Прежде чем ты узнаешь мое имя
Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, Руби просит водителя ехать быстрее. Интересно, знает ли он, какую важную роль играет в ее жизни прямо сейчас, ведь это он доставляет ее в неизвестный мир и тем самым дает начало чему-то новому. Когда водитель начинает говорить с кем-то по мобильному телефону таким тихим голосом, что его невозможно разобрать, Руби понимает, – этому мужчине наплевать на нее и на то, как сильно сжимается ее сердце. Для него явно нет ничего нового в транспортировке еще одной потерянной, полной надежд души к тому, что ждет ее в Нью-Йорке.
Она наблюдает, как его руки скользят по рулю, каждый поворот которого напоминает обратный отсчет времени. Руби понимает, что таксисту все равно, что она приехала сюда без какого-либо плана или повода. Он просто хочет довезти ее до нужного места и вернуться к разговору с важным для него человеком, возможно, даже самому приехать к этому кому-то. Руби – это задача, которую нужно выполнить, но она не имеет отношения ни к нему, ни к Нью-Йорку, чье неоновое сияние за окном такси становится все ярче. Неожиданно ей хочется рассмеяться.
«Теперь у меня столько анонимности, – размышляет она, – что я могла бы сменить имя, устроить свою жизнь».
Затем:
– Сюда.
– Что?..
Машина внезапно останавливается, и таксист оборачивается к Руби.
– Вы сказали, вам сюда.
Он указывает на пятиэтажный жилой дом справа от него. Вдоль фасада высотой в этаж тянутся строительные леса[6], а ряд кованых пожарных лестниц змеится к крыше, создавая впечатление, будто это здание постоянно строится и перестраивается заново. Руби видит, что цифры над широкой входной дверью совпадают с теми, которые она зачитала водителю в аэропорту Кеннеди.
Потянувшись за кошельком, Руби дает таксисту щедрые чаевые. Он наконец-то смотрит на нее и слегка качает головой, прежде чем открыть багажник и поставить ее чемоданы на тротуар.
Наблюдая, как такси уносится прочь, Руби борется с желанием помахать водителю и попросить отвезти ее обратно в аэропорт. Вместо этого, когда желтое авто исчезает из виду, она с трудом поднимает свои чемоданы по бетонным ступенькам, ведущим к ее новому дому, и нажимает локтем на кнопку с надписью «Нажмите здесь». Она слышит эхо звонка и, вся дрожа, ждет, когда перед ней откроется дверь.
Моя открывается со стуком.
Когда Руби Джонс доставили к ее новой входной двери, я следила за синей точкой на экране своего телефона, которая привела меня к самому краю Центрального парка, а затем велела обогнуть его. Река Гудзон все еще оставалась слева от меня, а магазины на первых этажах вскоре сменились квартирами. На обочине начали появляться мешки с бытовым мусором. Ряды тонких голых деревьев начали вырастать прямо из тротуара. Железные заборы высотой по колено превращали каждое из них в крошечный огороженный садик, и каким-то странным образом я поняла, что добралась до улиц, где жили люди. Здесь, в Верхнем Вест-Сайде, бешеный темп Мидтауна казался далеким, ночное небо давило на плечи, а жилые улицы были почти пусты. Однако я не волновалась, присутствие людей на близлежащих улицах, происходящую вокруг меня жизнь все еще можно было почувствовать. Я чувствовала себя на удивление спокойно, приближаясь к многоквартирному дому Ноя – но впечатление испортил мужчина, курящий в дверном проеме. Он свистнул мне вслед, и я подскочила от неожиданности.
В остальном все было чудесно, но мое сердце все же пропустило пару ударов, когда я наконец добралась до нужной двери и постучала. Тут храбрость меня покинула. Меня впустили и провели по узкой лестнице, и, постепенно покрываясь испариной и прижимая «лейку» крепче к себе, я пошла мимо рядов закрытых дверей, пока не нашла нужную мне.
Собственная кровать, общая ванная комната. 300 долларов в неделю – все включено…
Да, я заплачу наличными…
Нет, у меня нет аллергии на собак…
Вот полный адрес, если поедешь на поезде, ближайшая остановка – 96-я улица и Бродвей…
Я поеду на автобусе, буду на месте к 9…
Как пожелаешь.
