Рок семьи Романовых. «Мы не хотим и не можем бежать…»

Вместе с потеплением отношений с Россией Британия после триумфального государственного визита короля Эдуарда в Париж в 1903 году вступила в союз с Францией, а в 1904 году между Соединенным королевством и Францией был подписан ряд соглашений, получивший известность как Entente-Cordiale, то есть «Сердечное Согласие». Затем, после подписания российско-британской конвенции о разделе сфер влияния в Центральной Азии в 1907 году, образовалось Тройственное Согласие Британии, Франции и России, получившее известность как Тройственная Антанта или просто Антанта. Ее участники рассматривали это объединение как давно назревший противовес Тройственному Союзу, который дед Вильгельма заключил с Австро-Венгрией и Италией еще в 1882 году. Во времена королевы Виктории Великобритания видела в России своего традиционного врага, экспансионистский потенциал которого в Центральной Азии вызывал в Англии патологическую подозрительность. Однако к 1908 году, когда «кузен Вилли» начал амбициозную кораблестроительную программу в Германии, стремительно усиливая свой военный флот, стало ясно, что только сближение Британии и России позволит им вместе противостоять этой нарастающей военной мощи. Однако многие в британских парламенте, правительстве и прессе смотрели на Николая как на деспота и открыто критиковали царский режим и его драконовскую систему тюрем, каторг и ссылок.

Но прагматичный Эдуард VII понял настоятельную необходимость этого нового союза, который он назвал «Профсоюзом королей». Николай, подобно былинке на ветру, легко поддавался воздействию своих более властных и политически искушенных царственных кузенов и втягивался в сферу британского влияния все сильнее. Некоторое время личная королевская дипломатия Эдуарда была весьма результативной. В июне 1908 года он наконец прибыл в Россию с официальным визитом – морем, по соображениям безопасности – и встретился с Николаем в порту Ревель на Балтийском море (ныне столица Эстонии Таллин), который в то время был частью Российской империи. Задуманный, на первый взгляд, как встреча родственников, этот визит придал «дружеским отношениям двух монархов более личностный характер… чтобы окончательно покончить с любыми остатками недоверия» и еще больше укрепить англо-российские отношения. Он также дал Эдуарду возможность предложить Николаю воспользоваться багажом накопленного им богатого политического опыта25.

Несмотря на ворчание лидера лейбористов в парламенте Рамсея МакДональда, заявившего, что король не должен «якшаться с кровавым животным», в Ревеле Эдуард сделал широкий жест, пожаловав Николаю чин адмирала британского флота, а Николай, ответив любезностью на любезность, назначил Эдуарда адмиралом русского императорского военно-морского флота26. К концу этого пиаровского мероприятия, целью которого было, как писала «Таймс», «содействовать установлению мира во всем мире», между «монархами двух самых обширных империй под солнцем» царила атмосфера «искреннего доверия». Когда новости об этом дошли до кайзера, он пришел в ярость27. В глубине души Эдуард питал большие сомнения относительно способности Николая выполнять свои обязанности монарха, считая его «прискорбно неискушенным и незрелым ретроградом», но Эдуард был искусным и тактичным дипломатом, который доказывал правильность своей точки зрения примерами, а не нотациями, как его племянник кайзер. В следующем году он пригласил семью Романовых в Великобританию.

В августе 1909 года Романовы в последний раз чудесно провели лето со своими английскими родственниками, прежде чем жизнь необратимо изменилась из-за войны. Николай, Александра и все их пятеро детей прибыли к острову Уайт, чтобы провести время с «дорогим дядей Берти» и его семьей. Но обеспечение безопасности русского царя было настоящим кошмаром, и четырехдневный визит Романовых пришлось проводить почти исключительно на палубах кораблей. Встречи, трапезы и приемы, в которых участвовали обе семьи, проходили вдалеке от глаз публики на двух яхтах. Императорская яхта «Штандарт» и королевская «Виктория и Альберт» стояли на якоре в проливе Солент, отделяющем остров Уайт от южного побережья Англии, за пределами бухты города Каус. Для Романовых устроили беглый осмотр королевской резиденции Осборн-хаус, а позже, в пять часов, они вместе с принцем Уэльским и его семьей пили чай в расположенном неподалеку старинном помещичьем доме Бартон-мэнор, так что царским детям удалось хотя бы один день поразвлечься на берегу. Они получили огромное удовольствие, играя на частном пляже королевской семьи рядом с Осборн-хаус, где они строили замки из песка и собирали ракушки, как любые другие дети. Однако наибольшее внимание островитян привлекли две старшие сестры Романовы, Ольга и Татьяна, которые в сопровождении держащейся на почтительном расстоянии от них толпы детективов отправились за покупками в западную часть городка Каус. Сестры вызвали у местных жителей настоящее восхищение. Они были так естественны, скромны и очаровательны и так радовались своим простеньким покупкам – открыткам и сувенирам для их родителей и приближенных[4].

