Коббл Хилл

Глава 2

Латынь стала новым любимым предметом Шай Кларк. Она начала изучать ее только в прошлом году и поначалу терпеть не могла этот предмет, но в последнее время с нетерпением ждала урока.

– Латынь – мертвый язык, – убеждала ее мать. – Тебе следует изучать китайский. Это язык будущего, нравится нам это или нет. Вот почему его предлагают все частные школы.

Но отец поддержал выбор Шай. Первый год ей было непросто. Иногда Шай чувствовала, что это очень странно – учить язык, на котором никто не говорит, и подумывала о том, чтобы переключиться на китайский. Теперь же Шай была рада, что не сделала этого: на втором году обучения латынь в школе Финни преподавал мистер Стреко. Да, у него были усы, в которых иногда оставалось немного засохшей пены от капучино, и да, он носил один и тот же светло-серый свитер с треугольным вырезом, на котором почти каждый день можно было обнаружить кусочки еды и кошачью шерсть. На его предплечьях были татуировки, которые Шай не могла разглядеть из-за росших там очень густых и темных волос. Но мистер Стреко страстно увлекался латынью – настолько страстно, что Шай тоже начала испытывать страсть к ней, хотя другие ученики, глядя на него на уроке, просто закатывали глаза.

Она возненавидела свою новую школу с самого начала. Шай была там такой же чужой, как мистер Стреко и его латынь. Они закатывали глаза при виде ее кроссовок (мама принесла с работы лишнюю пару от Gucci). При ее позорной попытке объясниться с официантом (Что, черт возьми, такое «цыпленок Баффало»?). И когда поняли, что она не умеет играть в баскетбол и волейбол, – тоже. Шай спрашивала, где можно выпить чашку чая, – они опять закатывали глаза. Теперь, год спустя, мистер Стреко все изменил. Она чувствовала себя словно редкая бабочка, выбравшаяся из кокона в его классе.

Сегодня латынь была как раз перед обедом. Они пытались перевести «Любовные элегии» Овидия – стихи о любви.

– Грех, грех, грех – у кого было про грех? – требовательно спросил мистер Стреко. Его карие глаза вспыхнули ярко-оранжевым блеском, а пушистые черные усы печально и в то же время сексуально опустились к уголкам рта.

Шай задумалась, сам ли он подстригает усы или еженедельно посещает барбера.

– Это отличная цитата, – сказал он. – Вспомните ее в День святого Валентина.

– Я не могу жить ни без тебя, ни с тобой[16], – перевела Шай. Ее долговязое хрупкое тело дрожало от усилий, которые требовались, чтобы сохранить безразличный взгляд и ровное звучание голоса.

– Да! – мистер Стреко улыбнулся ей, показав ровные перламутровые зубы. Его идеально загнутые черные ресницы чуть дрогнули. Стрела любви пронзила ее сердце, едва не сбив ее со стула. – На завтра переведите следующие четыре строчки. Старайтесь использовать сердце и разум, а не словари. Помните, что это поэзия, а ей больше свойственна логика эмоций, но не рассудка.

Ни один другой учитель не говорил ничего подобного. Никто этого не делал. Она могла слушать его часами, но урок закончился, и остальные школьники уже собирали свои вещи. Шай медленно складывала книги в рюкзак. Она собиралась проследить за мистером Стреко и посмотреть, чем он занимается в обеденный перерыв…если, конечно, она придумает, как сделать это незаметно. И еще она хотела убраться к черту из этого здания, чтобы не встретиться с мамой.

Встреча родителей с директором и учителями должна была состояться только через пятнадцать минут, но Шай уже слышала, как голос матери эхом разносится по коридору. И слова были знакомые – это же самое она вчера говорила отцу. Шай подслушала их вчера вечером, когда чистила зубы: «Чем, интересно знать, она занимается весь день? Другие девушки играют в командах или ходят на уроки танцев. Она же ничем не интересуется и ни с кем не общается. Я не знаю точно, что это значит, но разве в этом возрасте не ходят на тусовки? Она ест только хлеб и пьет только колу. Я целый день пыталась питаться так же, как она, и мне стало так плохо, что пришлось прилечь. Она такая худенькая. Я просто хочу, чтобы у нее были свои интересы».

