Собачий вальс
Марат развёл костер и стал сушить свою одежду на кольях, которые заточил отцовским кинжалом. Спать не хотелось. Очень хотелось съесть или выпить чего-нибудь горячего. Мальчик расседлал коня, но оставил его привязанным на ночь. Рамзес вёл себя беспокойно. Ржал, рвался с привязи, бил землю копытом. Сначала Марат не придал этому значения: обычное, должно быть, поведение для молодого коня, оказавшегося в непривычных условиях. Но когда мальчик подошёл всё же к жеребцу, чтобы попытаться успокоить его, он заметил неподалёку два светившихся в темноте маленьких желто-зелёных глаза. Сомнений не было – это был волк. Марат знал, что волки не охотятся в одиночку, и стая может оказаться здесь в ближайшее время. Спасаться бегством было неразумно. Рамзес слишком устал, чтоб уйти от погони. Значит… У мальчика отчаянно забилось сердце. Значит, поединок неизбежен. Но драться надо сейчас, пока волк один, пока не подошла стая. Марат потом часто вспоминал это чувство. Чувство очень краткосрочное, мгновенное, стремительное, молниеносное. Несколько секунд перед атакой, перед прыжком. После того, как было принято решение, но не совершено действие. Это было странное и сильное чувство – чувство охотника, спасителя, друга, мужчины – чувство преодоления страха. Чувство необходимости победить врага любой ценой. Любой. И ещё – это было желание узнать, разглядеть, увидеть в себе мужчину. Настоящего мужчину, способного принять ответственное решение и совершить настоящий поступок – мужской. Подвиг.
Марат потерял сознание, когда кинжал вошёл в брюхо волка по самую рукоятку. Зверь, издав глухой вопль, затих, накрыв своим тёплым телом обессилевшего мальчика.
Марат очнулся лишь утром. Его разбудили людские голоса. Отец, собрав группу спасателей, отправился в ночь на поиски дерзкого сына. В машине, укрытый пледом, перебинтованный и пахнущий йодом и нашатырём, Марат вслушивался в разговор старших, из которого понял, что, если бы волк не был таким молодым, он непременно победил бы мальчишку. Ещё он понял, что стая почему-то не подошла. Понял, что Рамзес в порядке, и, хотя с привязи он всё-таки сорвался, но он никуда не убежал несмотря на то, что не был стреножен. И ещё причиной спасения, видимо, послужил и костёр, поскольку он был довольно большим и горел почти до самого утра, отпугивая тем самым волков. Бежанов, заметив, что сын открыл глаза, сказал: «Ничего, сынок, всё правильно, ты оказался сильнее его. Я дарю тебе этот кинжал как знак твоего нового качества. Теперь ты – мужчина».
Марат обнимал мокрую шею коня и рыдал, уткнувшись лицом в его морду.
– Зачем ты так со мной, Рамзес, ты же знал, что я не прощу тебя, знал! Тогда зачем?
Он поднял голову и посмотрел на Рамзеса.
– Прости, – сказал он тихо, потупив глаза.
Марат вынул из жокейского камзола именной пистолет отца и коротким, уверенным выстрелом сразил коня.
Глава 16. ПОТЕРИ
Марина уже выходила из комнаты, когда услышала голос телеведущего: «Мы вновь возвращаемся к теме покушения на главу фармакологической корпорации Марата Бежанова. Как нам только что стало известно, полчаса назад в Лефортово скончался один из подозреваемых, некто Усманов Радик Расулович, 62 года рождения. Врачи констатировали его смерть от сердечного приступа».
Я проснулся от крика хозяйки и поспешил в гостиную. Марина почему-то рыдала и орала на Раиса Тимуровича, а Алина Павловна пыталась её успокоить. Бежанов же стоял спокойно и пил виски.
– Что, чёрт возьми, всё это значит, милый свёкор? Радик был другом Марата. Другом! Он ему помогал, понимаете, помогал! Кому, чёрт вас побери, понадобилось его убирать? Скажите на милость.