В обстановке нарастающей внешнеполитической напряженности этот визит был необходим королю Эдуарду как свидетельство поддержки недавно заключенному англо-российскому соглашению. По его словам, «политически это было очень важно»28. Но тогда, в 1909 году, на обстоятельствах, в которых проходил этот визит, пагубно сказалась и внутриполитическая обстановка в Великобритании. Ожесточенная оппозиция правительству со стороны лейбористов под руководством Рамсея МакДональда отозвалась ростом враждебности британского общества по отношению к «Николаю Кровавому». Своего апогея эта враждебность достигла, когда императорская яхта бросила якорь в бухте под Каусом.

Корни ее стоит искать в трагических событиях января 1905 года в России, когда казаки и воинские части Лейб-гвардии расстреляли и разогнали мирную демонстрацию протеста в Санкт-Петербурге. На короля Эдуарда сыпались обвинения в том, что он братается с «обычным убийцей», и лейбористская партия заявила официальный протест. И тем не менее этот визит выгодно отличался по своей атмосфере от полного напряжения и неловкости визита, с которым Николай в 1907 году приезжал к кайзеру в Свинемюнде (сегодня – Свиноуйсьце в Польше) и визита короля Эдуарда в Берлин за полгода до приезда Романовых в Каус. Ни тот ни другой вояж ни на йоту не приостановили неуклонного ухудшения отношений России и Великобритании с Германией. Приезд Романовых в Каус в 1909 году, несмотря на антицаристстские протесты и тревожные признаки серьезной болезни короля Эдуарда, послужил дальнейшему укреплению активно развивающегося англо-российского союза. Присутствие царя на морском параде в Шербуре по пути на остров Уайт упрочило и союз между Россией и Францией. Тройственная Антанта представляла собой достаточно мощную силу, чтобы противостоять милитаризованной Германии.

Несмотря на явное желание российской императорской четы еще больше упрочить семейные связи в преддверии войны в Европе, которая казалась уже неминуемой, после 1909 года Николай и Александра все чаще были вынуждены оставаться дома. Угроза революционного террора, а также быстро ухудшающееся состояние здоровья Александры делали почти невозможными путешествия даже по России, не говоря уже о зарубежных поездках. От этих угроз царская семья спасалась за надежными стенами Александровского дворца в Царском Селе в тридцати километрах к югу от Санкт-Петербурга. Ехать куда бы то ни было поездом было бы самым опасным решением, поэтому теперь Романовы отправлялись повидать родню только по морю. Даже во время их почти тайного визита к королю и королеве Швеции в Стокгольм ходили слухи о попытке покушения на Николая, и в целях безопасности царская семья была вынуждена оставаться на борту своей яхты, куда к ним приходили шведы. Подобные визиты, обставленные множеством ограничений, давали царским детям слишком мало времени на общение со своими юными кузинами и кузенами – исключением являлись только благословенные поездки в охотничий домик Вольфсгартен в Гессене29.

6 мая 1910 года умер Эдуард VII, монарх, стоявший в центре старого европейского монархического порядка. Его ожиревшее тело наконец не выдержало долгих лет постоянного курения, обильных возлияний и обжорства. Хотя Эдуард начал свое царствование, имея репутацию потакающего своим прихотям бонвивана, завершил он его как образцовый конституционный монарх, заслуживший всеобщие любовь и восхищение как у себя на родине, так и за рубежом. Однако, к несчастью, его пример так ничему и не научил его двух наиболее автократически настроенных племянников: Вильгельма и Николая.