Шай не то чтобы ненавидела свою мать. Она ненавидела, когда та вмешивалась, осуждала, присваивала себе ее жизнь. Как будто была настолько неуверена в себе, что оценки ее дочери, ее поведение, внешность, ее друзья – все это было в первую очередь способом показать, что Венди хорошая мать. Почему ее это так волновало? Подобное поведение невероятно раздражало.

Мистер Стреко прошел по коридору, а затем скрылся в кабинете латыни. Шай уже собиралась пересмотреть свои планы, когда он снова появился в зеленом жилете и круглых зеркальных солнцезащитных очках. Учитель собирался уходить.

Шай шла за ним по Корт-стрит, с легкостью оставаясь незамеченной. Мистер Стреко остановился у входа в кофейню Starbucks, но там была очередь. Притормозил у пиццерии, где также была очередь, но потом посмотрел на часы и вновь зашагал по улице. Он дошел до Атлантик-авеню и остановился у светофора, дожидаясь зеленого. Школьникам разрешалось выходить в обеденное время, но Шай никогда не заходила так далеко. Обычно она выпивала свою колу в одиночестве на ступеньках недалеко от школы. Мистер Стреко шел в направлении Коббл-Хилл, в ту сторону, где жили Шай и ее родители.

Сразу за магазином Trader Joe’s мистер Стреко повернул, открыл дверь и зашел внутрь. Это был Chipotle – мексиканский ресторан быстрого питания. Шай никогда не была там. Может, стоит войти и рискнуть пообщаться с ним с глазу на глаз? Будет ли он обращаться к ней на латыни, как иногда делал в классе? «Salve[17], Шай Кларк».

А о чем они будут говорить? О поэзии? О логике эмоций?

Шай не смогла зайти внутрь. Вместо этого она забежала в магазин Trader Joe’s, чтобы купить половинку багета и банку колы, или что там продавалось вместо этого.

В огромном магазине было многолюдно: очередь оказалась даже длиннее, чем в Starbucks. Шай достала телефон, чтобы проверить время. Как раз сейчас ее мать разговаривает с учителями. После обеда у Шай должны быть история Америки, алгебра и физика – все самые нелюбимые предметы. И учителя наверняка не оставят ее в покое на задней парте, особенно теперь, когда ее мать рассказала им, насколько дочь умна и как растрачивает свой потенциал. Нет, с занятиями на сегодня покончено, решила она. В любом случае Шай уже почти дома. Она положила багет на место и выбежала на улицу.

– Salve, Шай Кларк, – поприветствовал ее мистер Стреко, сжимая в руке пакет с едой из Chipotle, – вышла пообедать?

– Гм, – Шай подняла руку в знак приветствия. – Salve, мистер Стреко. – «Покажи мне свои татуировки. Забери меня отсюда. Я не могу жить ни с тобой, ни без тебя».

Он слегка улыбнулся в ответ. За пределами школы он внезапно показался ей очень молодым и модным. Возможно, он играл на гитаре, занимался серфингом и ел в этих уличных поп-ап ресторанах[18], расположенных рядом с каналом Гованус[19], с нелепыми названиями вроде «Хрюшкина Вечеринка» или «Коровий Городок». У него наверняка была подружка – красивая двадцатитрехлетняя девушка с идеальным телом и потрясающими волосами, пирсингом во всех нужных местах, а татуировок у нее было еще больше, чем у мистера Стреко.

– Хочешь, вернемся в школу вместе? – предложил он.

Шай покачала головой:

– Вообще-то я иду домой. Я… гм… не очень хорошо себя чувствую.

Уголки выразительных губ мистера Стреко сочувственно опустились, черные усы сексуально поблескивали на ярком солнце. Он похлопал ее по плечу, и Шай вздрогнула. Учитель никогда раньше не прикасался к ней. Неужели ее лицо покраснело? Заметил ли он, как она нервничает и какой жалкой ощущает себя?

– Досадно. Ну, отдохни немного и скорее поправляйся, хорошо? – Он приподнял коричневый бумажный пакет из Chipotle, который держал в руке: – Думаешь, это невежливо – есть буррито на встрече с родителями?

