, просто лесовозы наследили.

— Смотрите, — я показал вперёд. — Там огни.

Родин прищурился:

— Приехали.

Лес расступился, и мы выехали на поляну. Я увидел машины — скорая, несколько гражданских, три полицейских. Мигалки. Синие и красные вспышки резали глаза, отражались от стволов деревьев, создавали какой-то нереальный свет. Будто мы попали не в лес, а на съёмочную площадку.

Родин припарковался возле скорой. Я вышел из машины и сразу почувствовал запах — лес, прелая листва, влажная кора. И ещё что-то. Что-то неуловимое, отчего внутри похолодело.

Небо на востоке уже начинало светлеть, но в лесу было темно. Только мигалки давали свет — то синий, то красный.

Я присмотрелся. Белый автобус — наш, криминалисты. Серый видел впервые. Там люди что-то раскладывали, готовили оборудование. Баллисты, наверное.

Я вообще не из тех, кто лезет в чужие дела, но Быков учил: «Замечай всё. Даже то, что кажется мелочью. Из мелочей складывается картина». Я старался.

Часть леса была огорожена жёлтой лентой. Дальше, метрах в пятидесяти, виднелось дерево. Я не видел жертву, но знал — она там. И мой мозг уже рисовал картинки. Одна страшнее другой. Я гнал их, но они возвращались.

Место преступления окружили белой лентой. Там работали Наумов и Белова. Рядом стояла большая белая палатка криминалистов. Люди в масках, бахилах и защитных костюмах двигались медленно, осторожно. Будто боялись разбудить кого-то.

Будто я попал в лабораторию.

Недавно я был психологом в школе-интернате. Спокойная работа, дети, родительские собрания, отчёты. А сейчас я стою здесь, в лесу, и жду, когда можно будет подойти к телу убитой девушки.

Жизнь — странная штука.

— Костя! — голос Родина выдернул из мыслей. Он кивнул в сторону леса.

Я пошёл за ним. Ноги слегка подкашивались, но я старался не показывать этого. Мы прошли за ленту, направились к палатке. Вокруг кипела работа — один фотографировал, другой ползал по земле в поисках следов, третий обрабатывал стволы деревьев кисточкой.

Наумов заметил нас и пошёл навстречу. Лицо у него было уставшее, глаза красные. Он остановился в паре метров, стянул перчатки.

— Привет, ребята. Пока подходить нельзя, мы ещё не закончили.

— Жень, в двух словах, — попросил Родин.

Наумов вздохнул, собираясь с мыслями:

— Молодая девушка. Привязана к дереву.

— Документы? — перебил Родин.

— Нет. Ничего при себе не было. Она в одной кофте. На голове парик.

Родин нахмурился, но промолчал.

— Нашли несколько следов обуви, — продолжил Наумов. — Не охотника. Чёткие, не смазанные. Убийца уходил спокойно, не торопился. Кинологи пошли по следу, знаем направление. Но у дороги, по ту сторону леса, следы обрываются. Похоже, была машина. Но точно сказать не можем — в пять утра проезжали лесовозы. Дорога разбитая, на легковой не проехать.