Королю были устроены торжественные пышные государственные похороны, но прежде гроб с телом Эдуарда был на три дня с помпой выставлен в Вестминстер-Холле, зале, сохранившемся от старого Вестминстерского дворца, чтобы дать возможность всем желающим – а их набралось 250 000 человек, и в последний день очередь скорбящих растянулась на семь миль – пройти мимо усопшего короля и отдать ему дань уважения. Процессия из королевских особ, едущих верхом при полном параде – с перьями на шляпах, в золотом шитье и с золотыми кокардами, сверкающими на жарком солнце, – проследовала за орудийным лафетом, на котором по улицам Лондона везли гроб с телом короля, чтобы попрощаться с этим «самым царственным из всех королей»30.

Похороны короля Эдуарда, даже более многолюдные, чем похороны его матери в 1901 году, бесспорно, явились апофеозом европейских монархий. Среди почетных гостей, приехавших в Лондон со всего мира, чтобы почтить память покойного, находились девять царствующих монархов: восемь королей и один император, самому младшему из которых был двадцать один год, а самому старшему – шестьдесят шесть. Потом они вместе позировали в Виндзорском замке для теперь уже ставшего знаменитым совместного портрета: новый король Великобритании Георг V, кайзер Германии Вильгельм, король Дании Фредерик VIII, король Греции Георгий I, король Норвегии Хокон VII, король Испании Альфонсо XIII, король Португалии Мануэль II, царь Болгарии Фердинанд I и король бельгийцев Альберт I; все они приходились родственниками усопшему монарху, либо кровными, либо через своих жен. То же самое можно было сказать и про большинство из сорока пяти принцев и семи королев, что сопровождали их31.

Однако один из европейских монархов блистал своим отсутствием. Где в то время был Николай? Ни для кого не стало сюрпризом, что он не смог явиться сам, и на похоронах его представляли его младший брат, великий князь Михаил Александрович, и его мать, вдовствующая императрица, приходившаяся покойному королю свояченицей. Официального объяснения отсутствия Николая представлено не было, но, скорее всего, ответственность за обеспечение безопасности русского царя, практически беззащитного в рядах похоронной процессии перед любым убийцей, не хотели брать на себя ни его советники, ни британская Специальная служба. Кузен Вильгельм не преминул воспользоваться отсутствием Николая и на мгновение сочувственно сжал руку Георга, когда они стояли вместе в Вестминстер-Холле у гроба покойного Эдуарда. Искреннее сочувствие, которое Вильгельм выказал Георгу в этот день, привело к тому, что он был приглашен приехать в Англию еще раз, в феврале будущего года, чтобы поприсутствовать на открытии памятника королеве Виктории, своей бабушке, которую он глубоко почитал как «создательницу величия современной Британии»32.

Хотя люди уже толковали о неизбежности войны между Великобританией и Германией, кайзер продолжал надеяться, что он и его английский кузен смогут остаться лучшими друзьями. Но за его спиной Георг уже твердо блокировался со своим русским кузеном, обмениваясь с Николаем письмами солидарности. Он писал, что надеется, что «мы навсегда сохраним нашу старую дружбу», и уверял, что «я всегда был и остаюсь очень к тебе привязан»33. «Если только Англия, Россия и Франция будут держаться вместе, – писал Георг Николаю вскоре после смерти своего отца, – то мир в Европе будет обеспечен». За следующие годы его переписка с Николаем стала регулярной, откровенной и сердечной. Он был уверен, что царь разделяет его чувства, ибо они оба были уже убеждены в необходимости и дальше укреплять англо-русско-французское согласие перед лицом нарастающей агрессивности Германии. «Я знаю, что ты не возражаешь против откровенности, с которой я пишу то, что думаю, ибо мы всегда были такими добрыми друзьями, что я с удовольствием рассказываю тебе все», – написал Георг Николаю год спустя34.

