– А нам воздаст по нашим делам. Наступит день, и каждый будет отвечать за содеянное.
– Когда это случится?
– Никто не знает. Может, уже сегодня.
И с тех пор иногда я невольно задавался вопросом: «А может, уже сегодня?», – и от мысли этой мне становилось жутко.
Годы шли. Я становился старше. Когда мне исполнилось четырнадцать, я начал подрабатывать после школы в бильярдной. Составлял шары в треугольник, подносил посетителям выпивку, а если вечерок выдавался удачный, играл с Егором Анохиным на свободных столах.
Той зимой, глядя, как хмельные мужчины спускают деньги на женщин и пойло, растекаясь пьяной толпой в надежде хоть ненадолго забыть о том, как жалки их жизни, я и Анохин решили, что ни за что не закончим свои дни, как они. А летом мы познакомились с одним беспризорным парнем – Антоном Гофтом. Черноволосым, растрепанным, ходившим все время с улыбкой. Он носил льняные штаны, что были ему велики, и стоптанные кеды. Осенью 2005-го, в день своего четырнадцатилетия, Гофт убежал из дома, не вынеся криков и побоев вечно пьяной матери. Сперва жил на улице, а спустя три месяца решил уехать в Москву, где познакомился с эквилибристом, который гастролировал с цирком. Он помог Антону устроиться уличным зазывалой, и весь следующий год Гофт разъезжал по стране вместе с артистами, но после того, как гимнастка обвинила его в краже денег, его вышвырнули из труппы, оставив где-то в окрестностях Петербурга. Домой Гофт вернулся лишь летом 2007-го, чтобы проверить, не умерла ли его мать от цирроза. Тогда он и познакомился с Артуром Мизуровым, еще одним моим другом детства, который и свел нас вместе.
К матери Гофт так и не вернулся, и по-прежнему жил на улице. Все, что ему было нужно, Гофт воровал, из-за чего его вскоре объявили в розыск. Но Антон был слишком свободолюбив, чтобы прятаться, а может, слишком глуп, чтобы понять, что беспечность может его погубить. Он все так же беззаботно разгуливал по городку и по непонятным причинам, так и не был пойман полицией. Лишь однажды им удалось задержать его, но уже спустя десять минут Гофт сбежал от них, выпрыгнув из полицейской машины прямо на ходу.
Помню однажды я спросил его:
– Тебе не страшно? – Гофт не сразу понял, что я имею в виду. – Ты не боишься, что тебя поймают?
– Немного страшно. Подумываю сбежать отсюда на хрен, – он стоял, уперевшись лбом в витрину спортивного магазина, за которым стоял новенький велосипед, о котором он так мечтал.
– И куда ты поедешь? – я обернулся по сторонам. Мне было тревожно гулять с ним прямо в центре городка. Я боялся, что мы нарвемся на патруль и тогда у всех нас будут большие проблемы.
– Не знаю. Да и не важно это. Если бы ты только знал, как далеко может увезти тебя эта дорога! Хренова М–2, которую ты видишь каждый день. Если бы ты только видел… Ты бы бросил все и убежал вместе со мной.
– Зачем мне это?
– Да затем, что мир огромен, а ты прикован к этому захолустью и даже не знаешь об этом.
* Федеральная автомобильная дорога М-2 «Крым»
Он тут же умолк, взъерошив сальные волосы.
Весной 2008-го Гофт пропал. Одни говорили, что он вернулся в Москву, другие уверяли, что он попал в колонию, а через два года до меня и вовсе дошли слухи, что он насмерть замерз где-то неподалеку от Воронежа. Но с тех пор я смотрел на М–2 и думал о местах, в которые она могла меня увезти.
О детстве мне рассказать больше нечего. Обычная жизнь на окраине. Как и большинство детей моего поколения, я рос абсолютно бесконтрольно. Не могу припомнить, чтобы кому-то было до нас дело. Наши родители были слишком заняты на работе. Мы не понимали к чему нам стремиться и что ждет нас всех в будущем. Государству тоже было не до нас.
Мы были слишком юны, чтобы впитать в себя советские идеалы. А когда власть наконец-то попытались сформировать идеологию новой России, мы были слишком взрослыми, чтобы ее воспринять. Мое поколение всегда было замкнуто само в себе. Обществу было по большому счету плевать на нас, и мы отвечали ему взаимностью, существуя словно в параллельной реальности, в роли пассивных наблюдателей. Было среди нас и активное меньшинство, но они не имели должного влияния. Мы просто хотели сытно кушать и красиво одеваться и не имели общности даже сами в себе. Мы просто хотели, чтобы нас оставили в покое, и такой расклад устраивал всех.