Шай пожала плечами и улыбнулась, смущенная, что учитель поинтересовался ее мнением по такому взрослому, профессионально важному вопросу, и думая о том, что он собирается встретиться с ее матерью.

– Ita est vita, – сказал мистер Стреко, что было латинским эквивалентом c’est la vie[20]. Он часто произносил эту фразу в классе, когда ученики жаловались на предстоящий тест или большое количество домашних заданий. – Я становлюсь немного странным, когда голоден, – он усмехнулся. Шай слегка улыбнулась в ответ. – Иногда в такие моменты я публикую дурацкие цитаты на латыни в соцсетях.

Ни один мускул не дрогнул на лице Шай. У нее не было аккаунта, но он появится примерно через тридцать секунд после того, как они расстанутся.

– Увидимся, – крикнул мистер Стреко, отдаляясь от нее широкими шагами.

Лента его аккаунта была длинной и восхитительной, заполненной латинскими цитатами и фотками его удивительно толстого черного кота в забавных ситуациях. На одной из фотографий кот спал на спине, развалившись на груди мистера Стреко, – его голой, мускулистой, покрытой затейливой татуировкой и очень волосатой груди! Этого было достаточно, чтобы Шай врезалась в фонарный столб.

– Прошу прощения, – извинилась она перед неодушевленным предметом и пошла дальше. Все еще глядя в свой телефон, она продолжила путь по Корт-стрит в направлении к Кейн-стрит, а затем на Стронг-плейс и домой.

Как только утром Венди и Шай ушли, Рой Кларк отправился на прогулку. Солнце светило ярко, воздух был свежим, и день казался многообещающим. Приближалась осень. Он любил это время года в Америке. Все было так по-американски: яблочный пирог, треск горящего костра, тыквы, пряный сидр, клетчатые рубашки и утепленные жилеты, амбиции. В Англии все было по-другому. Там осень ничего не значила, за исключением Ночи Гая Фокса, когда зажигались костры и устраивались фейерверки, а все напивались и стояли на улице, наблюдая за этим зрелищем. Рой и Венди решили пожениться у одного из таких костров на Примроуз-Хилл. «Давай поженимся», – сказал он. И она ответила: «Хорошо, давай». А потом начался фейерверк, и они держались за руки, глядя в ночное небо и издавая тихие возгласы восхищения при каждом залпе. Это было настоящее волшебство.

Этот особенный осенний день казался таким многообещающим, что Рой поспешил домой: он собирался забрать ноутбук и устроиться работать над своим новым романом где-нибудь неподалеку. Быть может, вся энергия осени каким-то чудесным образом проникнет в его сознание и выльется в слова на экране.

– Всему свое время, – всегда говорил он Венди, когда пытался объяснить, почему за шесть лет не написал ни одной новой книги. Она безропотно кивала, а он продолжал: – Это похоже на снежную бурю: она метет и метет, снега все больше и больше. А потом смотришь утром в окно, а там его целые сугробы: блестит на солнце и кажется совершенным.

Он застрял на этапе «больше и больше». Рой полагал, что если начнет с названия, то это каким-то образом вдохновит его, и он придумал одно: «Черный и Белый». В отличие от броских заголовков его «радужной» серии, эти два цвета были нейтральными. Но потом ему показалось, что такое название новой книги звучит вычурно и чересчур претенциозно. Пришлось бы изучить расовые отношения и историю газетной печати. Рой ненавидел даже саму мысль о том, что придется проводить исследование, не говоря уже о том, чтобы взаправду искать информацию, вести записи, а также заботиться о корректном и точном включении материала в свою историю. Во всех его романах персонажи обменивались остроумными фразами и болтали ни о чем. Просто люди, которые разговаривают друг с другом. Обычно у них были странные семьи. Или они сами были странные и случайно создавали семьи и заводили детей. Рой предпочитал выдумывать все от начала до конца. Однако название «Черный и Белый», скорее всего, вызовет определенные ожидания, которые он мог не оправдать.

