– Глупцы, – с внезапной злобой прошипела мать. – Вы просто слепые, безмозглые идиоты. Собрались повесить Бартоломео на первом же дереве. Хотите, скажу, что будет потом?
Они не ответили. Самое разумное – помалкивать, когда мать в таком настроении.
– Роберт Глостер, – сказала она, – начнет отпираться, упадет на грудь королю Стефану и поклянется в любви и преданности, и на том все кончится, если не считать того, что вас обоих вздернут на виселице.
Уильям задрожал. Перспектива быть повешенным приводила его в ужас. Такое только в дурном сне может присниться. Однако он понимал, что мать права: король вполне мог поверить – или притвориться, будто поверил, – что никто не осмеливался затевать против него мятеж, а для пущего правдоподобия, не задумываясь, принес бы в жертву парочку жизней.
– Верно, – согласился отец. – Мы свяжем его по рукам и ногам и живехонького доставим королю в Винчестер, а там все расскажем и потребуем награду.
– Ну почему ты такой дурак?! – презрительно воскликнула мать. Она была очень возбуждена. – Разве архидиакон Уолеран не хотел бы притащить связанного изменника к королю? Разве он не хотел бы сам получить награду? Или ты не знаешь, что он спит и видит, как стать епископом Кингсбриджским? Почему он предоставил тебе честь арестовать изменника? Почему предпочел встретиться с нами в церкви, как будто случайно, вместо того чтобы приехать к нам домой? Почему наша беседа была такой краткой и неопределенной?
Она сделала паузу, словно ожидая ответа, но и Уильям, и его отец знали, что в ответе она не нуждалась. Уильям вспомнил, что священники предпочитают держаться подальше от кровопролития, и, возможно, поэтому Уолеран не хочет участвовать в аресте Бартоломео, но подумав немного, пришел к выводу, что едва ли Уолерана можно заподозрить в подобной щепетильности.
– Я отвечу вам, – продолжала мать. – Он не уверен, что Бартоломео – предатель. Его сведения ненадежны. Не знаю уж, откуда он их взял – подслушал разговор пьяных, или перехватил письмо, содержавшее намеки на готовящийся заговор, или ему донес кто-то, кому он не больно верит. Как бы то ни было, он не горит желанием подставлять собственную шею. И не станет открыто обвинять графа Бартоломео в предательстве, не будучи уверен, что это не окажется пустым вымыслом и его не обвинят в клевете. Уолеран хочет, чтобы рисковали другие, сделав за него грязную работу, а уж потом, если измену удастся доказать, он будет тут как тут и не упустит случая присвоить себе основную часть заслуг. А если окажется, что Бартоломео невиновен, Уолеран никогда не сознается в том, что сказал нам о его измене.
Теперь, когда мать разложила ситуацию по полочкам, все стало ясно. Без нее Уильям и его отец непременно попались бы на удочку Уолерана. Они с готовностью бросились бы исполнять волю архидиакона, рискуя собственной шкурой. На политические махинации у мамаши был острый нюх.
– Ты хочешь сказать, что нам следует забыть об этом? – спросил отец.
– Конечно нет. – Глазки ее блеснули. – Несмотря ни на что, у нас есть шанс уничтожить наших обидчиков. – Слуга держал ее жеребца наготове. Мать взяла у него повод и взмахом руки велела убираться прочь. Задумчиво поглаживая шею грациозного животного, понизив голос, она продолжала: – Нам нужны доказательства заговора, чтобы уже никто не смог усомниться в них, когда мы выдвинем обвинение. Добыть эти доказательства надо по-тихому, незаметно. Вот тогда мы сможем схватить графа Бартоломео и доставить к королю. Припертый к стене фактами, он во всем признается и станет молить о пощаде. Ну а мы потребуем себе награду.
– И скажем, что Уолеран тут ни при чем, – добавил отец.
Мамаша покачала головой.
– Пусть и он получит свою долю славы и свою награду. Зато архидиакон будет нашим должником. Это нам на руку.
– Ну а как раздобыть доказательства? – засуетился Перси.
– Надо найти способ разнюхать обстановку вокруг графского замка, – нахмурив брови, сказала мать. – Дело это непростое. Никто не поверит, что мы приехали с дружеским визитом, – ведь всем известно, как нам ненавистен Бартоломео.
Уильяму в голову пришла мысль.
– Я мог бы поехать, – предложил он.
Родители были удивлены.
– Думаю, – проговорила мать, – ты действительно вызовешь меньше подозрений, чем твой отец. Но под каким предлогом ты собираешься ехать?
Об этом Уильям уже подумал.
– Я мог бы повидать Алину. – При мысли об этой девушке сердце его забилось сильнее. – Я мог бы попросить ее пересмотреть свое решение. В конце концов, она даже не знает меня по-настоящему. После нашей встречи она составила обо мне неправильное представление. Я мог бы стать для нее хорошим мужем. Возможно, она хочет, чтобы ее поуговаривали. – Он постарался изобразить на лице циничную улыбку, чтобы родители не догадались, что он вполне серьезен.