– Замолчи, девочка, коли Бог твой тебе ума не дал. Не надо кричать на папу. Я сказал, что разберусь во всём, значит разберусь. Про этого человека сказать мне нечего. Может быть, он себя неправильно повёл на следствии? Однако, если и второй подозреваемый внезапно умрёт от сердечного приступа, я не удивлюсь. Всё! Закончили разговор! – Бежанов стремительно вышел из гостиной, прихватив с собой бутылку виски.
Моя Марина, моя нежная, добрая, бедная Марина горько плакала, сидя в кресле. Истерика прошла. Алина Павловна поила ее валерьянкой, а я как дурак стоял посредине комнаты и совершенно не понимал, чем я могу ей помочь. Как я могу защитить её от этого ужасного, жестокого мира.
Вечером мы гуляли с Мариной в парке. Она не пристёгивала меня. Она меня никогда не пристегивает. Я шел рядом, не сводя с неё глаз. Её тело источало такой восхитительный аромат, такую свежесть, что у меня шла кругом голова. Когда Марина остановилась, я воспользовался моментом, чтобы лизнуть ей руку.
– Что-то ты подозрительно ласковый, дружок? Что бы это значило, а?
Я приветливо махал хвостом и всем своим видом выражал бесконечную любовь к своей хозяйке.
– Ах, милый! – словно догадавшись, сказала Марина. – Тебе нельзя сильно любить меня. Марат не позволит тебе этого. Он не прощает таких привязанностей, даже животным. Даже если эти животные – лучшие друзья. Не надо играть с огнем. Понял, дружок? – и она похлопала меня по холке. Я сник. Но вскоре решил, что Марата всё равно пока нет рядом, и меня некому будет уличить в предательстве своему хозяину и Марину, кстати, тоже. Эта мысль согрела меня, и я, счастливый, побежал по аллее, ведущей к беседке.
Конечно, я не знал, что для Марины этот день был особенно тяжёлым. Это был день скорби. В Лефортово убили, а в этом Марина была абсолютно уверена, убили жестоко и цинично Радика Усманова. Убили за то, что он знал о расписании движения грузов на таможне. Особенных грузов. Владел всей информацией о контрабанде. Возможно, Радик знал, или мог знать того третьего, или тех третьих, кто контролировал партии нелегального груза из Германии. И Марина понимала, что предыдущая арестованная партия была не единственной, и за ней, видимо, должны были последовать другие. Радик был хорошо информирован, и его присутствие в деле должно быть чрезвычайно отягощало кого-то, того, кому нужна была гибель Марата. Радик был хорошим парнем, добрым, чутким, очень внимательным. Когда Марина несколько лет назад лежала в больнице с серьёзной травмой, полученной на репетиции, Радик так часто навещал её, что в отделении его принимали не за друга семьи, а за мужа Марины. Марина любила Радика и с удовольствием принимала его в своём доме. Это был настоящий друг. «Был». Господи! Как страшно говорить «был». У него осталась семья – жена, сын. У него ещё живы родители! Господи! Какой ужас! Прости, Радик, прости, пожалуйста.
Ко всему прочему в этот же самый день год назад Марина похоронила свою маму – Галину Максимовну Ахмерову. Она умерла от того, от чего в наши дни уже не умирают – от горя. Она потеряла мужа и вскоре скончалась сама. Жизнь без Руслана была для неё невозможна и теряла всякий смысл.
Руслан Альбертович Ахмеров, 70-летний подполковник ВВС, оказался свидетелем, а потом и чудовищным образом был втянут, и стал непосредственным участником беспредельного акта коррупции в дивизии. Когда он должен был стать посредником в цепи незаконной продажи оружия, а именно, крупнокалиберных авиационных пулемётов, он счёл необходимым немедленно доложить о предполагаемой сделке начальству. Однако, высшим чинам попытки Ахмерова восстановить справедливость показались излишней суетой, и вскоре после этих событий из военной прокураторы пришла бумага, в которой в неприглядном контексте фигурировало имя честнейшего офицера – подполковника Р.А.Ахмерова.
