Вот я взял полфунта чая и весь высыпал в горшок.
Положил я луку, хрену и морковки корешок.
На таган я чай поставил, да лучиной замешал,
За огнём смотрел я зорко, чтобы чай не убежал.
Чай мой вышел – объеденье! Раз ещё прокипятил,
А потом для украшенья сверху маслица подлил.
Снял горшок я, сажу вытер и поставил чай на стол.
Положил к тарелке ложку, тут и барин подошёл.
«Чай готов – извольте кушать!» – Снял я с барина пальто.
«Молодец, приятно слушать, вот хвалю тебя за то.
Если будешь ты примерно, как сейчас, всё исполнять,
То на праздники, наверно, подарю рублишек пять».
Пять рублей вот это деньги! Можно вволю погулять!
И Акулька-недотрога меня будет уважать.
Слышу, барин рассердился, меня в горницу позвал,
В волоса мои вцепился и таскал меня, таскал.
Сильно очень он ругался, злой по горнице ходил,
Тут попалась ему палка – вплоть до кухни проводил.
Долго думал и гадал я, чем не смог я угодить,
Наконец я догадался: чай забыл я посолить…
Ох, как мы ухохатывались от процесса заварки чая,
особенно от неожиданной догадки дворника…
Долгие деревенские зимние вечера я коротал в обществе моей любимой бабушки Тани и двух младших сестёр. Родной и двоюродной. Так как дневные дела мы заканчивали перед приходом темноты, а смурнеть зимой начинает раньше, чем заканчиваются неисчерпаемые детские силёнки, то с удовольствием посвящали вечера слушаниям бабушкиных рассказов.
Любила бабушка усаживать внучат подле себя и пересказывать интересные случаи из жизни Иисуса Христа. Не перечитывала Библию или выдержки из многочисленных старинных книг из секретного сундука, а вела сказы своими словами. Простенько говорила, словно Иисус давнишний её знакомый. У нас создавалось впечатление, что проживает он где-то рядышком. Увлекая недлинными историями из пережитого ею прошлого, бабушка незаметно подводила внучат к мысли, мимо ряженья и устоявшихся ритуалов колядования, до сих пор имевших место быть, надо назубок выучить некоторые «песенки», которые предстоит петь днём празднования Рождества Христова. Мы и не сопротивлялись – внимали всему, что представляли себе на уме. В навечерие повторяли наперебой, что осталось в голове. Бабе Тане того и надобилось. Христианское мировоззрение давало слабину к подобным остаткам язычества, но и пользовалось, в игровой форме смешивая прошлое с настоящим.
Вы знаете, как хочется кушать в Сочельник? Ну да, когда «до первой звезды нельзя», а ты мало понимаешь почему?
Целый день гонялся по деревне, на катке мутузил шайбу, забежал пообедать, а тебе говорят, некоторое время придётся обождать. Не понимающий смыслов долгих говений желудок заставляет глаза искать что-нибудь съестное по упечи и заглядывать во все горшки и плошки. И тут в дело вступала наша бабушка! Минут через пять после первых вопросов о еде звала внуков за стол, приговаривая: «Звезда уже взошла, верно, просто из-за облачков не видно. Садитесь, сочиво подам».
А нам и требовалось только, что скоро покушать! Усаживались за стол, баба Таня приносила графинчики с напитками, вазочки с вареньями и большую плошку с сочивом, которое имело не очень приглядный вид, казалось обычной рисовой кашей, но оказывалось непревзойдённо вкусным яством.
Набухший рис, жаром печи вытомленный в чугунке, слегка, чтобы приторно не казалось, заправлялся мёдом и небольшим количеством подсолнечного масла – вкуснота, пальчики оближешь! Такой каши можно съесть сколько душе угодно, запивая тёплым и в меру кисловатым клюквенным морсом, да ко всему подмазывая каждую ложку густым вареньем.
Сама же бабушка за стол с нами не садилась. Внуков хоть и баловала, но благоверно соблюдала Рождественский пост.
Рождественское утро начиналось чуть свет. В самую рань достаточно трудно приводить в чувства детский организм, но своевременное напоминание о предстоящих колядках быстро выгоняет утреннюю леность. Наспех одевшись, мы всей троицей высыпали на улицу. Возле ближних закоулков собиралась гурьба полусонных ребятишек. Группировались по несколько человек что подружнее, и расходились по разным концам деревни. Обход начинали с крайних избушек, не пропуская даже те, где не горел свет, и не мерцали огоньки лампадок. Двери в такие дни не запирались с вечера, все ждали праздника.
Громко голосящая ватага вваливалась в избу и осматривалась. Кто почисту одет, кто перемотан разноцветной мшелью – кому святки, а другим колядки. Нет церковного угла, значит люди молодые живут – гости кривлялись и зачитывали какие-то четверостишия про животных, про хлеб и прочие закуски. Горящая лампадка в красном углу значила людей верующих – заученной накануне песней гости восславляли рождение Христа, следуя этикету начиная песнопения с приветствия:
–– Здравствуйте хозяева!
–– Здравствовать и вам!
–– С Рождеством Христовым!
–– С чем пришли, гости дорогие?
В наших краях в избах верующих устоялось такое внутреннее обустройство, что местоположение красного угла отводилось по диагонали против угла печи. Или входной двери в горницу. По фасадной стене дома у окон неизменно стоял стол с самоваром, вокруг лавки, по другим углам шкафы и лежанки. Избы на святки прибраны уже с раннего утра, как правило, кровати заправлены, подушки в изголовьях выставлены пирамидками. Занавеси на божницах в красном углу раскрыты, лампадки зажжены. Кое у кого припасены вазы с конфетами.
–– Мы пришли восславить рождение Христа! – оповещала ватага хором, будто загодя тренировала произношение.
–– Милости просим! – продолжали хозяева и становились в сторону, чтобы молитвы лились в сторону святых ликов.
–– Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…, – проговаривая текст, начинал запевала.
–– Вроде ребятишки знакомые, а вы чьих будете? – почти в каждой избе расспрашивали хозяева, кивая на меня и мою младшую сестру. В деревнях все друг друга знают, мы с сестрой были лицами новыми. Городские же!..
–– Мы к бабушке Тане на каникулы приехали! – успевали вставлять свои ответы и подхватывали песнопения остальных, – … в нем бо звездам служащии звездою учахуся …
–– Это к какой же Тане? – не унимались хозяева.
–– К Бабе Тане Секуновой! – опять выкрикивали мы и догоняли, – … Тебе кланятися Солнцу правды и Тебе ведети с высоты востока: Господи, слава Тебе!
–– А кто же родители ваши? – неугомонно продолжали спрашивать хозяева.
–– Нина и Слава! … Дева днесь Пресущественнаго раждает, и земля вертеп Неприступному приносит …
–– Так вы Нинушкины? – домочадцы понимали, Нинушка единственная дочь Татьяны Милентиевны.
–– Да, Нинушкины и Славушкины! … Ангелы с пастырьми славословят, волсви же со звездою путешествуют … – даже если мы с сестрой и сбивались с ритма от отвлекающих вопросов, остальные ряженые пели, не отвлекаясь, – … нас бо ради родися Отроча младо, превечный Бог!
Кукольные сценки про вертеп дети семидесятых показывали редко, а ещё совсем недавно, по рассказам бабушки, такие представления устраивались каждыми зашедшими ряжеными. Когда ватага заканчивала галдеть, хозяева благодарили славящих, чем могли: кто печеньем, пряниками, кто конфетами, но в основном протягивали монетки! От трёхкопеечной и до двугривенной. Очень редко, за усердие могли отблагодарить и вожделенным, как это ни грешно, целиковым полтинничком.
В деревне хозяйских подворий немало, в карманах накапливалась внушительная сумма. В разные года я «наславливал» от четырёх и до десяти рублей. Приходишь домой после святок, довольный, как после получки работяга, и для пересчёта вываливаешь монеты на стол. Представляете, какое удовольствие? А какое наслаждение пересчитывать несметное богатство? Ох…
Возвращаясь в город после столь плодотворных зимних каникул, я первым делом бежал в спортивный магазин, чтобы приценится… хотя цены не скакали с незапамятных времён, и знаемы наизусть. Заводская клюшка Мукачево, в городе гоняли шайбу только фирменными изделиями для спортивных игр, и на выбор было два-три варианта от разных изготовителей, стоила три рубля семьдесят копеек – такое забудешь? Самое интересное, кровно заработанные богатства тратить по мелочам жалковато, но как не жмись, а наславленных деньжат хватало не больше, чем на месяц. Сестра была бережнее, в плане трат, я завидовал её богатству, когда спускал своё.