И каждый раз она попадала в точку. За три недели посещений она, можно сказать, усыновила Деймона. Все его попытки проявить стоицизм безжалостно отметались, и он был вынужден жаловаться на то, что сегодня ему дали недостаточно снотворного и он не мог спать или что доктор не прислушался к его словам о том, что гипс на ногу наложен слишком туго. Постоянные требования Шейлы немедленно улучшить лечение создали ей отвратительную репутацию у врачей и части медицинских сестер. Деймон с удовольствием наблюдал за тем, как она поправляет дяде подушки и уговаривает съесть принесенные ею деликатесы, требуя при этом, чтобы Деймон тоже съел свою долю. Он с интересом слушал, как она негромким сочным голосом рассказывает дяде семейные новости, забавляет его довольно ядовитыми анекдотами о комических выходках своей матушки, делится впечатлениями об увиденных спектаклях или развлекает рассказами о проделках ребятишек в своей группе. Вскоре ее посещения превратились для Деймона в главное событие дня.
Ее постоянной заботой стали вазы для той лавины цветов, которую обрушили на Деймона его многочисленные друзья и приятельницы. В тех случаях, когда ее посещение совпадало с визитами дам из круга знакомых Деймона, она вела себя с холодной корректностью, не проявляя присущей ей сердечности. Шейла была настолько правильной и добропорядочной, а ее присутствие оказывало такое умиротворяющее действие, что Деймон вполне понял слова Бьянчелли о племяннице:
– Когда она кладет мне ладонь на лоб, проверить, нет ли у меня жара, она исцеляет меня больше, чем все, вместе взятые, доктора и сестры с их инъекциями.
Пролежав в больнице две недели, Деймон пришел к выводу, что как его бывшая жена, так и все знакомые девицы и дамы по сравнению с Шейлой Бранч (это была ее девичья фамилия) нестерпимо пусты, легкомысленны и ненадежны. Одним словом, он, несмотря на разницу в возрасте (ему сорок, а ей двадцать пять), решил на ней жениться, если она, конечно, захочет взять его в мужья.
Но ее способность сопереживать и проницательность – качества, столь уместные в больнице, в семейной жизни иногда оказывались несносными. Вот и сейчас, после возвращения, едва сняв перчатки, в которых вела машину, Шейла сказала:
– Ты выглядишь ужасно. Что случилось?
– Ничего! – бросил он резко и несколько раздраженно, вспомнив, что такой тон частенько вынуждает ее прекращать допрос. – Я весь день читал, пытаясь понять, что в рукописи не так и каким образом это можно исправить.
– Нет, здесь нечто большее. – Шейла стояла на своем с крестьянским упрямством. Подобные объяснения она уже не раз от него слышала. – Ты был на ленче со своей бывшей супругой, – заявила Шейла прокурорским тоном. – Это она, а не рукопись. После встречи с ней ты всегда ведешь себя так, словно у тебя в голове бродят грозовые тучи. В чем дело? Она опять просила у тебя денег?
– К твоему сведению, я поглощал ленч в одиночестве, а экс-супруги не видел уже больше месяца, – ответил он, обрадовавшись возможности говорить честным тоном незаслуженно обиженного человека.
– Что же, – сказала Шейла, – в таком случае, когда мы пойдем на ужин, попытайся выглядеть лучше или хотя бы по-иному. – Заканчивая спор, по крайней мере на время, она произнесла с улыбкой: – Это я тот человек, который должен бы быть мрачнее тучи после двух дней, проведенных в обществе Мадонны.
– Ты выглядишь великолепно, – сказал он, совершенно не кривя душой.
Ни одно агентство, конечно, не пригласило бы ее в качестве модели для журнала мод, но для Деймона Шейла, с ее суровыми и резкими чертами лица, темными, жесткими и густыми волосами до плеч, оливковой кожей, крепким телом и щедрыми формами, с течением времени стала эталоном, по которому он оценивал физические достоинства и характер остальных женщин.
Несмотря на это, Деймон чувствовал неодолимую тягу к другим женщинам – к своей иберийской красотке, например, – и получал от кратких связей с ними огромное удовлетворение. Долгие годы веселой холостой жизни развили в нем две страсти – желание работать и влечение к женщинам. Второй брак в этом отношении его не изменил. Деймон не был религиозным человеком, хотя в тех случаях, когда обстоятельства вынуждали его размышлять о Боге, он склонялся к агностицизму. Тем не менее ему не было чуждо понятие греха, если тягу к прекрасному полу можно было считать грехом. Он не упоминал всуе имя Божье, не крал, не лжесвидетельствовал, не убивал, однако время от времени не мог устоять перед тем, чтобы не возжелать жены ближнего своего. Его тяга к женщинам была очень сильной и казалась ему вполне естественной. Деймон почти ничего не делал для того, чтобы себя укротить. Правда, удовлетворяя свою страсть, он по мере сил стремился не причинить вреда ни себе, ни партнерше.