Инфаркт не заставил себя долго ждать.
Хоронили Ахмерова с почестями. А командир полка, произнося надгробную речь, даже всплакнул. Лучшего спектакля в своей жизни Галина Максимовна ещё не видела. После похорон отца Марина долго не могла разговаривать. А когда заговорила, первое, что она произнесла, было: «Я впервые хоронила папу». На что Марат, обнимая жену, спокойно ответил: «Всё когда-нибудь приходится делать впервые в этой жизни. Это такая школа жизни. Проверка на выносливость. Понимаешь?»
Глава 17. РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ЭТЮД
Бежанов-старший, сидя у кровати раненого сына, сказал, что интерес третьих лиц в переходе нелегального груза через таможню не просто существует, а настолько реален, что сомнений в этом факте быть не может. Подтверждением тому является вот эта пуля, которая прошила плечо Марата (Бежанов достал из кармана маленькую пластиковую коробочку, в которой как погремушка гремело вещественное доказательство). Ещё Раис Тимурович поведал сыну о том, что Рамазан вчера покинул Москву, и есть сведения, что сейчас он направляется в Арабские Эмираты. Как бы то ни было, но Марату необходимо отойти от этого дела немедленно, так как «они» (Бежанов многозначительно потряс указательным пальцем в воздухе) не остановятся ни перед чем и ни перед кем. И даже собственный авторитет бывшего партийного деятеля теперь не поможет. «Ты не должен рисковать собой, сынок. У тебя будут другие, менее опасные и более интересные дела, но с „ними“ (Бежанов опять потряс указательным пальцем) играть не нужно. Поверь, сын, я-то „их“ прекрасно знаю. Знаю, на что эти люди способны».
Все эти, ужасные для нашей семьи события мы переживали в марте. Я вспоминал эту невероятную печаль и тревогу, которая нависла над нашим домом в те дни. Сбился с обычного режима ритм нашей жизни. Марат лежал в больнице, мать Марата то и дело хлопотала по хозяйству, навещала сына, заботилась о Марине, ублажала мужа. Бежанов-старший почти не бывал дома, решал на стороне свои никому не ведомые дела, а когда появлялся, кроткие и печальные женщины – Марина и Алина Павловна – становились ещё более молчаливыми и скорбными. Что же касается моей хозяйки, так её поведение совсем становилось необъяснимым. Понять её поступки мне было невозможно. Что я должен был думать, когда мое сокровище, моя бесценная Марина надрывалась от слёз по ночам в своей спальне или, посадив меня в машину, гоняла часами на бешеной скорости по ночному городу. Днём она усердно часа по два, по три истязала себя тренировками у станка. Я понимаю – нельзя терять форму балерине, пусть даже бывшей – но не до такой же степени.
А когда Бежановы отлучались из дома, Марина самозабвенно и, я бы даже сказал (если б мог), отчаянно музицировала. Неистово, дико, горячо, яростно. «Блютнер» удивлял меня, потрясал. Я находил его другим – бунтующим, смелым, дерзким, жадным до жизни. Однако, скорее беспомощным, чем всесильным. Тогда же я узнал и другого Шопена, не романтичного и нежного, как прежде, а безумного и непокорного, одержимого и страстного.
– Да, дружок, это революционный этюд Фредерика Шопена. У меня в душе революция, милый. Что бы это значило? А? Ты не знаешь? Я, должно быть, сошла с ума, – горько усмехнулась Марина – прости, дружок.
Я и в самом деле стал подумывать, что с моей Мариной творится что-то неладное.