Как пожелаешь. Странный способ закончить беседу, подумала я тогда. Но все же оценила оперативность этого Ноя. Сделка была заключена за несколько сообщений, без каких-либо дополнительных вопросов. Никаких ненужных любезностей или болтовни. Теперь, когда мой стук эхом отдается от дерева, тонкий лист которого нас разделяет, я осознаю, что даже не знаю, как звучит его голос. Дверь в квартиру Ноя со скрипом открывается, и я вижу сначала один голубой глаз, а затем козырек темно-синей кепки. Начищенный черный ботинок. А потом что-то холодное и мокрое касается моей руки. Прежде чем я успеваю отступить, большая коричневая собака протискивается в полуоткрытую дверь и бросается на меня.
– Франклин!
Во вспышках лап и шоколадного меха появляется дергающий собаку за ошейник Ной. Мы втроем, спотыкаясь, вваливаемся в дверь, и у меня вырывается такой смешок, о существовании которого я никогда и не подозревала. Этот смех, как прохладная вода в жаркий день, оказывает мгновенное действие: любое напряжение, которое я чувствовала, ослабевает, как ремень моей сумки, которой я позволяю упасть на пол. На секунду Ной и собака исчезают, а я остаюсь одна, в самой красивой комнате, которую когда-либо видела. Под моими ногами поблескивает полированное дерево, а высокие широкие окна над сиденьями с толстыми подушками уступают место увешанным книжными полками стенам и кушеткам, достаточно большим, чтобы на них можно было лечь. Я вижу разбросанные по полу маленькие яркие игрушки – кости, резиновые цыплята и теннисные мячи, а потом у меня отвисает челюсть, потому что на другом конце комнаты я замечаю блестящее черное пианино. Над пианино – огромная сверкающая люстра, подобной которой я никогда-никогда не видела в реальной жизни. Каждый кусочек свисающего хрусталя, такой нежный, такой совершенной формы, что я сразу же думаю о каплях дождя. Или слезах.
Странная мысль приходит мне в голову, опускается на плечо, как перышко. Сколько горя видела эта комната?
Только теперь я осознаю, что Ной все еще держит собаку за ошейник, и они оба наблюдают за мной. Я знаю, что выдала себя, широко открыв глаза и рот, как рыба, выброшенная на берег. С таким же успехом я могла бы просто вытащить шестьсот долларов из своей сумочки, и признаться, что это все, что у меня есть. Конечно, я ничего из этого не сделала – это просто невозможно для человека, привыкшего к хорошей жизни. Даже Франклин, кажется, это понимал. Вместо этого я обернулась, чтобы посмотреть,по-настоящему посмотреть на человека, который здесь живет, владельца пианино, люстры, книг и собаки. Он пристально смотрит на меня в ответ, левый уголок его рта приподнимается в полуулыбке. Теперь я вижу, что он стар. Он уже дедушка, лет шестидесяти пяти или семидесяти, а еще он ниже меня ростом. На нем один из тех модных свитеров-поло, из-под которых виден аккуратный воротничок рубашки. Похоже, под кепкой «Янкис»[7] у Ноя совсем не осталось волос. Растущие пучками брови, бледно-голубые глаза, уже упомянутая полуулыбка и сухая ладонь с длинными, тонкими пальцами, которую он протягивает мне.
– Добрый вечер, – говорит он, – Алиса Ли. Очень приятно с вами познакомиться. Франклин, – Ной указывает на большую коричневую собаку, которая тянется ко мне, – очевидно, того же мнения.
Позже, оглядываясь назад и вспоминая все то, что дюйм за дюймом направляло меня к реке, я пойму, что это было незаметным началом конца: пожатие мягкой, теплой руки старика, экскурсия по его квартире с большой коричневой собакой, бегущей впереди. Свежие полотенца на комоде в спальне и шкаф с пустыми вешалками.
– Если вы захотите развесить свои вещи.
Предложение выпить чашку кофе, на которое я отвечаю «Да, пожалуйста».
Покачивание головы со словами «Нет, не беспокойтесь об этом сейчас», когда я предлагаю заплатить за мое недельное пребывание.
– Для этого у нас еще будет время, Алиса, – бросает Ной через плечо и уходит готовить мне кофе. Я тяжело опускаюсь на край своей новой кровати, Франклин у моих ног. Семь ночей и минус половина денег, что у меня имеются. И все же тот же самый смех, который ощущается как прохладная вода в жаркий день, снова рвется из моей груди.