Как оказалось, 1910 год стал последним, в котором Николай и Александра смогли навестить своих немецких родственников в Гессене. Всем сестрам – принцессам Гессен-Дармштадтским, Александре, Элле, Ирене и Виктории, а также их единственному брату Эрни представилась редкая возможность надолго собраться вместе в замке Фридберг. Из всех резиденций венценосных особ, в которых бывали Николай и Александра, во Фридберге, располагавшемся между Дармштадтом и Франкфуртом, царила, пожалуй, самая непринужденная атмосфера. Здесь Романовых окружала куда меньшая, чем обычно, свита, им не докучали ни церемониями, ни парадами, правила этикета соблюдались намного менее строго, а Николай мог наконец облачиться в обычное цивильное платье. Он мог выходить в город инкогнито вместе со своим шурином Эрни, мог посидеть в кафе и выпить кружку пива или походить по местным магазинам35. Но здоровье Александры к этому времени уже серьезно ухудшилось и продолжало ухудшаться: она страдала хроническим пояснично-крестцовым радикулитом, у нее были проблемы с сердцем, головные боли и невралгия тройничного нерва. Все это усугублялось постоянным нервным напряжением из-за гемофилии, которой был болен ее сын. Перед этим визитом она уже лечилась на водах в Бад-Наухайме и теперь почти не покидала своих комнат, просиживая там в инвалидном кресле. Пятеро ее детей, давно уже приученные заботиться о себе самостоятельно во время частых недомоганий матери, в восторге от того, что они предоставлены сами себе, проводили почти все время со своими двоюродными братьями и сестрами.

В России же народ в последний раз видел вблизи императора и императрицу – своих царя-батюшку и царицу-матушку – во время празднования трехсотлетия правления дома Романовых в 1913 году. В Санкт-Петербурге и позже в Москве вся царская семья участвовала в массовых крестных ходах, на которые приходили тысячи простых русских людей. Кроме того, семья Романовых со свитой отправилась в путешествие на поезде, а потом и на целой флотилии пароходов по Волге, посетив Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Кострому и Ярославль. Торжества в Москве позволили широкой публике наконец увидеть маленького цесаревича, хотя многие с тревогой заметили, что с рук казака, носившего его, он не слезает. Алексей еще не оправился от тяжелого кровотечения, которое чуть не убило его в минувшем году и навсегда изувечило его ногу. Правда о том, что он болен гемофилией и что его жизнь постоянно находится под угрозой, все еще держалась в тайне.

Вскоре после прошедших в России торжеств Николай отправился в Германию на последнюю перед началом войны королевскую свадьбу, которая должна была состояться в Берлине. К этому времени один из монархов, участвовавших в похоронах короля Эдуарда, уже потерял свой трон: король Португалии Мануэль I был свергнут в результате военного переворота всего пять месяцев спустя.

Всегда стремящийся перещеголять свою английскую родню, Вильгельм пригласил к себе в Берлин еще больше родственников, чем собралось в 1910 году в Лондоне. Однако Николай приехал на торжества один. Его строго охраняемый бронепоезд прибыл на Анхальтерский вокзал Берлина, где были приняты такие меры безопасности, что он стал похож на «полицейский лагерь, в котором везде были полицейские и детективы»36. В Берлинском замке Николай присоединился к Георгу V и его жене Марии на бракосочетании единственной дочери кайзера Виктории Луизы с герцогом Эрнстом Августом Бруншвейгским, внуком последнего короля Ганновера и двоюродным братом Николая. Множество мужчин в парадной форме выглядели великолепно, военные парады и другие пышные имперские церемонии производили внушительное впечатление, на дамах ослепительно сверкали драгоценности, от подаваемых яств захватывало дух. Однако в общей атмосфере, несмотря на ее кажущуюся сердечность, чувствовалось напряжение из-за усугубляющегося англо-российско-германского соперничества и растущей озабоченности, которую вызывало у держав Антанты продолжающееся усиление германского военно-морского флота.

