– Как же, помню, – кивнул Улин. – Могучая штука. А страшная!..
– Давай-ка я тебе отрывок из своей новой повести почитаю.
– Что, по памяти? – высказал сомнение Улин.
– Зачем по памяти? У меня с собой, в поезде успел настрочить – напала эмоция вдохновения, и все тут! – Он запустил цепкую ладонь во внутренний карман абсолютно черного пиджака. Улин содрогнулся, увидев тугую трубку листов формата А4. – Заранее страшно? – поинтересовался Передков, заметив, с каким чувством Улин встретил появление его труда.
– Не то слово, – кивнул Улин.
– Ладно, внимай. «Кондрат Филиппович, проснувшись спозаранку, тотчас метнулся к окну и вдохнул праздничный, благой дух, истекавший с бесконечного синего неба. Ни единого облака не бороздило «его» просторы. Предвкушая «мероприятие», он наскоро согрел себе вчерашнюю кашу и вдруг вспомнил, что сегодня ему необходимо особо тщательно «почистить» зубы и умыться: как никак праздник поминовения усопших. Его ждал увлекательный поход на кладбище. Всем дружным коллективом – он сам, Вадим, Сидор Петрович и Галина Абрамовна – они поедут за город, чтобы «поклониться» могилам предков. Кондрат Филиппович, всей душою стремясь к сладкой каше, вошел в ванную и открыл кран с горячей водой. Все равно из него текла холодная. Повсюду – и на полу, и на полках, и даже в стиральной машине «Малютка», повсюду у него стояли «и» лежали тюбики, банки, пузырьки и флаконы с шампунями, кремами, пастами и порошками! Такое уж у него было хобби, собирать в мусорных баках пустые яркие упаковки и наполнять их водой. Даже сливной бачок у Кондрата Филипповича был наполнен «солевым» раствором для купания. В ярком свете стоваттной лампочки «он» переливался багровым светом, в «нем» затейливо порхали кровавые искры. Кондрат Филиппович взял в правую руку свою старую протертую щетку, на которой почти не осталось ворсинок, а в левую – тюбик с пастой «Пепсодент» и сдавил его пальцами. Из горлышка полезла «какая-то» темно-серая шевелящаяся масса, а из нее торчали чьи-то шевелящиеся усики. «Что за гадость?» – брезгливо подумал Кондрат, суя щетку под текущую из крана воду. Но вода вдруг превратилась в точно такое же, несуразное нечто и «стала» наполнять раковину, не протекая сквозь дырку. Изо всех емкостей полезла та же самая масса, и наконец Кондрат Филиппович понял, что это тараканы, сцепившиеся друг с другом. Невыразимое чувство гадливости охватило его, он «дико» закричал и сорвал с ноги тапок. «Стой!» – прозвучал в его голове стройный глас тараканьего сообщества. Рука с тапком замерла на полпути между апогеем и перигеем.
– Что вам нужно?! Кто вы такие? – крикнул он с перекошенным от «гнева» лицом.
– Мы? Мы души безвинно убиенных тобой тараканов!.. Покайся, Кондрат, – звучал в его мозгу мощный хорал.
– «Нет»! – взвизгнул он, содрогнувшись. – Никогда вы этого не дождетесь! Будь моя воля, я растоптал «бы» всех тараканов на Земле! Ненавижу!
И так велика была его ненависть, что «призраки» насекомых почувствовали ее и отшатнулись в страхе.
– Ах, так! – тонко вскричал «какой-то» смелый призрак. – Дави его, братва!
Со стен, потолка и пола на Кондрата хлынула шевелящаяся масса, заползая ему в уши, рот, ноздри, глазницы и «задний» проход…»
– Ох, – выдохнул, содрогнувшись, Улин. Настолько велика была сила художественного слова, что темный, почти неосвещенный подвал показался ему наполненным гадкими усачами. Удивительно, как мастерски умел Передков голосом изобразить все свои ироничные кавычки. – Больше не надо, а то я точно сегодня не засну. Лучше так скажи, в чем сюжетная линия.
– Тут я пока в сомнениях, – сказал Передков, – потому что она мне не очень нравится. Может, еще все переделаю. В общем, они залезли ему внутрь, даром что призраки, и съели у него весь мозг. Да и остальные внутренности тоже, осталась только одна человеческая оболочка…
– Ну?..
– И стал он ходить по всяким рынкам и прочим людным местам и призывать людей жить в мире с божьими тварями, не убивать их ружьями, пушками, ножами, пистолетами, вилами, баграми, удочками, сетями и тапками. Тут у меня несколько страниц его вдохновенных речей.
– И они его послушались?
– Нет, конечно! Это было бы против принципов метареализма. Его забрали в психушку, и он продолжал свою проповедь добра уже там. И почти достиг успеха, как вдруг какой-то злой «доктор» вколол ему сверхдозу аминазина. Тараканьи призраки выбрались из тела героя – тот сдулся, как шарик – и влезли в этого врача… И так далее.
– Жутко, – признался Улин. – Мне бы нипочем такой материал не осилить.
– Да ладно! Как тебя все-таки зовут, а, Ник? – вдруг полюбопытствовал насмешливый Передков.
– Никандр, – буркнул Улин, увядая духом.
– Сочувствую… – участливо протянул Передков. – Ладно, мне работать надо, а я тут пиво распиваю! Заглядывай при случае, я в 613-м остановился.
Он бодро вскочил и широкими стремительными шагами ринулся к «выходу». Аделаида, заметившая это, перегнулась через стойку и что-то выкрикнула, но, как назло, в этот момент из колонок грянул барабан, а плотник яростно скрипнул гвоздодером, и ее вопль пропал втуне.
Улин поставил перед собой початую бутылку с «ЛСД…», вздохнул и раскрыл рукопись Печорского на середине. Пока других посетителей не было, он решил ознакомиться с творением талантливого автора.
«…Я вот думаю – а не послать ли мне в «Натуре» статью об эволюции, – сказал Влад, вяло развалившись на панцирной кровати и протирая спиной сальное пятно на обоях. – Или в «Природу».
– И что же ты такого открыл? – лениво поинтересовался Вадик, лежавший на своей койке. Он потягивал из бутылки свое излюбленное пиво «Пикантное».
– А про клопов.
– Ты бы лучше встал и подавил их, чем статьи писать.
– Да ты послушай, о чем речь-то! Я подумал: человек произошел от обезьяны, а клоп от кого? Ну?
– Клоп-то? Э-э… Да хрен его знает!
– То-то же! Клоп – это самое первое звено в эволюции! Он первичен, ты понимаешь?
– Ну и что? – Пиво у Вадика заканчивалось, и в его голосе появилось пока еще слабое раздражение.
– А то! Вот про это и статья. Ну, что скажешь?
– Иди-ка и постучи по ним молотком, вот что я скажу.
– Ни черта ты не понимаешь в биологии!
Влад нехотя достал из тумбочки молоток, рабочая поверхность которого была обильно покрыта засохшими кровавыми пятнами, и взобрался на спинку кровати. Под самым потолком, за краем облезлых обоев, у них в комнате обитали клопы, и каждый вечер Влад и Вадик по очереди лазили туда и простукивали весь периметр комнаты. За раз удавалось убить едва ли штук сорок, остальные, почуяв угрозу по вибрации стен, успевали спрятаться в каких-то недоступных для молотка щелях…»
– Здорово, паря! – вскричал кто-то над ухом Улина, хлопая его по плечу. Это был организатор фестиваля Чебоксаров. – Извини, что не встретил, дел по горло. Хранишь ли ты заветы Де-Голлевой? Чтишь ли их? – вдруг и строго вопросил он.
– Само собой. Так это ты придумал ее изречения по стенам развесить?
– А то кто же? Ладно, мне недосуг. – Чебоксаров с отвращением покосился на бутылку водки. – Нормально устроился? Скажи только, как тебя зовут по-настоящему, да я пойду, мне еще с киношниками по телефону договариваться.
– Никанор.
– Тьфу, что за имечко! Лучше никому не говори, а я уж буду молчать.
Он тепло кивнул Аделаиде и пропал, оставив Улина в одиночестве. Тот вернулся к рукописи погибшего литератора.
«…Предков убиваю», – шевелилась в его голове мысль, когда он наметил первый бугорок на обоях – там любили проводить минуты отдыха насосавшиеся человечьей крови насекомые. Занеся руку с молотком, он опустил тяжелый металл на выбранное место. Из-за края обоев вверх брызнула неожиданно густая струя крови, будто лопнул не клоп, а что-то намного более значительное по размерам. Несколько густых, вязких капель попало ему на тыльную сторону ладони. Влад вздрогнул и выронил молоток, с мягким стуком упавший на одеяло. Багровые кляксы на коже стали медленно шириться и расползаться, сливаясь по цвету с проступившей мышечной тканью человека…»
– Что читаешь? – спросил его веселый голос, в обладателе которого Улин узнал корреспондента центрального журнала «Мистику и ужасы – в жизнь!» Педерсена. Тот постоянно разъезжал по разного рода конвентам и даже один раз выступал в телевизионной передаче «Судьба замечательных литераторов и критиков» по поводу юбилея Де-Голлевой.
Педерсен шлепнулся на стул и призвал Аделаиду.
– Жбан квасу, – сказал он ей. Через минуту он уже отхлебывал из огромной кружки свой любимый напиток.
Улин рассеянно молчал, не рискуя вернуться к тексту Печорского – очень уж тот был неподходящим для вечернего чтения.
– Уф! Слушай, а как твое «Ник.» расшифровывается? – Педерсен оторвался от «жбана», его круглая скандинавская физиономия напряженно застыла в ожидании откровения. Его белые волосы также замерли и не трепыхались, хоть и торчали хохолком словно у заправского панка.
– Никомед, – признался Улин.
– Эвон как!