banner banner banner
Король в желтом
Король в желтом
Оценить:
 Рейтинг: 0

Король в желтом


– В самом деле, старина, – продолжал он. – Я не хочу обсуждать симпатичного тебе человека, но, хоть убей, не понимаю, что у тебя с ним общего? Он не слишком воспитан, мягко говоря, к тому же уродец. Форма головы у него как у всех идиотов. Ты и сам знаешь, что он лежал в сумасшедшем доме…

– Я тоже, – спокойно перебил я.

Луи смутился на мгновение, но скоро пришел в себя и сердечно похлопал меня по плечу.

– Но ведь ты полностью выздоровел, – начал он.

Я снова его прервал:

– Наверное, ты имел в виду, что я никогда не был невменяемым, а был просто принят за душевнобольного.

– Конечно, я это и имел в виду, – замялся он.

Мне не понравился его принужденный смех, но я оживленно кивнул в ответ и спросил, куда он идет. Луи посматривал на своих однополчан, которые уже почти дошли до Бродвея.

– Мы собирались выпить по коктейлю «Брансуик», но, сказать по правде, я искал предлог, чтобы вместо этого сходить к Хауберку. Пойдем, я использую тебя как предлог, чтобы улизнуть.

Старика Хауберка мы нашли у дверей лавки. Он переоделся в чистый костюм и втягивал носом весенний воздух.

– Мы только что решили прогуляться с Констанс перед ужином, – отвечал он на нескончаемый поток вопросов Луи. – Собирались пройтись по парку вдоль Норт-Ривер[8 - Норт-Ривер – здесь: район Нью-Йорка.].

В этот момент появилась Констанс. Она побледнела и тут же вспыхнула, когда Луи склонился над ее миниатюрными пальчиками в перчатках. Я попытался извиниться, сославшись, что у меня назначена встреча в пригороде, но Луи и Констанс не слушали моих отговорок, рассчитывая, что я отвлеку на себя старого Хауберка. Поскольку это было то же самое, что не спускать глаз с Луи, я согласился и, когда они окликнули извозчика на Спринг-стрит, вошел в экипаж вслед за ними и сел рядом с оружейником.

Красивейшую линию парков и набережных с видом на гавань Норт-Ривер начали благоустраивать в 1910 году и закончили осенью 1917 года, она стала одной из самых популярных в Нью-Йорке. Тянулась она до 190-й улицы вдоль реки, оттуда открывался прекрасный вид на залив Джерси и дальше на взгорье. Тут и там среди деревьев были разбросаны ресторанчики и кафе, дважды в неделю на эстрадах играли оркестры военного гарнизона.

Мы уселись на залитой солнцем скамейке у подножия конной статуи генерала Шеридана[9 - Филипп Шеридан (1831–1888) – американский военачальник, один из лучших командиров армии северян во время Гражданской войны в США. Конная статуя генерала Шеридана и ныне выставлена неподалеку от площади Шеридана (Вест-Виллидж, Нью-Йорк) в парке Кристофер-Стрит.]. Констанс раскрыла зонт, чтобы защитить глаза, и они с Луи зашептали о чем-то, слова было невозможно уловить. Старый Хауберк, опираясь на свою трость из слоновой кости, закурил дорогую сигару, он предложил и мне, но я отказался с безмятежной улыбкой. Солнце склонилось над деревьями Статен-айленда, воды залива окрасились золотистыми отсветами, отражая нагретые паруса кораблей в гавани.

Бриги, шхуны, яхты, неуклюжие паромы с толпами людей на палубах. К железнодорожному терминалу подходили поезда с коричневыми, синими, белыми вагонами, слышались пароходные гудки, мимо проплывали каботажные суда, шаланды – и повсюду воду залива взбалтывали наглые маленькие буксиры, деловито свистя и выбрасывая в воздух клубы ядовитого дыма, – великое множество железных механизмов перемешивали океанскую воду с солечным светом повсюду, насколько хватало глаз.

Неподвижные белые корабли военно-морского флота, стоящие на рейде в середине залива, составляли контраст с суетой гражданских судов.

Веселый смех Констанс пробудил меня от задумчивости.

– На что это вы уставились? – спросила она.

– Так, ни на что… Корабли, – улыбнулся я.

Луи принялся рассказывать нам, что это за суда, по порядку указывая на каждый корабль, стоящий на рейде у острова Говернорс.

– Вот этот, похожий на веретено, называется торпедным катером, – объяснил он. – А вот эти четыре судна, что стоят рядом, – это «Тарпон», «Фэлкон», «Си Фокс» и «Октопус». За ними канонерки «Пристон», «Шамплейн», «Стил Вотер» и «Эри». Потом идут крейсеры «Фарагут» и «Лос-Анджелос», а дальше боевые корабли «Калифорния», «Дакота» и «Вашингтон». Последний – флагманский корабль. Вон те два железных корыта, которые стоят на якоре у Замка Уильямса, – это башенные мониторы «Террибл» и «Магнифисент», а за ними – таран «Оцеола».

Констанс слушала Луи с глубочайшим вниманием.

– Для солдата ты слишком много знаешь, – сказала она, и мы все присоединились к последовавшему за этим смеху.

Вскоре Луи, кивнув нам, поднялся и предложил руку Констанс. Они двинулись вдоль набережной. Хауберк проводил их взглядом, а затем повернулся ко мне.

– Мистер Уайльд был прав, – сказал он. – Я нашел недостающие щитки и набедренник от «Эмблемы принца» в гнусном старом притоне на Пелл-стрит.

– Дом 998? – усмехнулся я.

– Да.

– Мистер Уайльд – весьма проницательный человек, – заметил я.

– Я хочу отплатить ему за это невероятное открытие, – продолжал Хауберк. – И желаю обнародовать его участие в этом деле.

– За это он вам спасибо не скажет, – резко ответил я. – Пожалуйста, ничего никому не говорите.

– Вы знаете, сколько стоят эти вещи? – спросил Хауберк.

– Нет. Долларов пятьдесят, наверное.

– Они оцениваются в пятьсот долларов, но владелец «Эмблемы принца» выплатит две тысячи долларов тому, кто укомплектует доспехи. Это вознаграждение принадлежит мистеру Уайльду.

– Ему это не нужно! Он откажется! – сердито воскликнул я. – Что вы вообще знаете о мистере Уайльде? Ему не нужны деньги. Он и так богат или будет богаче всех, ныне живущих, кроме меня. К чему нам заботиться о деньгах, когда… Мы с ним… Когда…

– Когда что? – изумленно переспросил Хауберк.

– Скоро узнаете, – спохватился я.

Некоторое время он молча смотрел на меня, а потом деликатно спросил:

– Почему бы вам не забросить свои талмуды, мистер Кастанье, и не отправиться куда-нибудь в горы? Вы прежде любили рыбачить. Поезжайте в Рэнджели за форелью.

– Я разлюбил рыбалку, – ответил я без тени видимого раздражения в голосе.

– Прежде вам многое нравилось, – продолжал он. – Атлетика, яхты, охота, верховая езда…

– Ни разу не садился на лошадь с тех пор, как с нее упал, – тихо сказал я.

– Ах да, вы же падали, – повторил он, отводя глаза.

Я подумал, что этот бессмысленный разговор зашел слишком далеко, и вновь перевел беседу на мистера Уайльда, но Хауберк разглядывал мое лицо с какой-то беззастенчивой наглостью.

– Мистер Уайльд… Вы знаете, что он сегодня сделал? Спустился вниз и прибил табличку на дверь, рядом с моей. Она гласила: «Мистер Уайльд, реставратор репутации. Звонить трижды». Вы не знаете, что это значит?

– Знаю, – ответил я, с трудом подавляя гнев.

– Вот как, – пробормотал он.

Луи с Констанс прохаживались мимо нас и остановились, чтобы спросить, не присоединимся ли мы к ним. Хауберк взглянул на часы. В тот же миг из казематов Замка Уильяма вырвалось облачко дыма, и гул пушечного выстрела прокатился по воде, отражаясь эхом от холмов с другой стороны залива. Опустили флаг на флагштоке, белые палубы военных кораблей огласились звуками горна, и на набережной Джерси засияли первые электрические лампы.

Когда мы возвращались в город с Хауберком, я услышал, как Констанс что-то сказала Луи, и тот в ответ прошептал: «Дорогая». И потом, проходя с Хауберком по площади, я услышал, как Луи прожурчал: «Милая» и «Моя Констанс». Тогда я понял, что настало время обсудить с кузеном одно важное дело.

III

Ранним майским утром я стоял в спальне перед стальным сейфом, примеряя золотую корону. Каждое мое движение отражалось в зеркале вспышкой бриллиантов, тяжелое золото горело огнем вокруг моей головы. Я вспомнил мучительный крик Камиллы и ужасные слова, разносимые эхом по сумеречным улицам Каркосы. Это были последние строки из первого акта, и я не смел думать, что было дальше – не смел, стоя при свете солнца у себя в комнате, окруженный знакомыми предметами, убаюканный суетой улицы и голосами слуг в коридоре снаружи. Ибо эти отравленные ядом слова медленно капали в мое сердце, так смертный пот стекает на простыни и впитывается ими. Дрожа, я снял корону с головы и вытер лоб. Я подумал о Хастуре, о своих законных притязаниях и вспомнил мистера Уайльда, каким оставил его в последнюю встречу. Лицо, изорванное и окровавленное когтями этого дьявольского создания. Он тогда сказал… О боже, что он сказал…