– С тобой все будет в порядке, Алиса Ли, – говорю я вслух полотенцам, вешалкам и собаке шоколадного цвета. В тот момент мне было так приятно в это верить.
У Руби Джонс все было не так гладко.
Для начала, ее тело никак не может совладать со временем. Она пробыла в Нью-Йорке несколько часов, но чувствует себя настолько дезориентированной, что ей кажется, будто она провела тут дни – или, наоборот, считаные минуты. Когда она открыла дверь в свою квартиру-студию, ей ничего так не хотелось, как забраться прямо под одеяло широкой низкой кровати, стоявшей всего в шаге от дверного косяка. Но было еще слишком рано, так что она надела теплое пальто и отважилась пройти один квартал до Бродвея, в надежде размять ноющие ноги. Измученная столь длительным путешествием, Руби изо всех сил пытается смотреть на бесконечные строительные леса, магазины и трещины на тротуарах, а также на идущих слишком быстро и говорящих слишком громко людей как на что-то захватывающее, а не как на реквизит или массовку на съемочной площадке. Оказавшись где-то между реальностью и бредом, она, потерянная и замерзшая, бродит взад и вперед по улице, пока не покупает кусок пиццы с сыром за 1,27 доллара и бутылку «Серого Гуся»[8] за 59 долларов, чтобы отметить приезд. Забрав первый нью-йоркский ужин в свою комнату, Руби сидит, скрестив ноги, посреди низкой кровати, слизывая жир с пальцев и попивая водку прямо из бутылки.
Увидев себя в зеркале, стоящем напротив кровати, Руби не может удержаться от смешка и прижимает руку ко рту, чтобы заглушить звук.
У женщины в зеркале волосы почти такие же жирные, как кусок пиццы, покрасневшие щеки и губы, которые начинают трескаться. Какое неблагородное начало ее приключения, признает она, ущипнув себя за дряблую, синеватую кожу, собравшуюся под глазами. Руби прикидывает, насколько она все-таки устала, прежде чем снова приложиться к бутылке.
Это так волнующе, Руби! Какой потрясающий план! Боже, ты такая храбрая!
После того как она объявила о своем намерении переехать в Нью-Йорк на шесть месяцев, все, казалось, говорили с ней только восклицаниями. Было что-то особенное в том, что она делала – бросала свою работу, раздавала большую часть мебели и одежды, укладывала всю свою жизнь в два чемодана цвета «синий металлик». Похоже, это вдохновляло людей, заставляло их устремлять взгляды за горизонт и вырывало тихие признания, куда бы она ни пошла.Я всегда хотел… Хотел бы я… Может быть, однажды я…
Какое-то время Руби была посвящена в целый мир тайных желаний, которыми с ней без приглашения делились как друзья, так и незнакомцы. Теперь, с водкой на губах и слегка покачивающейся комнатой вокруг, Руби кажется странным думать обо всех этих людях, живущих где-то там, в Мельбурне, в котором уже наступило завтра. Из-за своего нового часового пояса она теперь будет постоянно жить позади них, гоняясь за часами, уже отсчитываемыми в Австралии, хотя люди, что остались там, предполагают, будто это она их опережает. Ведь она сама решила взять творческий отпуск, чтобы жить в Нью-Йорке, просто потому, что может себе это позволить. С таким же успехом она могла бы сказать людям, что летит на Луну.
– Так я храбрая или все же сумасшедшая? – спрашивает она бутылку водки, комнату и свое туманное отражение в зеркале. Так и не получив достойного ответа, Руби проваливается в сон.
На часах два часа ночи, это ее первое утро в Нью-Йорке, и Руби совершенно и окончательно проснулась. Простыни насквозь промокли от пота. Когда Руби встает, чтобы отправиться в ванную, ее тянет вперед, словно ее тело хочет находиться не здесь, а где-то еще.Где-то еще. Если говорить откровенно, то ее настоящее местоположение настолько «где-то-ещеистее», что дальше просто не бывает. Здесь, в этом городе, проживает… сколько? Восемь миллионов? Девять? Неважно, учитывая, что из этого числа она знает только двух человек: бывших коллег, которые пожелали с ней увидеться. В ближайшее время, Руби. Как только ты устроишься.
«Что ж, – думает она. – Вот и я!» Она уже устроилась, но совсем не чувствует себя храброй.
Что бы подумали об этом признании те друзья и незнакомцы, оставшиеся в Мельбурне?
Все еще пошатываясь, Руби возвращается из ванной и садится на край кровати как раз в тот момент, когда за окном начинает завывать сирена. Знакомый звук, раздающийся в темноте, но все же он чем-то отличается от сирен «скорой помощи», которые она привыкла слышать дома. Возможно, более меланхоличный. Почему-то – теперь Руби подходит к окну, смотрит вниз на пустую улицу – эта нью-йоркская сирена кажется ей уже свыкшейся с безысходностью, уставшей от чрезмерного использования, словно все худшее, что могло случиться, уже произошло. Еще одно бредовое размышление, придание чего-то поэтичного совершенно обычной вещи, но под этим скрывается что-то еще. Новый вид одиночества – скоро Руби поймает себя на том, что разговаривает с предметами, как с людьми, ведет беседы со своей расческой, бутылками из-под водки и подушками на кровати, просто чтобы сказать хоть что-нибудь. В эти первые, ранние часы Руби будто бы предчувствует надвигающуюся изоляцию, грядущие дни, когда ей не с кем будет поговорить, если только не потребуется повторить свой заказ на завтрак или поблагодарить незнакомцев за то, что придержали для нее дверь.
В это первое одинокое утро, когда Руби отвернется от окна, прикрывая жалюзи груды черных мешков для мусора, похожие на джунгли строительные леса и припаркованные внизу машины, Руби признает, что больше не сможет уснуть. Вместо этого она аккуратно распаковывает свои чемоданы, развешивает платья и жакеты, раскладывает обувь. Когда с этим покончено, пустые чемоданы остаются у двери, а она составляет список вещей, которые могли бы сделать эту комнату с чистым бельем и отдельной ванной комнатой более похожей на дом. Стакан для водки. Свеча. Посуда для микроволновой печи, что стоит в углу, и ваза для свежих цветов. Маленькие, но дорогие сердцу вещи, безделушки, способные напомнить ей, что теперь она живет здесь. Здесь. В десяти тысячах миль[9] от Мельбурна.
В десяти тысячах миль от него.
Нам обеим пришлось уехать. И, возможно, Руби, сражающаяся с похмельем от водки, разницей в часовых поясах и серым светом раннего утра, права.
Может быть, люди, которые кажутся храбрыми, просто делают то, что должны. Тогда собрать вещи и в корне поменять свою жизнь – не храбрость, а отсутствие другого выхода и внезапное осознание того, что вам, вероятно, больше нечего терять.
Возможно, я крепко сплю этим утром, пока она составляет свои списки и удивляется своим же безумным мыслям. Но не заблуждайтесь. Пусть мы и приехали из разных мест, но, когда речь заходит о том, как мы оказались здесь, в Нью-Йорке, у нас с Руби Джонс находится много общего.
Три
Что ж, расскажу вам о моей первой неделе в Нью-Йорке.
Я будто бы живу внутри одного из старых воскресных киномюзиклов, которые настолько яркие и жизнерадостные, что ты не можешь оторваться, даже если совсем не хочешь их смотреть. Даже когда идет дождь, а здесь он идет часто, серость не давит сверху, по крайней мере, на меня. Иногда, прогуливаясь по Мидтауну, я останавливаюсь посреди улицы, всего на секунду, чтобы взглянуть на сверкающий Крайслер-билдинг[10], готовый вспорхнуть в небо со своего насеста на Лексингтон-авеню. Мне это здание кажется таким же прекрасным, словно королева красоты из шестидесятых, вся в серебряных блестках, с лентой и короной. Я всегда машу ей рукой, незаметно, хотя не думаю, что на меня хоть кто-то обратит внимание, а потом перехожу улицу, чтобы не оказаться под колесами сигналящего желтого такси или автобуса, чей маршрут проходит через весь город.
Теперь я знаю об этом, а еще о верхней и нижней частях города, а также о том, что Бродвей течет по Нью-Йорку, словно река. Я познакомилась с районами и кварталами, поняла, какой стороны тротуара держаться. Я даже больше не боюсь тех странных дверей, что ведут в подвалы, наполненные цветами, фруктами и другими всевозможными вещами. Так много того, чего никогда не встречалось в тех маленьких городках, где я провела детство, теперь обрело смысл, будто приехавшая сюда неделю назад девушка прожила в этом городе год.