Она осунулась, побледнела, глаза ввалились. Она почти ни с кем, и даже со мной, не разговаривала. Совсем не смеялась. И наличие жизни в ней выказывал какой-то внутренний, напряженный, какой-то беспощадный механизм, который на автопилоте заводил её и управлял ею. Состояние Марины, манера ее поведения и что-то ещё стали напоминать мне нечто отдаленно похожее на поведение зверя. Точнее зверька, какого-нибудь маленького, но очень смелого. И мне почему-то нравились в ней эти перемены. Нравились несмотря на то, что она почти уже не обращала на меня внимания, не занималась мною, не ласкала меня. А ведь я ждал этого. Я любил ее. Очень любил.
Именно тогда, в те дни, когда Марат лежал в больнице, я поймал себя на чудовищной мысли. Я неблагодарная бестолковая псина, я лопоухий и черномазый паршивец, скотина, просто последняя скотина, я понял, что мне хорошо без Марата! Я уже почти не тосковал по нему. Мне были отвратительны воспоминания о собачьем вальсе, мне было ужасно обидно за Марину, потому что я знал, кто превратил её в это странное, нервное и дёрганое создание. Я понял, вдруг, однажды, понял, как сильно я люблю Марину и как дорога мне каждая ее слеза, как невыносим её тихий плач, как горек её скорбный голос.
Я испугался этого внезапного, незнакомого чувства. Меня охватили паника и стыд. Я стал корить себя за слабость, за это мальчишество, точнее щенячество, за эти глупые мысли. И решил, во что бы то ни стало, исправить положение и извиниться перед Маратом. Не позорить род Лабелей и не унижать род Бежановых. Я знал, что я пес благородных кровей, и предать друга было не в правилах чистокровных лабрадоров.
Я знал дорогу до больницы, где лежал Марат. Я знал каждую ступеньку до его палаты, знал все перекрестки, все корпуса, все подъезды больницы, где он находился. Я бежал как сумасшедший, я мчался туда, в ночь, в непогоду к своему Марату. Я бежал спасти его и себя. Себя от неверных поступков, его – от неверности друга. Бежал долго. Стыд гнал меня, отчаянье и желание повернуть время вспять. Я бежал, а в голове моей, разрывая мозг на куски, истерично и обреченно гремел «Революционный этюд» Шопена, и ничто не могло заставить его замолчать. Я, тяжело дыша, поднялся по лестнице, незаметно пробрался на этаж, где была палата Марата, и направился в сторону его двери.
Наверное, он уже спит, и я, конечно, разбужу его. Но это теперь уже неважно. Ведь друг пришел к нему с покаянием. И я расскажу ему (как смогу расскажу), как я был виноват перед ним, как смел думать, что не люблю его, как мог предать своего Марата. И он поймет меня. Поймет и простит. И возьмет меня за морду и прижмется ко мне небритой щекой. А я залаю тихо от счастья, но он остановит меня. И я положу свою голову ему на грудь и заплачу. Так мы помиримся. И он простит мне всё, даже мою любовь к его жене.
Я миновал медицинский пост, но почему-то на нём не оказалось дежурной медсестры. В больничном коридоре тихо и пусто. Горит лишь ночник у пустого стола дежурной. Марина говорила Алине Павловне, что сёстрам можно спать в ночную смену, но только на посту, то есть на рабочем месте. Но мне нет до этого дела и я, подойдя к палате Марата, приподнявшись на задние лапы, аккуратно толкнул передними дверь и оказался в комнате хозяина.
Моему взору, легко воспроизводившему всё в темноте, предстала отвратительная картина.
– Лариса, что с тобой, что случилось? – звенел у меня в ушах голос Марата.
Рыжеволосая грудастая девица, выползая из-под хозяина, осторожно потянула на себя простыню, дабы прикрыть свою наготу.
– Лариса, да что ты?
– Собака!!!
Марат оглянулся на дверь и увидел меня.
– Бернар? – он соскочил с кровати, и я увидел его во всей красе совершенно голым. – Ты что, очумел? А ну, пошел вон отсюда! – Марат перешел на угрожающий шепот.
Я стоял между входной дверью и кроватью и, скалясь, рычал.