Нулевые были сытым временем без особых проблем, когда все были озабочены лишь личным обогащением и надеялись, что мы вырастим и воспитаемся сами по себе. Тогда никто и подумать не мог, что именно этому «неудачному» поколению из 90-х придется отстаивать суверенитет своих стран с оружием в руках и что именно на них придется опереться государству в трудную минуту. Уверен, тем кто стоял у власти в те годы, еще ни раз придется пожалеть о том, что они не учили нас понятиям «честь», «родина» и «долг». Ну или на худой конец не объяснили нам кто есть свои, а кто чужие.
Может показаться, что это была сугубо российская проблема, но, уверяю вас, подобная картина встречалась на всем постсоветском пространстве и по итогу, я знаю немало людей, рожденных в России, кто отправился воевать за Украину или занял ее сторону. Знаю не меньше и тех, кто, родившись на Украине, отдал свою жизнь за интересы России. Но больше всего я знаю тех, кому было глубоко наплевать, и они отказались принимать во всем этом хоть какое-то участие. Для нашей страны мы были нежеланными детьми, которые напоминали ей о временах упадка, и нас всегда старались задвинуть куда-нибудь на задний план. Нас это устраивало, ведь находясь вне поля зрения зорких глаз, мы могли заниматься всем, что нам вздумается.
Могу лишь сказать, что к окончанию школы я мечтал поскорее покинуть свой городок. На самом-то деле он был не так уж и плох. Тихое спокойное место. Но мне всегда было в нем тесно. Я мечтал увидеть тот дивный мир, что мелькал на экране телевизора и описывался на страницах книг, которые я читал. Я был взращен на американской поп-культуре, которая учила нас любить далекий и прекрасный мир где-то за горизонтом. Я никогда не понимал этого достаточно отчетливо, как сейчас, но где-то внутри меня жила мысль, что там, где я сейчас плохо, и нужно срочно уехать туда, где лучше. В 2011-м, при первой же возможности, я уехал жить в Белгород.
Сейчас, наверное, каждый житель страны сможет показать наш город на карте. Тогда же, половина и вовсе о нас не слышала, а другая думала, что мы находимся где-то в Харьковской области. Признаться честно, я безумно люблю тот Белгород из довоенного прошлого. Тихий. Размеренный. Населенный зажиточными приезжими с севера. Наверное, каждый может сказать так о своем городе, но место это было как будто особенное. Небольшой уголок спокойствия. Возможно сейчас в это трудно поверить, но тогда в Белгород стримилось очень много людей. Те, кому претили шумные мегаполисы и их суета. Те, кто просто хотел комфорта и размеренности.
С этим городом были связанны многие мои надежды. Жителям большим городов это покажется странным, но я родился в городке с населением в десять тысяч человек, и Белгород казался мне сияющим градом на холме. И хотите верьте хотите нет, но тогда он и впрямь был таким.
Глава 2
Тогда мне только исполнилось восемнадцать. Говорят, в этом возрасте каждый думает, что впереди его ждет великое будущее, но лично я в эту чушь никогда не верил. Там, где я вырос, мечты не сбывались, и я просто решил для себя однажды, что должен верить, что все еще образуется, и дорожил этой мыслью, как последней надеждой, которую человек хранит на смертном одре.
После переезда я устроился охранником на строительном складе. Платили мне мало – денег едва хватало, чтобы заплатить за аренду крохотной квартирки на окраине города, но я был доволен, поскольку избавился от необходимости делить с кем-то спальню. Вечера я проводил за книгами или шел выпить с Егором Анохиным. После школы он уехал вместе со мной и поступил на факультет журналистики, где познакомился со Свиренко и остальными и все чаще проводил время с ними. Я же оставался один. Прогуливался по городу или просто просиживал вечера дома. Однако образ жизни, лишенный того, что помогло бы мне чувствовать себя хоть немного живым, вскоре наскучил мне, и я вдруг понял, что, даже уехав из городка, я все еще был прикован к нему. Я был ребенком бедности и все так же, не видел в жизни никаких перспектив, являясь лишь оболочкой, лишенной стремлений. Мысль эта тяготила меня, заставляя все больше замыкаться в себе. Я стал реже выходить из дома. Мне казалось, что я лишний среди всех этих людей, идущих куда-то с важным видом. Я не мог представить себя в роли единицы этого общества.
И когда я уже собирался вернуться домой, признав свое поражение, мне позвонил Егор Анохин, от которого не было вестей уже несколько недель. Я снял трубку и услышал его бойкий голос:
– Черт возьми, куда ты пропал?
– Я был дома, – ответил я нерешительно.
– Даже не сомневался в этом, – сказал он ехидно. – Приходи сегодня вечером в бар напротив университета. Познакомлю тебя кое с кем. Тебе понравится.
– Знаешь, я…
Но Анохин уже бросил трубку.
Тем же вечером, примерно в половине шестого, я спустился в тот самый бар, где мне предстояло провести еще немало ночей, и сел за столик к компании, чьи крики я услышал, стоило мне только открыть дверь. Незнакомцы встретили меня радушно. Усадили, налили выпить и просто втянули меня в разговор, даже не спросив, кто я такой. Никто из них не осторожничал, не подозревал во мне худших намерений и не боялся оставить меня наедине со своими вещами, что, в свою очередь, заставило насторожиться меня, и мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к ним.
Незнакомцы тем временем вели беседы, суть которых мне было трудно понять, потому как говорили они о людях, имена которых я слышал впервые. Они просто наслаждались обществом друг друга. Все они. Ситников Дима – угрюмый молчун, что приехал с дальнего севера, чтобы стать известным журналистом. Он каким-то неестественным образом чуял все, что творилось в городе, и будто бы знал обо всем заранее. Бабак Артем – покоритель глубин подсознания. Таинственный юноша, что приехал из Харькова и думал только о том, как приблизиться к пониманию истины. Анна Мирош из Казахстана – она всегда была там, где шумно и весело, и знала, казалось, обо всем на свете. Александр Свиренко – местный чудак без гроша в кармане, что ходил, крича во все горло, по улицам в красном шерстяном кардигане и легких кедах на теплый носок, а под утро, когда бар уже пустел, читал всем свои стихи, такие же безумные и притягательные, как и он сам. И Егор Анохин, которого я знал всю жизнь, но теперь видел совершенно иным, спокойным и раскрепощённым.
А я был рослым, чуть странным парнишкой, который вдруг захотел стать частью этого мира. Внимал каждому их слову и, наверное, относился ко всему происходящему слишком серьезно. Я смотрел на них взглядом воришки и ждал, когда же, наконец, ухвачу свое. Но самое главное, я впервые в жизни чувствовал, что нахожусь на своем месте, что у моего появления была веская причина. Несмотря на то, что любой, кто смотрел на нас со стороны, с каждой минутой все больше убеждался в том, что перед ним сидят люди совершенно невменяемые, я впервые чувствовал себя нормальным. С тех пор, как только у меня выдавался свободный час, я тут же мчался к своим новым знакомым.
Я был очарован ими. Невероятные, голодные до жизни безумцы, готовые ввязаться во что угодно. Они нравились мне – яркие, начитанные и умные, словно черти. Каждый из них уже многое видел и многое мог рассказать. Для них не существовало богатых и бедных. Им было безразлично, кто ты и откуда пришел. Они создавали свой собственный мир вдали от всяких условий, где была лишь одна ценность – свобода. Свобода для всех и каждого. Они жаждали счастья. Их разум стремился в будущее, а в настоящем и прошлом их просто не было. Конечно, все они имели свои недостатки, но я не хотел замечать этого. Я хотел видеть их святыми, потому что в бесконечном бардаке, который творился вокруг, мне хотелось верить, что в этом мире осталось хоть что-то святое, пусть даже это будет кучка подвыпивших и бедно одетых юнцов. Конечно, все это было сущей глупостью. Ну и что с того? Это помогало мне жить. Помогало верить, что шаблон из бесконечных повторов смены поколений, которые уходят, совершая все те же ошибки, рухнет, и мы наконец освободимся от всего, что нас обязывали принять как часть нашей сущности и нести за собой обременяющим грузом менталитета и традиций. Тогда я еще не понимал, что все это были просто красивые слова. На деле же все мы были зациклены лишь на себе и на иллюзии своей уникальности.
С тех пор, как я познакомился с этими людьми, моя жизнь мчалась в темпе полоумной гонки. Я много занимался самообразованием и был готов ко всему. Как и все, бежал, сиял и жадно глотал пьянящие дни. Каждую ночь мы срывались в поход по всем городским закоулкам и несли совершенный вздор. В основном, о литературе, поскольку друзья мои считали себя ее частью. Начиналось это с фразочек вроде – «Никто не овладел малой прозой так, как это сделал Чехов», – кто-нибудь подхватывал: «А как же О. Генри?», – и тут начиналось! – «О. Генри мастерски раскрывал человеческую сущность», – «Сущность – дело Достоевского», – «Да о чем вы все? Они уже давно потеряли актуальность. Взять того же Хантера Томпсона…», – и так до тех пор, пока диспут не сползал до балагана. А после, далеко за полночь, мы мчались туда, где могли переждать эту ночь, чтобы завтра снова пуститься в кутерьму безумия. И меня совершенно ничего не заботило, я просто был собой. Я был беспредельно счастлив.
Нам казалось, что совсем уже скоро мы принесем эти идеи в мир. Что взрослые просто ничего не понимают. К тому же в те годы, был рассвет протестного движения. Протестовали все и по любому поводу. Мы верили во все эти россказни, про народную волю и думали, что, прочитав пару заумных книжек заставим власть имущих считаться с нами, но на самом же деле, мы не для кого не представляли угрозы. Мы были слишком неорганизованные и хаотичные, и просто хотели, чтобы все было как в кино. Легко и без пота и крови. И, наверное, в плане этих заблуждений мне повезло куда больше, чем моим тогдашним друзьям. В отличии от них, мне довольно рано пришлось узнать, что реальный мир – суровое и жестокое место. А они жили в стерильных условиях, с убеждением, что, если верить в мечту, она обязательно сбудется. Эта вера не раз аукнулась им в будущем, а за свою наивность многим из них пришлось заплатить сполна.
Глава 3
Лето 2012-го стало одним из переломных моментов, но тогда мы еще не понимали этого. Протесты на Болотной площади еще были в самом разгаре, и казалось, что вот-вот всколыхнутся народные массы. Однако, как мы знаем, этого так и не случилось. Были лишь громкие возгласы, но на самом деле, никто не был готов идти до конца. Лично я, старался держаться от всех этих протестных движений подальше, но для многих моих друзей – это лето стало настоящим откровением.
Они вдруг поняли, что никто не собирается отдавать борозды правления просто так, и что, если они действительно хотят что-то изменить, им понадобится нечто большее, чем пара прогулок с плакатиками. Именно тогда во всей прогрессивно-либеральной среде начало зарождаться отчаяние, которые лишь усилилось с годами. Тогда же и началась политизация общества. Пока были видны лишь первые отголоски, на которые я тогда не обращал должно внимания. Мне было еще невдомек, что совсем скоро, по моим политическим взглядам будут судить о том, какой я человек, и уж поверьте, те кто привык называть себя либералами, были не менее нетерпимы к инакомыслию, чем режим, который они так ненавидели. Но все это вскрылось гораздо позже. Тогда же мы были преисполнены духом перемен, и мне казалось, что люди вокруг меня и впрямь готовы стремиться к своим идеалам, не смотря ни на какие преграды.
Тем летом Егор Анохин решили бросить учебу и ушел служить в армию. Я потерял работу охранника и устроился на работу в забегаловку на соседней улице, где целый день с восьми до восьми мыл посуду в маленькой кухне, где на кафельных стенах между плитками росла серая плесень, а когда возвращался домой, долго не мог откашляться и чувствовал едкий запах хлора.
Именно тогда, не без участия Александра Свиренко, с которым после отъезда Анохина я проводил почти все свободное время, я решился исполнить то, о чем грезил уже много лет – увидеть жизнь во всех ее проявлениях и узнать наконец-то, о чем Гофт так и не смог рассказать.
Это случилось одним дождливым июльским вечером, когда я и Свиренко решили зайти в кофейню, чтобы немного обсохнуть. Мы о чем-то оживленно спорили. Если честно, сути этого спора я уже и не помню. А потом Свиренко вдруг оживился:
– Знаешь, что нам стоит сделать как можно быстрее? Накопить денег и съездить на море. Уже два года не ездил.
– Да, наверное, было бы неплохо, – равнодушно ответил я.
– Неплохо? И это все? – Свиренко недовольно покачал головой. – Как можно быть таким равнодушным к морю? Это ведь сущее удовольствие – растянуться ночью на гальке, выпить вина, а потом раздеться догола и прыгнуть в теплую воду. Неплохо… Неплохо выпить прохладного пива, а дикий пляж на берегу моря – это… – он прервался на полуслове. – Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?
– Не знаю. Я никогда не был на море, – признался я стыдливо. Мои новые друзья были из более обеспеченных семей, чем мы с Анохиным, и порой они забывали о том, что для кого-то их повседневность – это несбыточная мечта.
– Ты вообще где-нибудь бывал? – спросил он как будто бы даже с презрением.