– Отличный повод, – одобрила мать. Она пристально посмотрела на Уильяма. – Клянусь Богом, мальчик, кажется, унаследовал от своей мамочки немножко ума.
Когда на следующий день после Крещения Уильям отправился к замку Бартоломео, впервые за последние месяцы он был бодр и воодушевлен. Стояло холодное ясное утро. Северный ветер обжигал уши, а под копытами боевого коня хрустела замерзшая трава. Поверх алой туники на нем был серый плащ из прекрасной фландрской ткани, отделанный кроличьим мехом.
Он ехал в сопровождении своего слуги Уолтера. Когда Уильяму исполнилось двенадцать, Уолтер начал обучать его боевым искусствам: верховой езде, охоте, фехтованию и борьбе. Теперь Уолтер стал его слугой, товарищем и телохранителем. Это был громадный верзила лет на девять-десять старше Уильяма, еще достаточно молодой, чтобы участвовать в попойках и бегать за девками, но уже вполне рассудительный, чтобы в случае необходимости уберечь хозяина от неприятностей. Короче, он был ближайшим другом Уильяма.
Предвкушение новой встречи с Алиной странным образом возбудило Уильяма, хотя он прекрасно понимал, что ему придется еще раз получить отказ и выслушать оскорбления. Мимолетная встреча в Кингсбриджском соборе, когда удалось заглянуть в ее черные-пречерные глаза, вновь зажгла в нем желание. Ему не терпелось заговорить с ней, подойти ближе, увидеть, как она встряхивает копной своих вьющихся волос, как трепещет под платьем ее тело.
В то же время возможность отомстить обострила его ненависть. Волнение охватывало Уильяма при мысли о том, что, может быть, теперь ему удастся смыть позор и унижение, лежащие на нем и его семье.
Жаль только, что у него не было четкого плана действий. Он пребывал в абсолютной уверенности, что сможет выяснить, насколько достоверно все то, о чем поведал им Уолеран, так как в замке обязательно должны быть какие-то признаки приготовления к войне – оседланные кони, вычищенное оружие, припасенная провизия, – даже если все это будет выдаваться за что-либо еще, например, за сборы в дальнее путешествие. Однако убедиться в существовании заговора – это вовсе не то же самое, что найти его доказательства. А что может послужить таким доказательством, Уильям не знал. Он решил смотреть во все глаза и надеяться, что какие-нибудь улики появятся сами собой. И все же он очень беспокоился, что возможность отомстить в конце концов выскользнет из его рук.
Подъезжая, он все больше чувствовал напряжение. А могут ли его вообще не пустить в замок? Уильям чуть было не пришел в отчаяние, но тут осознал, что это едва ли возможно: замок в значительной мере являлся общественным местом, и закрыть его ворота было бы для графа равносильно объявлению о приближении вражеской армии.
Граф Бартоломео жил в нескольких милях от города Ширинга. Городской замок занимал шериф графства, а у Бартоломео имелся свой собственный, вокруг стен которого выросла небольшая деревенька, известная под названием Графский замок, Эрлскастл. Уильям прежде здесь бывал, но сегодня смотрел на замок глазами захватчика.
Он увидел широкий и глубокий ров, имеющий форму цифры «8», причем верхний круг этой «восьмерки» был меньше нижнего. Вырытая из рва земля образовывала валы, насыпанные вдоль внутренних берегов.
У основания «восьмерки» через ров был перекинут мост, а земляной вал разрывался – здесь находился вход в нижний круг. Единственный вход. Попасть в верхний круг можно было только пройдя через круг нижний и перебравшись через еще один мост, соединявший оба круга. Там-то и располагался дворец графа.
Когда Уильям и Уолтер ехали через окружавшее замок поле, они видели множество входивших и выходивших людей. Двое воинов на быстроногих конях переехали через мост и помчались в противоположных направлениях, а группа из четырех верховых въехала в замок перед самым носом Уильяма и его слуги.
От внимания молодого Хамлея не ускользнуло, что последняя секция моста могла подниматься из массивной сторожевой башни, которая служила входом в замок. Вдоль земляного вала на равных расстояниях располагались надежные башни, так что в случае нападения пространство между ними легко простреливалось обороняющимися лучниками. Уильям мрачно подумал: чтобы штурмом овладеть замком, потребуется много времени и крови, да и не собрать Хамлеям достаточное для такого дела войско.
Но теперь замок был открыт. Уильям назвал караульному свое имя и без дальнейших расспросов был пропущен. Внутри нижнего круга «восьмерки», спрятавшись от внешнего мира за земляными стенами, находились обычные хозяйственные постройки: конюшни, кухни, мастерские ремесленников, внутренняя башня и часовня.