Во время берлинских торжеств Вильгельм демонстрировал еще большую, чем обычно, паранойю и ревность. Он сделал все возможное, чтобы его два кузена, русский и английский, не могли встречаться наедине. И все же Георгу удалось провести «долгую и приятную беседу с дорогим Ники» за чаем в отеле «Кайзерхоф»37. Он нашел в Николае все того же приятного дружелюбного кузена, которого помнил с детства, и наблюдатели отметили царившую между ними задушевную и даже жизнерадостную атмосферу. Чтобы увековечить близость своей дружбы, они вместе сфотографировались в парадной форме своих подшефных германских полков: Николай облачился в форму вестфальского гусарского полка, а Георг – в форму полка рейнских кирасир; в ту же самую форму, которая была на них на свадьбе. На этой фотографии их сходство еще более поразительно, чем всегда. Эта фотография стала канонической и вошла в историю как последнее фото, где Ники и Джорджи, эти «восхитительные близнецы» были сняты вместе.

Год и четыре месяца спустя в мире уже полыхала война. Николаю пришлось мучительно размышлять, прежде чем принять решение объявить всеобщую мобилизацию ради защиты сербов, братьев-славян, после того, как Сербии объявила войну Австро-Венгрия. Хотя он сделал это вопреки завуалированным предупреждениям Вильгельма о последствиях этого шага, царь был убежден, что Британия и Франция окажут ему поддержку. После того как английский и российский монархи еще больше сблизились, заключив политический союз, Георг доверительно сказал жене премьер-министра Марго Асквит, что его двоюродный брат русский царь «самый лучший, самый честный, самый здравый и решительный человек, которого я знаю». Их кузен Вильгельм, мечты которого об огромном континентальном альянсе Германии, России и Франции рассыпались в прах, был теперь их врагом38.

Православная, консервативная Россия стала союзницей свободомыслящей, управляемой партией социалистов Франции – удивительный союз, от которого Николай чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на то восхищение, которое вызывал у него президент Пуанкаре. Но, по его мнению, быть союзником Франции было куда лучше, чем быть союзником Германии. Его мать, вдовствующая императрица, как и многие другие Романовы, испытывала по этому поводу огромное облегчение. «Вы даже представить себе не можете, каково это, после сорока лет, когда я была вынуждена скрывать свои истинные чувства, иметь наконец возможность сказать вам, как же я ненавижу германцев!» – сказала она в беседе с одним из депутатов Государственной думы39. Раны, нанесенные датчанам аннексией когда-то принадлежавших Датскому королевству герцогств Шлезвиг и Гольштейн после проигранной ими войны с Пруссией и Австро-Венгрией в 1864 году, были слишком глубоки и так и не зажили. «Я полон решимости оставаться верным моему союзнику Франции до победного конца», – поклялся Николай II греческому принцу Николаю. «Мы не можем позволить себе проиграть эту войну, так как это означало бы конец всяческой свободе и цивилизации»40.

Теперь больше не будет никаких, даже самых кратких визитов к родственникам, ведь Европу раздирала война, и королевские семьи европейских стран были вынуждены принять сторону либо Союзных держав (Антанты), либо Центральных держав (в состав этого союза входили Германия, Австро-Венгрия, Османская империя и Болгария). Под подозрением, каким бы иррациональным оно ни было, оказались все члены царствующих домов Антанты, связанные семейными узами с Германией. Великая герцогиня Саксен-Кобург-Готская, русская жена второго сына королевы Виктории Альфреда, великого герцога Саксен-Кобург-Готского, которая была настроена крайне прогермански, была вынуждена посылать письма своим русским и английским родственникам через посольства нейтральных стран Скандинавии или прибегать к помощи шведской крон-принцессы, которая организовала что-то вроде королевской почтовой службы для своих родичей из воюющих стран.