Есть так много мест, которые мне еще предстоит увидеть, я составляю совершенно новые маршруты, но пока достаточно помахать Крайслер-билдинг и пройти квартал за кварталом, фотографируя каждую новую вещь, с которой я сталкиваюсь. Я люблю смотреть на город через объектив камеры; все меняется, когда ты сам становишься наблюдателем. Должно быть, это понимали и мой отец, и мистер Джексон. Спокойный контроль, который вы чувствуете, когда приближаете, фокусируете, щелкаете. Возможно, у моей матери все сложилось бы по-другому – возможно, у меня все сложилось бы по-другому, – если бы она тоже находилась по другую сторону камеры. В моменты, когда я позволяю себе думать о ней, я хочу показать ей, что запечатлела в этом городе, который она так любила, но слишком быстро покинула.
Я не знаю, хороши ли мои снимки. Старая Leica не похожа ни на одну камеру, которой я пользовалась раньше. Я все еще учусь одновременно держать ее и двигать рычаг фокусировки большим пальцем, а также неподвижно удерживать маленький корпус другой рукой. Объектив крошечный; сначала через такое маленькое окошко я ничего не могла разглядеть, но через неделю, кажется, освоилась. Это все равно что начать видеть вещи не так, как делал всю жизнь. Когда вы регулируете диафрагму[11], сужаете отверстие объектива, в фокус попадают фоновые объекты. Как будто ты приближаешь, притягиваешь к себе весь мир. Ничто больше не кажется таким далеким.
По большей части я должна благодарить Ноя. Ядействительно благодарю его. Каждую ночь, перед тем, как заснуть. Потому что теперь, когда мои первые семь дней истекли, он позволяет мне бесплатно жить в его квартире – «браунстоуне»[12], этот термин я тоже теперь знаю, – пока я не найду работу и не смогу платить сама. Так он выразился, когда предложил это за кофе и свежими рогаликами в середине первой недели. Я прямо тогда и сказала ему, что не хочу быть благотворительным проектом. Но я уже влюбилась в свою спальню, пианино и эркеры[13].
– Как вы вообще называете эти окна? – спросила я его, выглядывая вниз, на улицу. Я знала, что буду скучать по мокрому носу Франклина, которым он постоянно утыкается мне в руку. Кроме того, с самого начала было понятно, что с Ноем будет легко ужиться. Ему нравилось, когда я спрашивала, куда пойти и на что посмотреть в городе, хотя сам он не задавал вопросов. Тем не менее, за тем завтраком я немного рассказала ему о своей жизни.
– Я не хочу полагаться на вас, – сказала я. – Не после того, через что я прошла. Но я бы очень, очень хотела остаться здесь.
Решение нашлось: на дверце холодильника мы ведем бухгалтерскую книгу, подсчитываем, сколько дней я провела здесь. Каждое утро быстрым движением черных чернил на белом листе бумаги Ной делает новую пометку, так что у нас есть запись о том, как много я ему задолжала. По мере того как дни превращаются в недели, эти черные метки распространяются вдоль и поперек страницы, но я никогда не удосуживаюсь их сосчитать. Я ведь только в начале своего пути, и я смотрю на них как на плату за выживание.
Если добьюсь успеха здесь…
Вы знаете, сколько в мире песен о Нью-Йорке? Когда ты живешь здесь, улицы будто поют тебе серенаду. Помните, как я сказала, что не буду растрачивать свою независимость впустую? Если бы вы знали, через что я прошла. Даже не то, что я рассказала Ною, а то, что было до этого. И еще раньше. Что ж, вы бы поняли, почему на этот раз я отдала свое сердце месту, а не человеку.
Можете ли вы себе представить, чтобы место было похожим на человека? Что оно способно утешить вас, спеть вам или удивить вас. Место, где простой выход из метро может вызвать у вас те же мурашки, которые бегут у вас по шее прямо перед тем, как поцеловать кого-то? Когда я рассказала об этом Ною, когда сказала, что чувствую себя почти так, как если бы влюбилась в Нью-Йорк, он забавно улыбнулся и назвал меня Малышкой Джоан[14]. До сих пор не знаю, что это значит.