– Пошел вон, вон отсюда – Марат нагнулся, взял с пола тапку и швырнул в меня. Я отскочил в сторону, но не удалился из палаты. Тогда Марат взял вторую и вновь запустил её туда, где я стоял.
В моем мозгу что-то лопнуло, разорвался какой-то огненный шар и плазма – горячая обжигающая масса – поползла по моим венам. В глазах стояла вода и все огни, светящиеся в темноте, обрели форму расплавленных звезд. Из моих глаз текли не слезы, мне казалось – ртуть. И мне стало нестерпимо больно.
Я кинулся прочь из палаты. Оскорбленный, поруганный, униженный, я бежал обратно. Ног я не чувствовал, сердце грохотало, как компрессор. Я бежал, и мысли путались в моей голове. «Зачем я пошёл туда, зачем? Что я ещё надеялся там увидеть? Неужели я не мог подождать утра и приехать с Мариной?». Я корил себя, мне было стыдно и больно. Больнее прежнего.
– Да не переживайте вы так, Марат Раисович, все образуется, – мурлыкала Лариса Давидович, застегивая крошечный медицинский халатик на своей умопомрачительной груди. – Подумаешь, пёс увидел там что-то. Что он понимает-то, пёс ваш? Думаете, жене всё расскажет? – продолжала свою сиропообразную речь медсестра.
– Послушай, Лариса, уйди отсюда, пожалуйста, на хрен, я прошу тебя, – тихо прорычал Бежанов.
– Да вы что, в самом деле, все тут с ума сошли? Собаки, больные… Дурдом!
– Лариса, я и в тебя сейчас тапками запущу.
– Так может быть вам аминазинчику, Марат Раисович, вы, вроде, буйный.
– Пошла во-о-он! Идиотка, – заорал Бежанов и Ларису сдуло словно ветром из палаты. В эту ночь Марат уже не сомкнул глаз. Он выкурил две пачки сигарет, но совесть не унималась. Он понял, что в этой жизни для него все закончилось. Эта ночь стала началом конца.
Домой вернуться я не решился. Озябший, голодный, с разбитыми от тяжелой дороги лапами, я заночевал у дверей своего дома. Марина перестала искать меня лишь под утро. Обнаружила же меня Алина Павловна, она и впустила меня в дом.
После этого случая я болел еще целую неделю. Однако все обошлось. Молодость и здоровье превзошли недуг, и я очень быстро поправился.
Глава 18. ДОКТОР РЕШЕТОВ
– Я готовлю вас к выписке, Марат Раисович. Ваши дела пошли на поправку, вы сильный человек, и организм у вас очень крепкий. Так что настраивайтесь, через денёк-другой поедете домой, к своей очаровательной жене, – доктор Максимов, заведующий отделением, был ещё и лечащим врачом Марата Бежанова.
– Спасибо Вам, доктор, если бы не Вы, я вряд ли был бы здоровым и полноценным человеком, – откликнулся Марат.
– Ну что вы, Марат Раисович. Я лишь наблюдал вас. Оперировал вас Николай Николаевич Решетов, замечательный хирург. Он дежурил в тот день, когда вы поступили. Был ведь выходной, помните?
– Да, да, конечно! Мне бы хотелось отблагодарить его, – Бежанов мучительно вспоминал это имя, но тщетно.
Вся семья Бежановых собиралась встречать Марата из больницы. Я знал, что должен ехать с ними. Знал, но не мог. Я, ставший свидетелем мерзкого поступка хозяина, ЕГО, некогда горячо любимого хозяина, который дважды за это сравнительно небольшое время надругался над своей женой, обесчестил её. Чистую, светлую, добрую, моего ангела – мою Марину. Как я мог забыть это? Как я должен теперь жить с этим? Делить с Маратом кров и хлеб? Как смотреть ему в глаза? Как теперь его любить? Я мучил себя бесконечными вопросами, но ответ был один – надо! Надо терпеть! Надо любить, надо! И я отправился на встречу с Маратом.
Решетов и Бежанов стояли в ординаторской у окна, выходящего на парадный подъезд больницы.
– Я любил Марину всю жизнь, – Решетов повернулся к Марату и твёрдым взглядом посмотрел ему в глаза, – Я специально переехал из-за неё в Москву, хотя в Ташкенте у меня были отличные перспективы: после Медицинского я закончил ординатуру и аспирантуру. Мне предлагали возглавить одну из лучших клиник в Узбекистане. Но я рванул сюда рядовым хирургом в районную поликлинику. Рванул, потому что не мог жить без неё. И я знал о ней, точнее – о вас, всё. Я смотрел все спектакли с её участием десятки раз, я постоянно отправлял ей цветы в уборную, никогда не подписывая их. Я знал обо всех её несчастьях, когда она теряла одного за другим твоих детей, Бежанов. Я знал, в какую церковь она ездит по воскресеньям на литургию, я каждую неделю бывал там, но она не замечала меня. Я был её тенью, а она – твоей. Я жил её жизнью, а она свою жизнь отдала тебе. Изо дня в день, из года в год я мучил себя одним и тем же вопросом: «Почему?». «Почему ты, а не я?». Я очень любил её, но я устал. Я смертельно устал.
Когда тебя привезли в операционную, я готов был убить тебя немедленно. Я готов был сам дать тебе наркоз, чтобы ты не проснулся уже никогда. Я ненавидел тебя, Бежанов, все эти годы. Не мог простить тебе того, что ты так легко и просто, в один миг, забрал мою девушку, отнял у меня самое дорогое – любовь. Почему она выбрала тебя, Бежанов, почему?
– Потому что в этом мире всё решает сила, Решетов, сила и смелость, – вступил в диалог Марат.
– Неужели? Я был гораздо сильнее тебя, гораздо сильнее, когда занёс скальпель над тобой. Почему же я тебя не прикончил, Бежанов?
– Потому что ты трус, Решетов.
– Нет, Бежанов. Ты ошибаешься! Я не мог сделать её несчастной, ведь она любила тебя. Тебя, а не меня. Она бы не вынесла одиночества, ты же знаешь, знаешь, какая она Марина Ахмерова.
Видишь ли, Бежанов, я православный человек, я не могу забрать жизнь человека, я не могу судить человека. Я могу лишь любить и терпеть, покорно принимать то, что даёт мне Господь. И ещё я должен научиться прощать своих врагов. И вот теперь, когда я спас тебе жизнь, теперь мне стало очень легко. Я понял, что боль, которая держала меня все эти годы, эта боль отошла. Она отпустила меня. И вот теперь я счастлив, Бежанов. Понимаешь, счастлив. И я теперь могу радоваться жизни и получать от неё удовольствие. Потому, Бежанов, что мой единственный враг в этой жизни, перестал для меня существовать. Он принял иной облик, принял другую плоть и кровь и стал мне братом. Стал тем, кем должен был стать уже давно. А что касается справедливости, Бежанов, так это всё отдано на откуп Богу. Он всё решит сам, и ты получишь всё, что заслужил. И всё это будет более чем справедливо, Бежанов, более чем.
Решетов закончил свой монолог и повернулся к окну. К крыльцу подъехала серебристая Тойота, из нее вышла Марина с прекрасным букетом цветов, за ней выскочил Бернар, следом вышли родители Марата, и вчетвером направились к входу.
– Ты великодушный человек, Решетов. Спасибо. Спасибо тебе, – Марат путался, смущался, подбирал слова, – Спасибо ещё раз. Будь счастлив.
Бежанов резко развернулся, чтобы уйти, направился к выходу, аккуратно положив конверт с деньгами на стол Решетова.
– Ты не понял, Бежанов, не в деньгах и не в силе счастье. Счастье в том, чтобы любить и быть любимым. Забери свои паршивые деньги, Бежанов. Моя любовь к Марине не имеет цены, а твоя жизнь, возможно, ничего и не стоит. Так что, забери свои деньги, Бежанов. Будь счастлив сам, если сможешь.
Марат лишь на мгновенье задержался в дверях, но, выслушав до конца Решетова, стремительно вышел из ординаторской.
Глава 19. «ЭРА СЧАСТЬЯ»
Вечер того же дня был на редкость душевным; нежным и добрым. Марата и впрямь очень любили в этом доме. Алина Павловна накрывала на стол (прислугу отпустили на выходные), Раис Тимурович помогал жене.
Марат с Мариной целовались в гостиной. Я сидел неподалеку от «Блютнера» и тихо поскуливал.
– Бернар! Дружочек, ты о чем? – оторвалась от своего занятия Марина.
– Не отвлекайся! – Марат продолжал целовать жену.
– Бернар! Что с тобой? – вырываясь из оков мужа, говорила хозяйка.
– Не отвлекайся, я сказал! – командовал хозяин.
– Подожди, Марат! Его что-то тревожит, он волнуется.
– Ну что его может волновать? Что происходит?
– Давай отложим всё это, любимый.
Марат повернулся в мою сторону, и с сожалением, но без злобы, сказал:
– Сволочь, ты, Бернар! Я ведь соскучился! – и покорно отошёл от Марины.
«Знала бы ты, моя дорогая Марина, как ты в нём ошибаешься, знала бы ты, как он жесток и непорядочен, знала бы ты, как он неблагороден и несправедлив, если бы ты это знала, ты бы не любила его» – думал я.
За ужином Раис Тимурович, основательно захмелев, сказал, что всем страданиям в этом доме настал конец и теперь начинается эра счастья в доме Бежановых. Главное, что надо усвоить – уметь играть по правилам, а лучше не играть вовсе. Хотя бы в чужие игры.
– Отец! Я никогда ни с кем не играю в чьи-либо игры! – возмутился Марат.
– Нет, сын, ты знал, что интересы твои пересеклись с номенклатурой КПРФ, и надо было быть полным ослом, чтобы перейти им дорогу.
– Вам! Вам дорогу, Раис Тимурович. Вы ведь тоже коммунист! – спокойным, но уверенным голосом произнесла Марина. – Лица, заинтересованные в денежных ресурсах партии, не останавливаются ни перед чем, не правда ли? И тогда отцы начинают стрелять в своих сыновей?
Бежанов старший вмиг протрезвел. Все уставились на Марину.
Та улыбнулась, глотнула вина, поставила бокал на стол и со словами: «Я пошутила!» пошла к роялю.
– Мариночка, детка, сыграй нам что-нибудь! – первой нарушила исступлённое молчание Алина Павловна.
– Да, детка, сыграй! – вышел из оцепенения Раис Тимурович.
Марина подошла к инструменту, откинула крышку рояля, аккуратно присела на край стула и сказала:
– Сегодня только Шопен!
Гостиная наполнилась сладкой негой. Это было то самое счастье, которое давно не заходило в наш дом. Марина, казалось, слилась с «Блютнером» в единое целое. Она просила любви, и он отвечал ей. Она отдавала душу, и он принимал её без остатка. Она растворялась в нём, исчезала и прозрачным облаком парила над струнами рояля, соединяясь с тем, что называется восхитительным словом – музыка.
Глава 20. РЕШЕНИЕ
Теперь я уже кое-что понимал. Я уже мог разбираться, как мне казалось, в музыке, в людях, в отношениях. Понял разницу между людьми и животными, и это тяготило меня. У людей всё продается и покупается – жизнь, любовь, дружба. Человек может быть жесток и несправедлив, в то время как животные напрасно никого и никогда не обидят, не причинят зла. Человек может быть нечестен, что нельзя сказать о нас. И мне теперь казалось, что поступки людей, совершаемые в экстремальных ситуациях, чем-то напоминают поступки животных. Но это лишь тогда, когда речь идет о честном поединке, настоящей борьбе. Все остальное, что мог позволить себе человек, измерялось корыстью, властолюбием, цинизмом и тщеславием.