Нью-Йорк в те годы не был мировым центром воздержания. В юности Деймон был красив, а люди, бывшие привлекательными в молодости, продолжают сохранять уверенность в себе и тогда, когда время уже оставило на их внешности свой печальный след. Он не пытался скрыть эту особенность своего характера от Шейлы. В любом случае такое было невозможно, так как ей уже довелось принимать парад навещавших его в лечебнице дам и расставлять по вазам присылаемые ими букеты. Женщина из Испании сердила Шейлу своей нескромностью. По правде говоря, она раздражала этим и Деймона, и, расставшись с этой леди, он почувствовал немалое облегчение. За два прошедших с того времени года никаких новых связей у него не было.
Он не расспрашивал Шейлу о ее прежних романах и о тех, которые могли быть после замужества, но и сам никогда не просил прощения. Несмотря на то что в их жизни случались штормовые периоды, они по большому счету были счастливы, и у Деймона всегда становилось радостно на душе, когда Шейла, как, например, сегодня, переступала порог дома. Его, как последнего эгоиста, радовало то, что он значительно старше ее и может умереть раньше, чем она.
Деймон, радуясь тому, что Шейла целая и невредимая вернулась домой, еще раз привлек ее к себе и поцеловал в губы. Знакомые нежные губы, которые временами могли становиться такими упрямыми и жесткими.
– Шейла, – пробормотал он супруге в ухо, все еще не отпуская ее, – я так рад, что ты вернулась. Эти два дня показались мне веками.
Шейла улыбнулась, прикоснулась к его губам кончиками пальцев так, словно хотела, чтобы он замолчал, и направилась в спальню. Шейла шла выпрямившись, с гордо поднятой головой, не раскачиваясь из стороны в сторону. Ее походка напомнила ему, и не в первый раз, девочку, с которой у него была связь вскоре после прибытия в Нью-Йорк. Его возлюбленная была начинающей актрисой, с такими же темными волосами, как у Шейлы, и мама ее тоже была итальянкой. В своей генетической памяти она, как и Шейла, видимо, хранила воспоминания о женщинах, шагавших с тяжелыми кувшинами на голове по выжженным солнцем тропам Калабрии. Ее звали Антуанетта Брэдли, и Деймон любил ее чуть ли не целый год, полагая, что она его тоже любит. Дело дошло до того, что он даже начал поговаривать о женитьбе. Но оказалось, что девица любит вовсе не Деймона, а одного из его лучших друзей, Мориса Фицджеральда, с которым он делил квартиру на Манхэттене. Чтобы решить, за кем останется квартира, они бросили монету, и Деймон проиграл.
– Таков жребий, – произнес Морис, когда Деймон принялся паковать вещи.
Через некоторое время Морис Фицджеральд и Антуанетта Брэдли отбыли в Лондон. До Деймона дошли слухи, что они поженились и окончательно осели в Англии. Он не видел их более тридцати лет, но не забыл того, как Антуанетта вошла в их жилье и каким тоном Фицджеральд произнес: «Таков жребий».
Воспоминания заставили его вздохнуть, а добывая на кухне лед для выпивки, он припомнил те далекие довоенные и первые послевоенные дни, когда был актером и еще не утратил надежды на удачу, которая могла позволить ему прорваться в звезды. Безнадежно плохим артистом Деймон не был – он постоянно получал небольшие роли, и этого хватало, чтобы обеспечить ему вполне комфортное существование. В то время ему и в голову не могло прийти, что в будущем он может заняться чем-то иным, кроме театра, не считая кино, разумеется.
Его жизнь радикально изменилась в конце сороковых годов во время репетиции одной из пьес. Мистер Грей, представлявший в театре интересы драматурга, появляясь время от времени на репетициях, полюбил, сидя в задних рядах темного партера, шепотом беседовать с Деймоном. Беседы проходили в те долгие периоды, когда в присутствии Деймона на сцене не было нужды. Грея заинтересовало его мнение о пьесе, и Деймон не только честно заявил, что, по его мнению, спектакль провалится, но и объяснил, почему именно. Соображения артиста произвели на мистера Грея впечатление, и он сказал, что Деймон занялся театральным бизнесом не с того конца. Грей как бы между прочим заметил, что если молодому человеку когда-нибудь нужна будет работа, то для него найдется место в принадлежащем ему агентстве.
– Вы честно высказали мнение о пьесе, – сказал он. – Вы – умный, хорошо образованный молодой человек и можете принести мне пользу. На сцене вы мне не кажетесь достаточно убедительным, и я почти уверен, что вам не удастся покорить публику. Если вы попытаетесь продолжать карьеру артиста, то, по моему мнению, в конце концов пополните собой армию разочарованных неудачников.
Через две недели, когда спектакль был снят, Деймон оказался в конторе мистера Грея.
Принеся из кухни лед и готовя напитки, Деймон с гримасой неудовольствия припомнил слова мистера Грея. Сегодня, фигурально выражаясь, он снова находится на сцене перед аудиторией, состоящей из одного человека. Он постарается сыграть как можно лучше, но с годами его актерские способности не возросли, и Деймон был почти уверен в том, что выступит не очень убедительно. Ему, видимо, предстоит долгая ночь.
– Оливер… – обратилась Шейла к Оливеру Габриельсену, сделав заказ официанту крошечного ресторана в центре города, где, как она считала, шансов наткнуться на мужа почти не было. – …Оливер, я позвонила тебе так рано вчера утром, поскольку не хотела, чтобы он узнал о нашей встрече. Роджер только-только ушел на работу.
Она приглашала Оливера на ленч в полдень того же дня, но у него уже была назначена встреча, отменить которую он не мог. Поэтому их свидание состоялось только во вторник.
– Моя жена полна подозрений, – сказал Оливер. – Она не привыкла, чтобы мне во время завтрака звонили дамы и назначали свидания. Постоянно утверждает, что ты убийственно красива. Несколько старомодной красотой, – произнес он и, потянувшись через стол, прикоснулся к руке Шейлы. – Самый опасный тип красоты, утверждает она. Кроме того, она постоянно твердит, что я ищу себе мамочку в возрасте, чтобы залезть к ней в постель. Она завидует и пытается во многом тебя копировать. Кстати, ты обратила внимание, что с прошлого года она носит такую же прическу, как и ты?
– Обратила. Но если желаешь услышать правду, то, по моему мнению, прическа мрачновата для ее моложавого личика, – сказала Шейла, опустив эпитет «заурядного», который сделал бы описание более полным. Шейла была не в восторге от Дорис Габриельсен и считала, что Оливер заслуживает лучшей участи.
– А однажды я случайно подсмотрел, как она перед зеркалом копировала твою походку, – добавил Оливер.
– Это у нее никогда не получится, – бросила Шейла. Описание подробностей чужой супружеской жизни вызвало у нее раздражение. – Для этого ей надо обладать врожденной грацией. Прости, что я говорю о ней как последняя стерва. Дело в том, что она своим видом постоянно напоминает мне, насколько я стара.
– Извиняться не надо, – сказал Оливер. – Иногда она ведет себя не менее стервозно. Сегодня утром вдруг заявила, что твое желание встретиться со мной наедине выглядит чертовски странно. Дорис взбеленилась, когда я сказал, что не имею ни малейшего представления, почему вдруг тебе понадобился. Заявила, что я вру. Жена постоянно внушает мне, что ты, Роджер, я и она не квартет, а трио и еще полчеловека, причем этой половинкой является она.
– Мне очень жаль.
– Это идет нам на пользу, – пожал плечами Оливер. – Ты помогаешь держать необходимый уровень напряжения в семейной жизни.
– Хорошо, мы сочиним для нее какую-нибудь историю, но правды ей не говори, так как речь пойдет о Роджере, – сказала Шейла.
– Я так и подумал.
– Пусть все останется строго между нами. Я уезжала на два дня, и за время моего отсутствия, видимо, что-то случилось. Он ведет себя чрезвычайно странно – во всяком случае, для него. Тебе известно, он обожает ходить пешком…
– Если бы ты знала, как я от этого страдаю, – сказал Оливер. – Когда у нас назначена встреча в городе, пусть даже в другом конце, Роджер отказывается брать такси, а подземку, как ты знаешь, он презирает. Я сказал ему, что специально приобретаю пару альпийских ботинок. Кроме того, он шагает так быстро, что я прихожу на место, задыхаясь и истекая потом. Роджера ходьба держит в хорошей форме, а мне постоянно напоминает о том, что все мои родственники по мужской линии скончались в молодом возрасте от сердечных болезней.
– Ладно, – продолжала Шейла, – в хорошей форме или нет, но когда в воскресенье мы отправились в ресторан поужинать, он настоял на том, чтобы взять такси. А ходу до ресторана от нашего дома каких-то десять минут. Домой мы возвращались также на такси. Роджер сказал, что по вечерам стало очень опасно ходить. Мы вернулись домой, и он тут же завел речь о домовладельце, который не желает починить домофон, и о том, что в нашу квартиру днем и ночью может проникнуть каждый кому не лень. Кроме того, он объявил, что намерен поставить новую входную дверь – стальную, с цепочкой, глазком и сложным замком. Но и это еще не все. Роджер хочет поменять номер нашего телефона и не включать его в справочник. Ты ведь знаешь, что он не трусливого десятка – я сама видела, как он разнимал двух здоровенных дерущихся мужчин. Теперь же я не могу от него добиться ответа, почему он вдруг стал таким пугливым. Он даже сказал, что, возможно, нам придется переехать в один из ужасных многоквартирных домов с этой… как ее… системой безопасности. Ты знаешь – телевизоры в лифтах, швейцары у дверей, телефонный коммутатор, по которому каждый визитер должен сообщать свое имя и ждать, пока о нем объявят.
Шейла встревоженно покачала головой и продолжила:
– Все это так на него не похоже. Он обожает нашу квартиру и, как правило, терпеть не может что-либо менять. Я много лет донимала его, чтобы обновить стены – вся краска на них облупилась, а он отказывался меня слушать. Он не желает избавиться хотя бы от части книг, заполонивших наше жилище.
Оливер кивнул в знак согласия и произнес:
– Когда я робко заикнулся о том, что, может быть, наступило время перебраться в более просторный офис, он зарычал, как медведь, и прочитал мне длиннющую лекцию о прелестях скромной жизни.
– По правде говоря, – сказала Шейла, – я просто ошеломлена. Прошло всего два дня, а я возвратилась практически к другому человеку. – Она снова покачала головой. – Я делала все, чтобы добиться от него объяснения, но Роджер сказал, что таково веление времени, а мы обитаем в раю для дураков, и он вдруг это понял. Я заявила, что это полная чушь и что я ему не верю. Затем мы, естественно, разругались, а среди ночи я вдруг услышала, как он бродит туда-сюда по гостиной, увидела, что он включил все лампы. Обычно он спит так, словно его трахнули молотком по черепу. Честно говоря, я очень встревожена. Он разумный человек, а все это настолько иррационально… Я решила встретиться с тобой, чтобы спросить, не заметил ли ты что-нибудь…
Оливер молчал, ожидая, пока официант закончит расставлять перед ними тарелки. Он барабанил пальцами по столу, серьезно глядя на Шейлу печальными светло-серыми глазами.
– Да, – сказал он, когда официант удалился, – что-то действительно происходит. Вчера утром, появившись на работе, он долго расхаживал по офису, а затем принялся изучать замок на входной двери. Мы ее всегда держали открытой. Что у нас можно украсть, кроме тысячи отвергнутых рукописей? Изучив замок, Роджер обратился к нашей милейшей секретарше мисс Уолтон и потребовал, чтобы та обеспечила замену дверей. Новые двери, заявил он, должны иметь окно с пуленепробиваемым стеклом, какие устанавливают в банках. Кроме того, дверь следует оборудовать домофоном, чтобы иметь возможность общаться с посетителями. Но и это еще не все. С этого момента мы не смеем поднимать трубку телефона. Лишь мисс Уолтон станет отвечать на звонки и будет соединять нас, предварительно выяснив, кто звонит и по какому поводу. Когда я спросил, не собираемся ли мы переключиться на торговлю алмазами, Роджер сурово ответил: «Это не предмет для шуток». Затем он пояснил, что многие учреждения в городе стали объектами грабежа и что ему известен случай, когда секретаршу изнасиловали в обеденный перерыв на ее же письменном столе. Ты знакома с мисс Уолтон – ей под шестьдесят и тянет она не меньше чем на двести фунтов. Я заметил, что она, случись с ней подобное, наверное, была бы в восторге, и тут же получил отповедь. «Оливер, – сказал Роджер, – в твоем характере заметны элементы легкомыслия или даже фривольности. Я давно обратил на это внимание, но молчал. Теперь же я вынужден сказать тебе, что не одобряю подобное поведение». После такой речи мне ничего не оставалось, кроме как заткнуться.
– Ну и что ты можешь по этому поводу сказать?
– Не знаю, – пожал плечами Оливер. – Возможно, это деньги. Он к ним не привык. Они для меня тоже в новинку, однако я не собираюсь покупать бронестекло только потому, что за двадцать лет одна из наших книг случайно оказалась бестселлером. Может, возраст?
– За два дня люди не стареют, – нетерпеливо бросила Шейла. – Враги у него есть?
– У кого их нет? Но почему ты спрашиваешь?