Конюхи, оруженосцы, слуги и служанки – все суетились, разговаривая во весь голос, приветствуя друг друга, отпуская шуточки. Ничего не подозревающему человеку всеобщее возбуждение и беготня могли показаться обычной реакцией челяди на возвращение хозяина, но Уильям видел в этом нечто большее.
Он оставил Уолтера с конями, а сам прошел через двор, где, напротив сторожевой башни, был еще один мост. Там его снова остановил караульный. На этот раз его спросили, по какому делу он явился.
– Я пришел повидать леди Алину, – сказал Уильям.
Стражник его не признал, но, оглядев с головы до ног, обратил внимание на дорогой плащ и алую тунику и решил, что это очередной поклонник.
– Ты сможешь найти молодую госпожу в большом зале, – ухмыльнулся он.
В центре двора стояло квадратное трехэтажное здание с толстыми стенами. Это и был дворец. Как обычно, первый этаж занимали подсобные помещения. Большой зал находился на втором этаже. В него вела внешняя деревянная лестница, которую в случае необходимости можно было поднять. На верхнем этаже, очевидно, были расположены графские покои. Там будет последнее укрытие Бартоломео, когда Хамлеи придут за ним.
Вся внутренняя территория замка представляла собой целый набор всевозможных препятствий для неприятеля. Конечно, это производило впечатление, но сейчас, когда Уильям старался понять, каким образом можно эти преграды одолеть, он легко разгадывал те или иные ухищрения. Даже если нападающие овладеют мостом и переправятся через ров, им предстоит прорваться через еще один мост и сторожевую башню и уж затем штурмовать этот надежно укрепленный дворец. Каким-то образом надо будет попасть на второй этаж – предположим, с собственной лестницей, – и даже тогда, по всей вероятности, придется выдержать еще один бой, чтобы из зала добраться до графских покоев. Этот замок можно взять только хитростью – к такому выводу пришел Уильям и стал так и сяк прикидывать разные варианты.
Поднявшись по ступенькам, он вошел в зал, полный людей, но графа среди них не было. В дальнем левом углу виднелась лестница, ведшая наверх, а возле нее сидели пятнадцать или двадцать рыцарей и воинов, которые тихо переговаривались. Это выглядело необычно, так как рыцари и воины представляли разные общественные сословия. Рыцарями были землевладельцы, жившие за счет доходов от сдачи в аренду земли, в то время как воинам платили деньги за службу. Эти люди сближались только тогда, когда в воздухе пахло войной.
Некоторых Уильям знал: вот Жильбер Кэтфейс, старый вояка со старомодной бородой и длиннющими бакенбардами, еще крепкий, хотя ему было уже за сорок; вот Ральф из Лайма, любитель принарядиться, одетый сегодня в голубой плащ с красной шелковой подкладкой; вот Джек Фитц Гильом, уже рыцарь, хотя едва ли старше Уильяма, и некоторые другие, чьи лица казались знакомыми. Уильям кивнул им, но на это не обратили внимания – его знали, но он был слишком молод, чтобы относиться к нему всерьез.
Он стал оглядывать зал и увидел Алину.
Сегодня она выглядела иначе. Вчера в соборе на ней была одежда из шелковых, шерстяных и льняных тканей, ее украшали кольца и ленты, на ногах – остроносые ботиночки. Сегодня она – в короткой тунике, какие обычно носят крестьянки или дети, а на ногах нет даже сандалий. Алина сидела на скамье, сосредоточившись над игральной доской, на которой лежали разноцветные фишки. Приподняв тунику, она положила ногу на ногу, открыв колени, и, нахмурившись, сморщила носик. Вчера Алина была ужасно важная, сегодня превратилась в беззащитного ребенка, и Уильям находил ее еще более привлекательной. Неожиданно он почувствовал себя уязвленным, что это дитя смогло причинить ему столько неприятностей, и он мучительно искал возможность продемонстрировать ей свое превосходство. Это было чувство, похожее на страсть.
Она играла с юношей года на три моложе ее. Он никак не мог усидеть на месте, не испытывая энтузиазма от своего занятия. Уильям заметил у игравших семейное сходство. Действительно, мальчишка был похож на Алину, какую с детства помнил Уильям, с курносым носом и коротко остриженными волосами. Кажется, это ее младший брат Ричард, графский наследник.
Уильям подошел ближе. Ричард мельком взглянул на него и снова уставился на доску. Алина вся погрузилась в игру. Доска, за которой они играли, по форме напоминала крест и была разделена на квадраты разных цветов. На ней стояли фишки из слоновой кости, черные и белые. Похожа на разновидность игры в «девять камешков» и, возможно, привезена из Нормандии отцом в подарок детям. Но Уильяма интересовала только Алина. Когда она склонилась над доской, ворот ее туники оттопырился, и он увидел ее груди. Они оказались именно такими, какими он их себе представлял. У него пересохло во рту.
Ричард сделал ход.
– Нет, – сказала Алина, – так нельзя.