(По правде говоря, он говорит много вещей, которых я не понимаю.)
Но сейчас важнее другое: я счастлива. Всякий раз, когда моя тревога возвращается, я просто выхожу на улицу, неважно, который сейчас час, и брожу по улицам, проспектам и набережным, пока не успокоюсь. А еще Ной купил мне пару кроссовок. На пятый день я вернулась домой после долгой прогулки, а они лежали в коробке на кровати. Наклейка с ценой была соскоблена, так что осталась только часть – 97 центов. Фиолетовые, на толстой подошве, пахнущие резиной и краской, и такие новомодные. Все равно, что надеть на ноги будущее и все возможности, которые ждут меня впереди. По крайней мере, так я себя чувствовала. Я даже прослезилась, но не стала рассказывать об этом Ною. Я также не стала открыто благодарить его, потому что уже успела понять, – подобные церемонии ему не нравились. Я только создала долговую расписку, наклеив слово «Кроссовки» на дверцу холодильника, рядом с учетом неоплаченных дней.
Странно думать, что всего неделю назад у меня почти ничего не было: стремительно заканчивающаяся наличка, единственный рулон черно-белой пленки для моей камеры и туфли на тонкой подошве. Я все время вычитала потраченное и цеплялась за то, что еще осталось. Теперь же расчет изменился, жизнь захватила, наполнила меня. От счастья у меня кружится голова. Я живу в чужой квартире, в чужом городе, но и то, и другое дает мне надежду, что однажды я почувствую себя здесь как дома. Ной со своими долговыми записками и новыми кроссовками, – он даже без моих жалоб или намеков понял, что эти долгие прогулки причиняют боль моим ногам. И сам Нью-Йорк, с весенним дождем, словно благословением, сулящим очищение. Мой новый, но в то же время старый город, и его облик меняется, стоит только посмотреть налево, направо или вверх. Из всех узоров я предпочитаю идеальные линии проспектов. Сужение расстояния до чего-то, что вы можете увидеть, понять. Вчера, когда я отважилась отправиться дальше на юг, одна улица переходила в другую прямо у меня под ногами, без всякого предупреждения, так что, лишь немного уйдя влево, я впервые заблудилась. Мне не доставало уверенности проспектов верхней части города, открытости Колумбуса и Амстердама, поэтому я села на первый же поезд, идущий домой.
Дом.
Когда я выхожу на разведку, мимо меня проносится так много работников в белых кроссовках и костюмах-двойках. Они очень быстро ходят, но руки у них остаются почти неподвижными – так выглядят все люди, которые очень спешат. Мне не нравится, что они никогда не останавливаются и не оглядываются по сторонам. Им и в голову не приходит посмотреть налево, направо или вверх, чтобы увидеть город под другим углом.
Наблюдая за этими людьми каждый день, я клянусь, что, дожив до их возраста, не стану надевать сковывающую движения юбку-карандаш с кроссовками. Я не буду шагать быстрее, чем люди вокруг меня. Я научусь медленно и грациозно ходить на высоких каблуках или, кто знает, буду чувствовать себя комфортно, бродя по улицам в своих кроссовках. Тогда юбки-карандаши вообще будут ни к чему.
В первые семь дней я все еще думаю, что выбор будет за мной.
Всего в нескольких улицах от квартиры Ноя Руби едва может встать с постели. Словно в тот момент, когда отпала необходимость куда-то спешить – на работу, поздний завтрак с друзьями или сеансы физиотерапии два раза в неделю, – печаль навалилась на нее, напитав собой конечности и веки. Пока я слоняюсь по Манхэттену, вглядываясь в мир через свой объектив, она остается в своей комнате, час за часом разглядывая серый потолок. Она лежит, и у нее достаточно времени, чтобы обдумать свою жизнь. Неужели кризис среднего возраста настиг ее так рано? Или она просто слишком переутомилась? У нее легкая депрессия? Или же именно так чувствует себя лишенный надежды, полностью опустошенный человек?
Рано или поздно, тебя все равно настигает самое худшее.
Что-то подобное ей однажды сказал друг: он рассуждал о том, как выбраться из полосы невезения. В то время они видели в этой мысли успокоение, предполагая, что любым испытаниям должен быть предел. Все могло статьнастолько
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.