Рой спустился по Кейн-стрит к велосипедной дорожке, которая шла вдоль Коламбия-стрит. В одной стороне располагался Ред-Хук, а в другой – Бруклин-Хайтс. Казалось, что сейчас, принимая решение – направо или налево, он делает важный жизненный выбор, прямо как в стихотворениях Роберта Фроста. Этот выбор может повлиять на его дальнейшую судьбу. Ред-Хук считался крутым местом. Там молодые бородатые люди делали мебель из старых амбарных досок и оленьих рогов, перегоняли свой собственный виски, разводили пчел на крышах, покупали мясо на фермерских рынках и коптили его самостоятельно. Рой свернул направо и двинулся в сторону Бруклин-Хайтс, жилого района. Там было красиво и спокойно. Солнце освещало тропинку, по которой он шел, как будто указывало путь. «Черный и Белый». «Черный и Белый». Это название не вызвало у него ничего, кроме беспокойства. «Золото» было бы лучше. «Золото» – как солнце. Производит впечатление, пробуждает ассоциации, можно интерпретировать с любой точки зрения. «Золото». Да, надо бы поменять название. Еще есть время. У Роя еще даже не было контракта на эту книгу, потому что он ничего не написал. Времени было предостаточно. Проблема была в другом – взять в руки ручку или сесть за компьютер и написать хоть что-нибудь.

Мимо промчались бегуны. В наушниках играла музыка, ритмичные удары ног о землю создавали смешанное чувство – отрешенности и нетерпеливого устремления. Рой не испытывал угрызений совести, глядя на них. Он был в отличной физической форме для своих лет. Одежда, которую он носил в тридцать – в те годы он гораздо больше двигался и объехал на велосипеде весь Лондон, – все еще была ему впору. Он гордился этим.

Рой продолжал спускаться по велосипедной дорожке к пристани, вокруг которой вырос большой современный прибрежный парк. Кто-то придумал и спланировал множество игровых площадок для детей: аквапарк с искусственными скалами, опасные на вид веревочные качели, высокие горки, гигантское футбольное поле, баскетбольные площадки, роликовый каток. В парке также были зона для барбекю, газоны и пляжи, причалы для парусников и каяков, место для выгула собак, канатный мост и скамейки, с которых открывался невероятный вид на гавань Нью-Йорка, Бруклинский мост, Нижний Манхэттен справа, а также на остров Говернорс и статую Свободы. А от заката и вовсе нельзя было глаз оторвать. Когда они только переехали, Рой сделал множество снимков и отправил их своему новому агенту в Лондоне. Она предположила, что он использовал для этих кадров какой-то волшебный фильтр. Они завораживали.

В Нижнем Манхэттене повсюду были небоскребы из гладкой стали и стекла. Офис Венди находился в одном из этих зданий. Бруклинский мост величественно нависал над залитой солнцем водой, и создавалось такое впечатление, словно он незаметно появился в воздухе из прежней эпохи, в которой все было в тонах сепии, как на старой фотографии. Рой читал историю моста: как люди погибали на этой стройке; как мужчины хотели сдаться, а женщины показали свою стойкость. Вокруг такой истории более честолюбивый писатель мог создать многотомную историческую сагу.

Знали они историю моста или нет, но туристы нескончаемой очередью тянулись по нему из Манхэттена безо всякой цели, разве что съесть хороший кусок бруклинской пиццы. То, что их было так много, всегда заставляло Роя нервничать. Он свернул с моста и направился обратно к Коббл-Хилл. Силуэты небоскребов начали удаляться, и к нему вернулась уверенность. Рой прошел по Конгресс-стрит, пересек Хикс-стрит, потом Генри-стрит и вошел в парк Коббл-Хилл.

Это был крошечный симпатичный парк, где можно было присесть и отдохнуть среди ухоженных цветников и раскидистых деревьев. Деревянные скамейки манили его: «садись и пиши!». Но использовать ноутбук на улице у Роя не получалось. Солнце отражалось от экрана и заставляло глаза слезиться. Ему всегда было слишком жарко или слишком холодно. Скамейки были жесткими. А еще там были комары, лаяли собаки и визжали малыши.

Рой пошел дальше. В паре кварталов от Генри-стрит находился бар, мимо которого он проходил много раз и никогда не заглядывал внутрь. Horn and Duck был ближе к дому, но блюда казались слишком вычурными, а персонал – очень болтливым. Они даже делали собственный кетчуп, но «Хайнц» был лучше. Рой так и не смог ничего там написать, а в этом баре было тихо.