Три скандинавских страны – Норвегия, Швеция и Дания – не желали вставать ни на чью сторону в конфликте, хотя все они были связаны историческими симпатиями либо с одной стороной, либо с другой. Король Швеции Густав V изначально сочувствовал Германии, поскольку с конца пятнадцатого века Швеция не раз воевала с Россией. К тому же жена Густава, Виктория, была дочерью великого герцога германского герцогства Баден, и Швеция издавна опасалась вторжения России, под контролем которой находилась тогда граничащая со Швецией Финляндия. В 1915 году Густав отправил секретное письмо Николаю, предлагая ему свое посредничество в заключении сепаратного мира с Германией, но Николай на это не пошел. «Россия еще никогда не была так едина и так полна решимости, как сейчас», – написал он в ответном письме Густаву. Она будет продолжать войну «до ее окончательного завершения»41. Приверженность своему нейтралитету на протяжении всей долгой войны вынудила Швецию ввести жесткую систему нормированного распределения и привела к голоду, в результате чего Густав V какое-то время даже опасался потерять свой трон.

Дания и Норвегия также выбрали политику нейтралитета, несмотря на родственные связи своих королей с царствующими домами основных сторон конфликта. Георг V и Николай II состояли в близком родстве с королями Дании и Норвегии: король Дании Кристиан X приходился племянником и Дагмар – вдовствующей императрице Российской империи Марии Федоровне, и Александре, королеве-матери Великобритании; король Норвегии Хокон также был их племянником. Однако с географической точки зрения Дания всегда считалась «частью Германии», писал американский посол в Дании Морис Иган; ее столица Копенгаген:

«был так близко от считавшихся центром европейской политической жизни германского двора и германской императорской семьи… был так тесно связан со всеми царствующими и нецарствующими венценосными семьями Европы, и его дипломатическая жизнь была такой напряженной и всеохватной, что его с полным на то основанием называли Галереей шепота[5] всей Европы»42.

Имея такие тесные родственные связи с царствующими семьями двух из держав Антанты через своих вдовствующих тетушек Александру и Дагмар, король Дании Кристиан предложил свое посредничество в письмах, которые были переданы монархам России и Великобритании через богатого датского предпринимателя и судовладельца Ханса Нильса Андерсена, личного друга как датской, так и британской королевских семей. В 1915 году Кристиан предложил провести мирную конференцию в Копенгагене; он считал, что как нейтральная страна Дания могла бы извлечь выгоду из послевоенного восстановления экономик как Германии, так и России. Тогда же, в 1915 году, датчане учредили Русскую торговую компанию и назначили на пост торгового атташе при посольстве Дании в Петрограде Харальда Шоу-Кьельдсена. Перспективы датского экспорта в Россию были огромны, и главной покровительницей датских интересов на российском рынке стала датчанка по происхождению вдовствующая императрица Мария Федоровна43. Во время войны политикой двигали экономические интересы, а вовсе не кровные узы монархов; политика базировалась на потребностях в территориях, сырье и рынках сбыта.

Андерсен, как и Кьельдсен, во время войны работал на торговые интересы Дании, курсируя между Лондоном, Санкт-Петербургом, переименованным в Петроград, и Берлином. Он был идеальным посредником и уже в 1915 году по инициативе Берлина прибыл в Петроград, чтобы уговорить царя заключить сепаратный мир с Германией. Это вызвало резкое раздражение в правительстве Великобритании, которое не устраивало ничего, кроме заключения общего мира между всеми сторонами конфликта, и только после того, как Германия будет поставлена на колени. Но наиболее ценным для Николая II в ситуации, когда его держава была не только измотана провальной военной кампанией на Западном фронте[6], но и оказалась под угрозой внутренней смуты, мог оказаться совет монарха, правившего страной, наиболее удаленной от России географически. Король Норвегии Хокон был, пожалуй, самым прагматичным и демократически настроенным из всех монархов своей эпохи. По рождению Хокон был датским принцем Карлом, а когда в 1905 году уния, связывавшая Норвегию со Швецией, была расторгнута, его пригласили занять норвежский престол. Его жена Мод была той самой юной английской принцессой, которая когда-то в восьмидесятых годах дразнила Николая из-за его влюбленности в Аликс, будущую Александру.

Прежде чем согласиться занять престол, Хокон настоял на проведении в Норвегии всенародного референдума, желая, чтобы его воцарение одобрил народ. По его мнению, он и его собратья-монархи занимали свои троны только потому, что этого хотели их народы, и в откровенном разговоре между ним и Николаем, состоявшемся незадолго до войны, Хаакон дал совет российскому императору, как избежать революции в России: