НЕМНОГО МИСТИКИ ПЕРЕД СНОМ… Сборник рассказов
От своего дома до работы Ева мысленно беседовала с парнем, рассказывала ему о своих проблемах и планах, делилась своим настроением. Ей казалось, что он все слышит, при встрече кивает ей и поддерживает ее во всем.
Так продолжалось почти два месяца.
Ева работала маркетологом и очень любила конференции. Там жизнь бурлила: встречи, переговоры, посиделки за полночь. На очередной конференции Ева блестяще выступила с докладом, была в прекрасном настроении. В перерыве она стояла в фойе, беседовала с коллегами и клиентами. Вдруг она увидела его. Он стоял с группой участников, оглянулся, улыбнулся и кивнул ей. От неожиданности Ева перестала дышать. Откуда он здесь? Клиент? Сотрудник? Сердце стало колотиться с таким азартом, что заложило уши. Хорошо, что доклад позади!
Перерыв закончился, все поспешили в зал. Ева, не отрываясь, смотрела на него, когда он направился прямо к ней вместе с коллегами. У нее онемели ноги, она улыбалась и чувствовала, как вспотела ее ладошка. Она поспешно вытерла ее о бедро и приготовилась протянуть ему руку, сказать что-то банальное, типа, «ну, наконец-то познакомились». Он просто улыбнулся, когда поравнялся с ней, но прошел мимо, даже не замедлив шага. Ева застыла на вдохе.
Как так? Почему не остановился? Не познакомился? Что это значит?
– Ленка, смотри, это он, – мрачно кивнула Ева подруге. – Прошел мимо. Не понимаю. Что это? Я все придумала? Или я полная дура? Знать бы, что у него на уме.
– Этот вопрос волнует каждую женщину, – философски заметила Лена, – но нам туда не влезть. Женщинам не дано понять, что у них в башке.
Он ушел с конференции, вероятно, с гостями и коллегами, не подошел, не познакомился и не попрощался.
Следующим утром Ева ехала по обычному маршруту и заранее приготовила равнодушную маску. Пусть видит, что она не простушка, которую можно не замечать. Маска не пригодилась. Его не было на встречной полосе. Не было его и завтра, не было всю следующую неделю.
Каждый день Ева звонила подруге.
– Разве он не чувствует? Если один человек думает о другом, то тот должен это чувствовать? Если не увижу его, все равно благодарна за эмоции. Он меня встряхнул, а то я была как засушенная, одна работа на уме. Теперь знаю, что живая! Даже реву иногда.
– Говорят, он работает у нас на заводе. Поэтому он каждое утро ездит туда, в область. Марком зовут, фамилию не запомнила, неудобно было переспрашивать.
– Тогда я его увижу! Но теперь я буду держаться достойно.
«Пять дней прошло. Если встречу его на работе, виду не подам. Даже улыбаться ему не буду, решено! Наши идут в бар – пятница. Пусть идут в… бар. Поеду домой – не то настроение. Хотя напиться хочется. Ого, уже восемь, засиделась».
Ева вышла из офиса и еще за стеклянными дверями заметила, что он стоит на парковке у машины, прислонившись, скрестив руки на груди. Как с обложки модного журнала. Видимо ждет кого-то из своих. Ева опустила голову, засеменила в другую сторону.
«Скукожилась, выгляжу как дура деревенская» – подумала так, еще больше сжалась в комок. – «Почему деревенская?»
– Ева, можно вас! Ева!
Она остановилась не сразу, полная решимости вести себя как неприступная мраморная статуя.
– Разве мы знакомы? – строгим голосом спросила она, глядя ему в живот.
– Наполовину. Я знаю о вас все. Слежу за вашими успехами. Вы извините, что я не подошел к вам на конференции.
– Что ж. Теперь мы знакомы на три четверти. Я знаю, что вы – Марк, работаете у нас. На заводе.
– Давайте заново. Я – Марк, – он протянул большую теплую ладонь.
– Мааарк, – пропела она, глядя на него снизу вверх, отдавая свою узкую ледяную ладошку. Подумала, что годится как подопытная на исследование любви с первого взгляда.
– Я был инвестором на вашем предприятии. Не мог встречаться с подчиненной. Но вчера я продал все акции, в понедельник сдаю дела. – Он пожал плечами, улыбаясь, развел руками. – Предлагаю прогуляться и познакомиться ближе. Если вы свободны, конечно. – Ева так же пожала плечами. – Посидим. Здесь полно кафешек. И пойдем, наконец, в одну сторону. А то вы все время были…
– На встречной полосе? – неожиданно мягким и нежным голосом подсказала она.
Прекрасный летний вечер. Они гуляли, разговаривали обо всем, долго сидели в кафе. Было так легко и уютно, как будто знали друг друга всю жизнь. Расстались уже под утро. Договорились встретиться снова в воскресенье вечером. Ева долго не могла уснуть, все думала, прокручивала в уме этот вечер, эту ночь, все разговоры и взгляды.
Разве так бывает? Спасибо, Господи! Это – мой человек. Наконец, судьба улыбнулась мне. Я не ошиблась, мы – идеальная пара, гармония во всем. Я знаю его несколько часов, а готова пойти за ним «на край света». Вот, что значит это выражение, теперь я понимаю».
Счастливая и робкая улыбка долго не сходила с ее лица. Она рухнула без сил и проспала почти до вечера.
Воскресенье он не позвонил. Ева слегка огорчилась, но первой звонить не стала. Ведь он обещал. На следующее утро Ева ожидала увидеть его, как обычно, на встречной полосе дороги. Но его не было. Когда она приехала на работу, в офисе была непривычная тишина. К ней навстречу поднялась подруга с серьезным вопросительным лицом.
– Ты не знаешь?
– Что?
– Марк погиб в автомобильной аварии. Вчера рано утром. Грузовик вылетел на встречную полосу и смял его Лексус. Мгновенная смерть.
Ева не могла работать, слезы душили, в груди окаменел один только крик: за что? В тот же день она пошла в церковь, куда ходила, иногда, привести свои мысли в порядок. Церковь была маленькая, старая, но, как говорят, намоленная.
«Как же так, Господи? Мне было так хорошо с Марком! Я даже говорила себе – так не бывает. Теперь я спрашиваю тебя, Господи, почему так? За что?»
Она поставила свечку за упокой, подошла к главной иконе, где было не слишком много места. Поставила свечи, начала молится перед иконой, мысленно, как умела. Люди молились, подходили, уходили. Ева стояла в оцепенении. Бесцеремонно перед ней встала полная женщина с такой же полной дочкой, подростком. «Проси, доча, проси! Бог даст все, что попросишь! Это отец наш небесный! Если ты попросишь у отца хлеба, разве он даст тебе камень? Проси, доча, проси!»
ОЛЬГА
Фотография была довоенной. Ажурный край, потертый глянец. Муж выглядел на фото совсем юным, хотя ему было уже за тридцать. Короткая стрижка, модный пиджак. Он был высокий, ладный, с крупными чертами лица. Ольга смотрела на фотографию долго-долго, будто пытаясь окунуться в нее. попасть в то время, когда они были беззаботными, счастливыми, и еще не верили, что будет война. Разглядывая каждую деталь, притягивая воспоминания со всеми подробностями, чтобы не забыть, не отпустить, не растерять: выражение глаз, прикосновения рук, нежность губ, до боли знакомый запах любимого тела, она поглаживала фотографию – пальцы помнили ткань пиджака, щетину на лице, шелк непослушных волос.
– Почему ты не приходишь ко мне во сне? Ты мог бы присниться. Ты что, не хочешь меня видеть? – Ольга представила себя на фотографии рядом с мужем. – Могли бы обняться, теперь на фото были бы вместе. Постеснялись. Как я могу обнять тебя?
Усталым движением Ольга облокотилась на спинку стула, откинула голову назад, закрыла глаза. Вся тяжесть дня раздавила ее снова. Отекшие ноги невыносимо гудели в кирзовых сапогах. Спину ломило так, что не встать со стула. «Одиннадцать, нет, двенадцать операций за сегодня, а раненных все везут и везут», – закрывая глаза, она видела инструменты, бинты, салфетки – один и тот же калейдоскоп кружил, не отпуская. Черепно-мозговые травмы были по ее части, больше оперировать некому. Только разговаривая с мужем, с его фотографией, Ольга находила в себе силы встать, идти в операционную, снова и снова часами оперировать, забывая поесть, и не имея времени поспать.
– Видишь, я беременная оперирую…, а ты хотел, чтобы я ушла с работы, когда решим завести ребенка. Ты, наверное, ужасно рад, что у нас будет ребенок? Конечно, как может быть иначе. Имя надо придумать.… Ну да, я опять об одном и том же, который раз, прости. Да-да, я сейчас поем и отдохну. – Ольга попыталась стянуть сапоги. – Ты же знаешь, сапоги – по уставу, не разрешают без сапог. Попрошу на три размера больше. А вдруг грохнусь в обморок опять? В маске, со скальпелем и в огромных сапожищах, вот смеху то будет…
Ольга еще некоторое время смотрела на фотографию, белой рамкой очерченной в сумерках комнаты, затем, чмокнув изображение мужа, бережно уложила фото в сложенную квадратиком «похоронку», спрятала все привычным движением под подушку.
Муж ушел на фронт в начале войны. Он был инженером, мог бы получить «бронь» и уехать вместе с ней в тыл. Она знала, что муж этого никогда не сделает. Поэтому не спорила, а тихо умирала от предстоящей разлуки и дурных предчувствий. Похоронка пришла через два месяца. Чтобы не сойти с ума от горя, Ольга много работала, сразу начала хлопотать об отправке на фронт. К этому времени она уже знала, что беременна, но никому об этом не сказала. Родителей отправила к тетке в Сибирь. Назначение в прифронтовой госпиталь дали быстро, поскольку нейрохирургов не хватало. Ольга чувствовала себя на линии фронта, когда боролась за чужие жизни. Будто наравне с мужем. «Если бы кто-нибудь спас его там, как спасаю я других здесь».
Госпиталь отступал к Москве вместе с линией фронта. Ольга оперировала до самых родов, хотя живот очень мешал, сил не хватало. Но ехать в Москву, а тем более в эвакуацию, она категорически отказалась. Анечка родилась в начале лета. Целых два дня Ольга отдыхала с малышкой, не оперируя, только давая консультации. Теперь ее жизнь приобрела новый смысл. Ольга разговаривала с мужем и дочерью одновременно, выдавая реплики за всех, как будто они были все вместе, одной семьей. Правда, пока никто посторонний не мог ее слышать. Анечка была не только спокойным и сообразительным ребенком, она была божественно красива. Правильные черты лица, лазурные глаза, длинные ресницы, белая кожа с акварельным румянцем, белокурые волнистые волосы. Ее с удовольствием нянчили все, и Анечка росла в госпитале как «дочь полка», подкрепляя в людях ожидание другой, послевоенной жизни.
Новый год в госпитале справляли по-семейному. Врачи, медсестры, санитарки, больные – все вместе. Ольга уложила ребенка спать и присоединилась к столу. Обсуждали все те же новости: победу под Сталинградом, наступление нашей армии. «Когда же закончится война?»
Ольга смотрела на скромный новогодний стол и вдруг поняла, что секунду назад она сидела с другой стороны. Как она переместилась в это место, она не помнила. Машинально выпила немного спирта и ушла в свою комнату. Голова кружилась, она уже к этому привыкла, от переутомления так бывало. Ольга достала фотографию, привычно завела разговор о прошедшем дне. Вглядываясь в фото, она не смогла узнать мужа, а потом с ужасом поняла, что не может вспомнить его лицо. «Что это я? Так напилась?». Она встала, осторожно открыла дверь, собираясь вернуться к застолью, но в следующий момент потеряла сознание, рухнув на пол, словно кукла, брошенная кукловодом. Очнувшись, увидела склонившихся над ней коллег. Она и раньше падала в обморок, но это было от неимоверной нагрузки. Ольга понимала, что с ней что-то не так. Ее освободили от операций, провели обследование, состояние ее ухудшалось. Ольга сама поставила себе диагноз, он позже подтвердился – опухоль мозга.
Стоял холодный февраль. Госпиталь переезжал теперь чаще, чем раньше, не поспевая за наступлением советских войск. Ольгу и Анечку разместили в небольшом классе – госпиталь располагался в сельской школе. Специально для Ольги вызвали из Москвы известного нейрохирурга. Операцию назначили на завтра. Ольга лежала в кровати с бритой головой, в белой косынке из наволочки. Анечка играла в самодельном манеже на полу рядом с «буржуйкой». «Господи, что я сделала не так? Разве мало жизней я спасла? Что будет с Анечкой? За что, Господи? За что?» – заезженной пластинкой гудели в голове одни и те же вопросы. Ответом на них была тупая боль и приступы помутнения сознания.
Ольга села на край кровати, достала зеркальце, внимательно осмотрела свое лицо. «Вдруг не увидимся?» Большие глаза. Маленький нос, верхняя губа чуть вздернута справа, родинка на щеке. Не было только шикарной гривы ее кудрявых темных волос. «Бритая и слишком худая, а так ничего еще, а?». Ольга отложила зеркало, провела ладонями по груди, бокам, по тонкой талии и крутым бедрам, словно вспоминая свои изгибы. «Не доставайся же ты никому, – она усмехнулась мысленно, но лицо ее не дрогнуло. «Зато я увижу мужа. Может, это того стоит?»
Мысли о потусторонней жизни стали обычными. Ей казалось, что вот-вот накатит страх смерти, охватит ужас, начнется истерика, но страха не было, только легкое отупение. «Это от лекарств». То ей виделось сырое темное подземелье, огромная каменная дверь, покрытая плесенью, то манящий ослепительный свет в конце темного тоннеля. Но себя она видела одинаково: в больничной рубашке, босиком, с бритой головой, на которой запеклась кровь между небрежными швами. Нужно только толкнуть гигантскую дверь и шагнуть в темноту, или подпрыгнуть и полететь навстречу свету.
Зима. В комнате был прохладно. Окно напоминало картину в дешевой раме, на которой с каждым днем ярче проявляется морозная роспись, иней придавал узорам объем. Февральская вьюга тоскливо подвывала, перекрывая шум канонады. Стемнело. Низкая лампочка то мигала морзянкой, то гасла на время. Анечке еще не было года, она резво ползала, и сама играла нехитрыми игрушками, привыкшая к полумраку. Ольга сползла с кровати, расположилась рядом с дочкой на полу, взяла ее на руки, закутавшись в суконное одеяло, как в кокон, обняла ее крепко и нежно, прощаясь с ней заранее.
– Вот, мое солнышко, какая хитрая штука жизнь. Когда умер твой папа, я тоже хотела умереть. А теперь так хочу жить, радоваться вместе с тобой, но бог посылает мне болезнь, от которой нет спасения. Как же так, доченька? – Ольга пыталась представить, как будет выглядеть ее красавица дочка, когда вырастет. – Ты забудешь меня, станешь взрослой и красивой, а я не увижу тебя, не смогу помочь, не смогу научить тебя жизни…
Анечка засмеялась, ладошками обхватила ее лицо, пытаясь укусить за нос. Ольга гладила светлые локоны, целовала нежные щечки, вдыхала молочный запах детского тельца, чтобы запомнить его навсегда. «Я буду стараться, доченька, я буду стараться выжить… ради тебя». Анечка пускала пузыри и тыкала пальчиком в ее мокрые глаза. В комнату вошла пожилая санитарка, тетя Паша.
– Ну как ты, милая? – спросила она полушепотом. Тетя Паша была одинокой и всем сердцем любила Ольгу и Анечку. Санитарка была невысокая, круглолицая, с такой же круглой и мягкой фигурой. Черты лица у тети Паши были простые славянские, ничем не примечательные. Белый платок прикрывал ее извечную прическу – пучок на затылке. Движения Тети Паши были неторопливы и основательны, без лишней суеты. От нее веяло заботой и вековой женской мудростью.
– Тетя Паша, видишь, время мое пришло. Прошу тебя еще раз, не оставляй Анечку, сама ее к моим родителям отвези. Она к тебе привыкла. Чтобы в детдом не попала, когда меня не станет.
Тетя Паша взяла у нее ребенка, проверила ножки и спинку. «Холодные. Как бы ни застудилась». Посмотрела на Ольгу долгим взглядом, помогла ей подняться.
– Не гневи бога! Раньше времени на тот свет собираешься, – строжилась тетя Паша, потом вздохнула, уже мягче и тише сказала, – На все воля божья. Вспомни, какоть бывало: мы человека отпустить готовы, ан нет, он жить хочет и ведь живет. Так бывает, сама ить знаешь. Тебе жить надо. Об другом не думай. Давай-ка, отдохни, я Анютку заберу, зябко тут у вас.
– Я смирилась уже, тетя Паша, будь, что будет…, Анечку береги. – Ольга легла в постель, закрыла глаза, всем своим видом выражая отрешенность.
В комнату вошла молодая женщина, врач. Она была в госпитале недавно.
– Ну что тут у вас? Как Вы, Ольга Семеновна? Хирург уже едет, поехали встречать его…, – она посмотрела на Ольгу сочувственно, хотела выйти, но встретилась глазами с Анечкой, замерла на секунду в дверях, уходя, полушепотом сказала:
– Господи, какой ребеночек-то красивый, сущий ангел, – наклонила голову к груди, перекрестилась, мелким крестом, тайком, чтобы никто не видел. – Такие долго не живут.
Тетя Паша услышала ее слова, одними губами ответила: «Тьфу на тебя, зараза!».
Ольга дремала, погрузившись в свои мысли. Она перелистывала картины своей жизни, и все искала ответ на вопрос: за что? Мысленно просила прощения у всех, кого вспоминала. Лежа в полудреме, изредка открывая глаза, Ольга рассматривала убогую комнатку в серой штукатурке, как бы разделенную пополам. На половине вокруг ее кровати были только блеклые шершавые стены – глазу не за что зацепиться. На другой половине – иссиня-черное окно, замерзшее и припорошенное инеем, желтая дверь, светло-коричневая классная доска, вдоль которой на веревке развешаны детские вещи. Они были цветными пятнами на фоне школьной доски. «Вот, – думала Ольга, – там, где все цветное – это жизнь. Это мой ребенок, это радость и надежда, а там, где я – все серо-белое – это смерть. Никто не знает, что смерть серая, а я знаю…»
Перед операцией врачи, сестры и санитарки под разными предлогами заходили в палату к Ольге. Все знали, что операция будет тяжелой, и она может не выжить. С кем-то Ольга поговорила на прощанье, с кем-то не успела – спала. Когда Ольгу повезли в операционную, больные и раненные, вышли в коридор, стоя молчаливым забинтованным караулом, провожая ее в неизвестность. Многим из них она спасла жизнь.
Операция длилась несколько часов. Во время наркоза Ольге приходили разные видения. Странное было состояние. То ли сон, то ли явь. То ей казалось, что она слышит голоса хирургов. То будто она сама с кем-то разговаривает, то белый плотный туман надвигался на нее чудными образами, не давая смотреть и дышать. Туман рассеивался, она оказывалась в разных местах, знакомых и незнакомых. Ей хотелось остановить эту карусель картинок, но они менялись сами по себе.
Вот она увидела сквозь туман знакомый пригорок на берегу реки. Они любили там бывать с мужем. Ольга подошла к реке и увидела мужчину, сидящего на пригорке. Муж! Он был в военной форме. Сидел и курил. Ольга бросилась к нему, хотела обнять, но он жестом остановил ее, не позволив подойти ближе. Кивнул, улыбаясь и прищуриваясь, как всегда, долго смотрел ей в глаза. Они умели так разговаривать, молча, просто глядя в глаза друг другу. Потом он встал, посмотрел на нее серьезно, слегка помахал рукой и отступил в туман. Силуэт его растаял. Пригорок утонул в белой пелене. Туман опять наползал, клубясь, теперь он был похож на полупрозрачные облака.
«Мама, мамочка!» – Ольга обернулась машинально. К ней спешила незнакомая девушка. Она протягивала Ольге руки, подойдя ближе, обняла ее. Ольга оторопела, не понимая, что происходит. Что-то до боли знакомое было в ее облике: белокурые локоны, ослепительно-лазурные глаза, знакомая улыбка. Белое платье до пола с длинными рукавами струящейся тканью сливалось с облаками. «Она похожа на Ангела, – подумала Ольга, – только без крыльев. Наверное, я умерла».
«Ты не узнаёшь меня?» – девушка улыбалась. «Мамочка! Это я, твоя Анечка!». Ольга, все еще не понимая, смотрела на девушку, а та, не отпуская ее, прильнула головой к груди. «Ты – моя Анечка? – Ольга вглядывалась в знакомые и незнакомые глаза. – Когда ты успела так вырасти, доченька?». Девушка обняла ее крепче. «Я так люблю тебя! Помни это всегда, я очень-очень тебя люблю!». Ольга была растеряна, мучительно пытаясь понять происходящее. «Это сон?». Но она чувствовала прикосновения, видела близко родное лицо, как будто она давно уже знала эту девушку. Это ее дочь, Анечка, только уже взрослая. «Похожа на ангела» – эхом пронеслось в мыслях, сердце защемило. «Мамочка, ты будешь жить. Моя любовь даст тебе силы. Ты должна жить». Девушка отступила на шаг, не отпуская ее рук, потом еще на шаг, держа одной рукой Ольгину руку. Потом еще на шаг. Ее глаза светились любовью. «Я очень тебя люблю, милая моя мамочка!». Она удалялась от Ольги, не отводя взгляда, грустно улыбаясь, и протягивая к ней руки, как будто ее уносило облако. Видения исчезли. Потом была долгая-долгая темнота. Болело сердце.
Операция прошла успешно. Опухоль оказалась доброкачественной. Ольга пришла в себя через сутки после операции. У ее постели верным сторожем сидела тетя Паша. Когда Ольга открыла глаза, та кинулась за врачами. Они вошли все сразу, несколько врачей и медсестер. Ольга смотрела на них сквозь пелену, она не могла разглядеть опухшие, красные от слез и полные ужаса глаза тети Паши.
Ольга спросила еле слышно:
– Она умерла?
Коллеги от неожиданности не могли вымолвить ни слова. Они готовились сказать Ольге, что Анечка умерла в одночасье во время ее операции от резко поднявшейся температуры, но хотели сделать это позже, когда ее состояние будет стабильным. Не дождавшись ответа, Ольга потеряла сознание.
После войны Ольга снова вышла замуж. У нее родились две дочери. Ольга стала профессором медицины, работала, пока позволяло здоровье. До самой старости она получала письма от коллег и благодарных, спасенных ею людей.
В ее комнате на стене висели фотографии, заполняя почти всю стену. Там были родители, сама Ольга, ее мужья, друзья, словом, вся семья и все близкие ей люди. Среди фотографий детей был только один рисунок, небольшой, в скромной рамочке: девушка с большими глазами и крупными локонами до плеч, за ее спиной – легким росчерком пера – плыли облака, напоминающие крылья.
РИТУАЛ
Пятьдесят четыре года вместе. Нет, он хорошо держался. Сорок дней. Пока все звонили, приходили, выражали сочувствие. Соседи забегали проведать, еду приносили. Сын и дочь заезжали часто, звали к себе пожить хотя бы на время. Он соглашался, но позже. «Позже, отстаньте».
Тимофеич сидел один в большой комнате. Стол без скатерти, шершавый, из натурального дерева. Водка, теперь уже без закуски. Одна рюмка. Вторая бутылка сегодня. Шел шестидесятый день после ее смерти. Нет, он не алкаш. Даже не пьяница. Так, в компании, в меру, с друзьями, как все.
Дом стоял почти в центре города. Когда-то объединили все городки и деревни вокруг областного центра, город стал миллионником. Поэтому старый аэродром, кладбище и несколько островков с частными домами, остатки деревень, теперь лежали довольно близко к центру. Стоимость домов и земли скоро выросла, а заинтересованные лица периодически приходили с предложениями.
Он оглядел комнату мутным взглядом – много вещей осталось от его матери. Заменили только кровать в спальне и стол со стульями. Остальная мебель была старинной – буфет, книжный шкаф, диван, уже отреставрированный. Они переехали в дом пять лет назад, квартиру оставили детям. Он не хотел ничего менять, воспоминания детства здесь в каждом закоулке. Занавески жена заменила на шторы, так что комната теперь выглядела вполне современно.
«Аннушка, что делать будем? Зачем мне этот дом без тебя? Продам. Ты сказала „женись, если захочешь“. Как я могу? Странно даже – чужая женщина в нашем доме. А ты будешь смотреть с портрета? Нет. Не нужен мне никто».
В запое, который наступил неожиданно для всех и для него, в том числе, он почти не ел, мало спал, наливал себе снова, как только голова начинала проясняться. Похудел, осунулся. Детям сказал не приезжать и не звонить недели две, якобы для эксперимента, чтобы понять, как ему будет одному, «без вашей мамки». Сам, мол, позвоню. Если стучали соседи, он орал через дверь, что все в порядке, зайдите завтра, или послезавтра, или, чуть тише, «идите к черту».
Никакого плана не было. Три дня после ее смерти он не разговаривал. Кивал, когда спрашивали. После похорон на поминках, он встал, чтобы сказать тост за подругу всей его жизни, но не смог ничего произнести кроме «Аннушка…» и потом молча стоял, глядя на ее портрет. Гости притихли, ждали деликатно. Сын сказал сдавленным голосом «земля пухом», все разом выпили, как вздохнули, начали закусывать, обсуждая в полголоса случившееся с женой.
Тимофеич налил, привстал, отпил из рюмки, чтоб не расплескать. Вкуса водки он уже не чувствовал. «Надо сожрать что-нибудь, а то свалюсь, неровен час», но вставать к холодильнику не было сил. Снова налил до краев, тупо смотрел на водку, которая куполом дрожала над краями рюмки, добавляя по капле, пока не полилось на стол. Выпил, занюхал рукавом. «Пахнешь брат. Нет, уже воняешь!»
Он встал, пошел сначала в туалет. В коридоре вздрогнул и замер, напротив него стоял худощавый мужик в рубахе навыпуск, в домашних трениках, в шерстяных носках. Недельная щетина, спутанная шевелюра с большой проседью. Глаза впалые, мутные. Зрение у него не очень, прищурился. Мужик тоже присел и прищурился. «Братан? Да ты охренел, Тимофеич!» Понял, что таращится на себя в большое зеркало шифоньера.