Monte – так он назывался. В его окне устало мерцали бутылки со светлым «Будвайзером». Не было еще и полудня, но бар был уже открыт. Рой толкнул залапанную стеклянную дверь и вошел внутрь.

– Доброе утро, – приветствовала его радостная жен- щина с ямочками на щеках, сидящая за барабанной установкой в глубине зала. – Не обращайте на меня внимания. – Она не играла в тот момент, а смотрела в свой телефон.

– Все в порядке.

Рой выбрал зеленый стул с мягкой упругой набивкой и поставил ноутбук на блестящую деревянную стойку. Стул был удобным, с довольно низкой спинкой, чтобы обеспечить поддержку пояснице, и идеально расположенной перекладиной, на которую можно было поставить ноги. Рой открыл ноутбук и включил его. Возможно, у него получится поработать здесь.

«Золото», – подумал он, открывая новый документ в Word и представляя себе следующий заголовок: «Издательство Boris Bowne Books[21] с радостью объявляет о выходе нового долгожданного романа Роя Кларка “Золото”». Или, может быть, «Золотой» будет лучше? Нет, слишком в духе агента 007. Его читатели подумают, что Рой Кларк взялся за шпионские романы. Расовые отношения и секретные агенты – не те темы, на которые он мог бы писать, не проводя обширных исследований. Лучше всего придерживаться сюжетов, которые у него отлично получаются: тонкие шутки двух взрослых детей, которые путешествуют со своим отцом, страдающим недержанием; пьяный парень, едущий за девушкой, которая ему нравится; скучный ужин и неумеха-официант; умопомрачительно веселая свадьба под открытым небом.

«Золото». Не совсем подходящее название для семейного романа. Если только… У дочери Роя, Шай, была богатая одноклассница с русскими и американскими корнями. Бабушка всегда дарила ей на Рождество золотой крюгерранд, по одному за каждый прожитый год. Прошлой весной семья неожиданно переехала на Багамы.

Со стороны казалось, что Рой уставился в пустой экран, но на самом деле в его голове разыгрывалась сцена, в которой девочка-подросток закапывала груду золота под пальмой.

– Здесь нет бармена, – крикнула женщина из другого конца заведения, отвлекая его. Мозг наполовину проснулся и был похож на неповоротливого зверя. – Но я, наверное, смогу захватить для вас все, что вам нужно.

Рой обернулся.

– Чай? – рассеянно спросил он, забыв, что находится в баре и что американцы, в отличие от англичан, не пьют чай постоянно, словно это какое-то жизненно важное топливо, без которого организм не может функционировать.

Женщина соскользнула с табурета и нырнула за барную стойку.

– Конечно, одну секунду. Кажется, тут есть электрический чайник. – Она посмотрела на него и улыбнулась. – Меня зовут Пичес. Я работаю в школе медсестрой. Вы Рой Кларк. В прошлом году я читала, что вы переехали на Стронг-плейс. Мой муж был на открытии нового книжного магазина на Смит-стрит, когда вы читали свою книгу. Как вам здесь, нравится?

Рой ненавидел, когда его узнавали. Внутренне негодуя, он дважды стукнул пальцами по клавише Enter, чтобы продемонстрировать, что пишет, хотя экран все еще был пуст.

– Это был глупый вопрос, не берите в голову. – Пичес протянула через стойку простую белую кружку. В горячей воде, от которой шел пар, болтался пакетик чая Lipton. – У нас есть только очень крупный сахар, который используют в коктейлях, и сухие сливки. – Она поставила баночки на стойку. – Я не могу найти ложку, но тут есть соломинки для коктейлей. Угощайтесь.

Женщина вышла из-за стойки и взяла с табурета джинсовую куртку.

– Мне нужно вернуться к работе. Я училась на факультете английской филологии, но теперь занимаю должность медсестры в начальной школе. Даже не спрашивайте, как так случилось, – она пожала плечами и застегнула куртку. – Должна признаться, у меня есть коллекция всех ваших книг. Мой муж подарил мне этот набор на день рождения несколько лет назад. Мы оба искренне хотели их прочесть, но так и не сделали этого. Простите.

Рой кивнул:

– Я понимаю. Моя дочь мне все объяснила. Обычно мои книги стоят на книжных полках на видном месте, но никто их не читал. И это нормально. На обложки приятно смотреть. Я все равно польщен.

На щеках барабанщицы вновь появились ямочки.

– Вы хороший человек, но не будьте к нам так снисходительны. Когда-нибудь я прочту их все, обещаю. Я действительно училась на факультете английской филологии. Раньше я очень любила читать книги!

Раздался звонок. Женщина вытащила из заднего кармана телефон и бросила взгляд на экран.

– Вот черт. Мне нужно бежать.

Рой приподнял кружку:

– Спасибо за чай.

Женщина поспешила вниз по Генри-стрит, а Рой провожал ее взглядом через грязное окно витрины, сожалея, что она ушла. Теперь он был в баре один. Вероятно, хозяин был где-то в подсобке, сортируя пивные бочонки или бутылки с виски. Рой не возражал. Он вынул пакетик чая из кружки, насыпал туда немного сухих сливок, повернулся к ноутбуку и начал печатать.

Лиам лежал на спине в школьном коридоре: он слишком устал, чтобы идти на ланч. Кроме того, у него не было денег. Как и всегда, впрочем. Его родители хотели, чтобы он получал бесплатное школьное питание.

Иногда его, как и всех остальных, охватывало безумие. Лиам чувствовал, как растет напряжение в классе; его мозг превращался в барометр. При таком давлении он уже был не в состоянии думать, но еще мог ощущать дискомфорт: голод, онемевшие ноги, сдержанный пердеж, зуд кожи головы, потливость, дрожащие руки, переутомление. В средней школе они все носили с собой спиннеры для снятия стресса, но уже выросли из них. Теперь все внимание было сосредоточено на сексе и в меньшей степени – на колледже.

Отец Лиама, Грег Парк, по-настоящему показал себя в колледже. Лиам не совсем понимал, что это значит. Так всегда говорила его мама, когда кожа, волосы или одежда Лиама выглядели особенно плохо.

– По-настоящему ты покажешь себя не в старшей школе или даже в колледже, как твой отец. Это произойдет позже, когда придет время.

Каким-то образом, по мнению Лиама, это было неразрывно связано с мужской силой, которая заключалась в том, как часто ты занимаешься сексом. И Лиам точно не собирался для этого ждать окончания колледжа.

У некоторых парней уже был секс, ну или они так говорили. Они ходили на вечеринки, которые устраивали в отсутствие родителей. Некоторых родителей никогда не было дома.

– Не так давно мы тоже ходили на эти вечеринки, – говорили родители, пытаясь приободрить сына, когда он опять оставался дома. – Мы знаем, что там происходит. Так у нас появился ты.

Большую часть времени Лиам просто тусовался с ними. Им нравились одни и те же телепередачи. И ему доставалась большая часть пиццы.

Была одна девушка, которая нравилась Лиаму. В прошлом году она переехала сюда из Англии, ее отец был знаменитым писателем. Лиам не рассказывал маме и папе о ней. Он был в курсе, что родители знают ее отца. Они всегда замечали его в толпе, обсуждали его и вели себя так, будто им известно о нем все, хотя на самом деле они знали только то, что почерпнули со страниц New York Times, Wikipedia, Google и с обложек книг. Он англичанин, немного старше их. Его жена американка, работает в каком-то модном журнале.

Девушку звали Шай. Она была длинной, худой и неуклюжей на вид, как будто каждое утро становилась на пару сантиметров выше, чем была накануне вечером, и понятия не имела, где начинаются и заканчиваются ее руки и ноги. Несмотря на имя, она не казалась такой уж скромной и застенчивой. У них был только один общий урок – латынь, и Шай всегда поднимала руку, будь то чтение или перевод, с завидным рвением. У нее был английский акцент. Лиам видел, что их учитель латыни, мистер Стреко, неравнодушен к ней. Это было почти неприлично.

– Шай – моя лучшая ученица, – услышал Лиам голос мистера Стреко, доносившийся из кабинета. – Я удивлен, что у нее возникли такие большие трудности по другим предметам. Она никогда не опаздывает, всегда готова к уроку, у нее глубокие познания в латыни.