Маленькие и неприметные. Заказ на заказчицу

В глазах Бояркиной вспыхнули гневные огоньки, и Подлесный, готовый к обороне, сжал зубы и прищурился. Невозможно сжимать пружину до бесконечности. Так и с ним. Он слишком многое позволял ей в отношении себя. Однако — хватит, пора бы уже и положить конец этому безобразию. Сколько, в конце-то концов, можно! Будь сейчас на дворе даже и не патриархат или равенство, а самый что ни на есть суровый матриархат — всё равно. Он, в конце-то концов, свободный человек!

Однако Марина, видя его решительный настрой (Дмитрий стоял сжав кулаки и набычившись, ноги на ширине плеч), не стала обострять ситуацию.

— Разувайся, проходи. Сейчас ужинать будем, — произнесла она приветливым голосом и ушла на кухню.

Дмитрий хотел отказаться, но не успел — Марины уже не было, а кричать не хотелось. Ладно, он поест. Он будет вести себя как обычно, но будет твёрд. Хватит вить из него верёвки. Нет и нет. Он будет немногословен, но непреклонен. Никаких дискуссий. А поесть он поест. Так как проголодался. И пусть даже с ложечки начала бы она кормить его — без разницы, она ничего не добьётся. Говорят, в кормлении неизбежно присутствует элемент приручения. Объявить бы голодовку, а то и вообще домой не являться — вот беспроигрышное решение. На все сто процентов. Но он припёрся. И не отказался от приёма пищи. Из этих реалий и надо исходить.

— Всё ещё не разулся? Диман, что с тобой? — удивилась вновь объявившаяся в коридоре Марина. — Мой ручки и на кухоньку. Давай-давай!

«Ручки», «кухонька» — вконец обнаглела. Дмитрий злился и с удовлетворением отмечал у себя признаки данного состояния. Главное — не удариться в благодушие. И эти её «ручки» и «кухонька» — это она зря, совсем нюх потеряла. Нельзя же держать его за полного-то идиота.

Подлесный явился к ужину с каменным лицом и в полном молчании приступил к трапезе. Огромный бифштекс, предварительно вывалянный в специях, был безупречно прожарен. Картофель также выглядел превосходно. Очищенная головка чеснока, горчица и перец. И блюдце с мелко порезанным лучком. Дмитрий понял, что ему придётся очень трудно, ибо Маринка просто так не отступит, она пойдёт до конца. Ему бы отойти на заранее подготовленные позиции и закрепиться. Однако таковых нет, не подготовил он заранее-то. Остаётся бежать в никуда. Просто — в никуда. От бифштекса с картошечкой. От стопарика с алмазно поблёскивающей жидкостью.

Дмитрий решил остаться. Он поужинал и переместился к телевизору. Расслабленный организм вяло отметил — ошибка. Следовало сразу завалиться спать. Не приняв душа и не раздеваясь. Он же улёгся на диван, подложив под голову две подушки, и принялся шарить по телевизионным каналам в поисках чего-нибудь такого, что соответствовало бы его теперешнему состоянию.

А необходимо было нечто бодрящее. Рано было успокаиваться.

— Тебе кофейку не сделать? — спросила Марина. Она уже минут пять была в поле периферийного зрения Дмитрия. Она то протирала подоконник, то рылась в шкафу, то зачем-то перемещала торшер.

— Нет, спасибо, — отказался Дмитрий, подумав, что это как раз то, чего бы ему сейчас действительно хотелось.

Но он обойдётся и без кофейку. Как и без кое-чего другого. И напрасно она надела этот свой халат, который правильнее было бы назвать пеньюаром. Когда Марина была в нём в присутствии посторонних мужчин, Дмитрий жутко бесился. Порой это приводило даже к скандалам, один из которых, кстати, закончился тем, что они подрались. Во время того мордобойного инцидента Марина разбила ему голову в области темечка, а Дмитрий поставил ей синяк и провёл на вокзале ночь да две — у Коротковых.

А у халата этого был провокационный характер, и когда Марина садилась, на стул, на диван, в кресло ли — всё равно, одна нога оставалась открытой практически полностью. Марина, конечно, обычно брала пальчиками подол халата и прикрывала ногу, но происходило это уже после того, как бдительный взгляд постороннего мужчины успевал увидеть то, что ему видеть вовсе не следовало. Да и в области груди этот халат-пеньюар… В общем, в присутствии гостей мужского пола Дмитрию оставалось только мучительно переживать, не вывалится ли правая либо левая грудь наружу и не поставит ли под угрозу их семейное благополучие.

— Я всё же решила приготовить тебе кофе, — сообщила Марина, и Дмитрий увидел рядом с диваном столик-консоль на металлических ножках.

Подлесный недовольно сморщился, но кофе принял. А когда Марина уронила салфетку и нагнулась за нею, то не смог удержать своего взгляда, метнувшегося непроизвольно к вырезу на груди женщины. Кстати, не напрасно — он на мгновение увидел сразу обе груди, что его ощутимо встряхнуло и насторожило. Специально уронила салфетку, решил Дмитрий. Но зря старается. Хоть голышом пускай бегает по квартире, он не затрепещет и не запылает. И когда Марина расположилась в кресле, Дмитрий даже не посмотрел в её сторону. Ни когда она только устраивалась в кресле, ни когда уже сидела и попивала кофе. Он словно бы не замечал её присутствия, как бы захваченный льющимися из телевизора новостями в стране и мире.

— А что ты думаешь по поводу этого кризиса, Дима? — поинтересовалась Марина. Голосом, обращённым к внутренней необходимости его не быть одному на фоне известий о финансовом кризисе, как бы и далёком, заэкранном, но всё равно нежелательном.

— О каком ещё кризисе? — неприязненно буркнул Дмитрий. — Плевать я хотел на него.

— Ты хочешь сказать, что думаешь о другом? — нежным голосом спросила Марина.

— О чём это ещё о другом? — покосился на неё Дмитрий.

— Да знаю я, о чём уж.

— О чём? Что ты знаешь?

— Да уж знаю. Смотреть на меня боишься — вижу ведь. Опасаешься неконтролируемых поступков. Решил дуться на меня до бесконечности? И вовсе зря. Я же вижу, как ты мучаешься.

— И не мучаюсь, и не опасаюсь, — сурово отрезал он.

— Ты просто сходишь с ума, — продолжала гнуть своё Марина.

— От чего это я с ума-то схожу?

— От неутолённого желания.

— Многократное «ха-ха» — прямо тебе в лицо, — съязвил Дмитрий.

Марина многозначительно улыбнулась и поправила на груди халат.

— Вот и врёшь. У тебя в глазах тот же огонь, что и в тот вечер, когда мы познакомились.

— У меня в тот вечер был огонь в глазах? — усмехнулся Дмитрий.

— Ну да, — подтвердила Марина.

— Да виной тому бодяга, которую мы жрали тогда. Да и нравилась-то мне больше твоя подруга. Но этот Сомов вцепился в неё, как клещами. Я пытался подловить её у дверей ванны, туалета или на кухне, но Сомов всегда был начеку. Он даже пить перестал. Как сторожевой пёс нюхал квартиру.

— Да ты от меня не отходил. Вспомни-ка! Ты предупреждал каждое моё желание. Ты не видел никого, кроме меня. Ты на следующий день не помнил имя той моей подруги! — Марина говорила уверенным голосом, однако нотки обиды, тем не менее, сквозили.

— И тогда помнил, и сейчас помню прекрасно. И её родинку на шее помню. Я только собрался… Сомов псом рыскал по квартире!

— Но ты же весь вечер возле меня крутился! — возопила Марина. — И был сама галантность. Рассыпался весь…

— Ерунда! — перебил Дмитрий. — И имя её не помнил, в кавычках, чтобы тебе удовольствие доставить. Воспитание у меня такое — всегда говорить собеседнику в юбке только приятное.

Они спорили, кричали ещё минуты три, потом Марина, вся в слезах, сбросила с себя халат и прыгнула на диван, точнее, на Дмитрия, и, придавив его тяжёлыми грудями, уткнулась мокрым лицом в его шею. И разрыдалась со свежевдовьей выразительностью.

— Ну-ну-ну! — с раздражением сказал Дмитрий и принялся успокаивающе похлопывать Марину по голым ягодицам.

И допохлопывался.

Приближение этого человека Подлесный почувствовал минуты за две до того, как тот сел рядом. Дмитрию не то чтобы стало плохо или неуютно, холодно или жарко, но что-то всё-таки вокруг или в нём самом изменилось. И Дмитрий понял, что встреча состоится, что вот сейчас тот человек, о котором говорила Бояркина, окажется около него. И состоится разговор. И Подлесный должен будет сказать «да». А иначе ему не следовало и приходить на эту встречу.

Рядом с Дмитрием сел мужчина. Он как-то неожиданно отделился от шумной компании молодёжи, проходившей мимо, и опустился на скамью справа от Подлесного. Дмитрий повернул голову в сторону мужчины, однако тот быстро произнёс:

— Не будем друг друга рассматривать. Николай Николаич? — и прикрыл рукою лицо.

— Да, я Николай Николаевич. — Подлесный вернул голову в прежнее положение. Он успел лишь заметить, что мужчина, как и он сам, в тёмных очках, что ему от сорока до пятидесяти, он темноволос и усат, поджар и широкоплеч. — Но, между прочим, вы, в отличие от меня, имели возможность рассмотреть меня досконально, во всех деталях, — прибавил Дмитрий не без раздражения.

— Но я этого не делал, — возразил усатый.

— А вот этого я и не знаю.

— Мы должны доверять друг другу, — положив руку на колено Дмитрию, сказал мужчина.

Подлесный усмехнулся.

— Хм, чья бы корова мычала…

— Не будем ссориться. Вы подтверждаете своё согласие?

— Да, — сказал Дмитрий, произнеся это слово таким тоном, каким естественнее было бы заявить прямо противоположное.

— Ну и ладненько. Я ни о чём не спрашиваю, но надеюсь, что у вас достаточный опыт, что вы профессионал, что не подведёте. И это хорошо, что вы не юнец двадцатилетний с ковбойскими замашками, а зрелый мужчина с житейским опытом, серьёзный и основательный.

Подлесный готов был взбеситься, однако молчал, глядя прямо перед собою, и даже зубами старался не скрипеть. А его собеседник продолжал вещать в ритме задушевного разговора и касаться рукою ноги Дмитрия.

— По противопожарной безопасности инструктаж будет? — не выдержал Подлесный.

— Да, вы правы, я действительно что-то не того. Мне передали, что берётесь за дело с нулевого цикла, но кое-какими сведениями мы всё же располагаем. Это — женщина, предпринимательница. Человек она, говорят, мерзкий и непорядочный, людям много зла сделала. Ездит она в сопровождении сожителя. Он же и водитель, он же и охранник. А теперь… — сменил тон усатый. — А теперь я должен передать вам деньги. Вот. Пересчитайте, пожалуйста.

Подлесный взял протянутые ему деньги и принялся считать. Закончив, положил их во внутренний карман ветровки, которую сегодня надел специально для этой цели.

— Всё верно?

— Да.

— Отлично. А вот здесь её фио и адрес. Вам надо прочесть это, запомнить и вернуть бумажку мне. Только не спешите, так как это наша первая и последняя встреча.

Усатый протянул Подлесному листок бумаги. Дмитрий глянул и обомлел. Что за шутки? Дмитрий поднял голову и повернулся к усатому.

— Давайте останемся полузнакомыми. Я же просил! — отворачиваясь, недовольно проговорил собеседник. — Запоминайте всё, что там написано, и расстанемся. Давайте-давайте!

Подлесный сидел с вытаращенными глазами и не находил слов.

— Если всё запомнили, то верните мне записку, — поторопил мужчина.

Дмитрий ещё раз глянул на бумажку и молча протянул её усатому. Он ждал, что сейчас последуют ответы на мечущиеся в голове вопросы, но мужчина вдруг поднялся на ноги, попрощался и ушёл.

Дмитрий сунул руку за пазуху и пощупал деньги. Он всё ещё ничего не понимал. Дурдом какой-то! Но деньги-то настоящие! Если всё организовала сама Маринка, то это значит, что деньги принадлежат ей и, следовательно, она их сейчас у него изымет. Но какой во всём этом смысл? Неужели всё тут без дураков? Однако почему тогда именно Маринка является посредником между ним и этим поджарым типом? Может статься, конечно, что тут в наличии ещё несколько звеньев, что нелепейшее стечение обстоятельств… И тем не менее, будучи человеком в высшей степени здравомыслящим, разве ж он поверит в нечто подобное? Но почему в таком случае всё выглядело так взаправдешно? И сердце щемило по-настоящему, и дурнота накатывала откуда-то из нутряных глубин, и голову обносило.

Ощущение тупика. Словно упёрся мордой в глухую стену непроницаемого мрака. Дмитрий сморгнул и увидел стоящую напротив скамью с голубыми урнами по сторонам. А на скамье сидел пьяный мужик и покачивался. Он, как можно было догадаться, пытался отыскать устойчивое положение, но ничего у него не выходило по той причине, что голова его заваливалась то вправо, то влево, а то вдруг на грудь падала или назад запрокидывалась, всякий раз лишая тело вожделенной устойчивости. Всё верно, необходимо срочно напиться. Принять сто граммов и спокойно поразмыслить. Если не получится — ещё сто. Или двести. У этого, который напротив, одна проблема — сохранить вертикальное положение. А какое-то время тому назад у него, возможно, проблем этих было как собак нерезаных, до чёртовой матери и выше головы.

Впрочем, вряд ли у кого-либо положение могло быть более ошарашивающим, чем у него сейчас. Деньги вот только убрать бы куда подальше. Деньги, которые принадлежат неизвестно кому. Хотя и лежат в его кармане.

Ещё пребывая в стадии пробуждения, Подлесный ощутил необъяснимую тревогу, а когда открыл глаза, всполошился не на шутку. Всё вокруг было незнакомым: и мебельная стенка напротив, и ковёр на полу, и, конечно же, запахи. Дмитрий резко приподнялся на локте и тотчас же сморщился от сильнейшей головной боли. Да-да, вчера он изрядно набрался — голова болит с похмелья. Однако где он находится и как здесь очутился? Напиться до такого состояния, что проснуться чёрт знает где и не иметь при этом ни малейшего представления о том, каким образом он оказался в чужой квартире!

За его спиной произошло какое-то движение, и Дмитрий в испуге обернулся. Сон окончательно отлетел от него прочь. Рядом с ним лежала женщина и, улыбаясь, смотрела на него. Дмитрий стремительно сунул руку под одеяло и ощупал своё правое бедро — трусов на нём не было. Женщина озарилась ещё более милой улыбкой и спросила:

— Что ты там ищешь? Думаешь, не потерял ли чего?

— Я просто… Я как бы… — забормотал Дмитрий.

— Всё в порядке?

Дмитрий нерешительно пожал плечами. Он, совершенно голый, лежит в постели с незнакомой женщиной, тоже, по-видимому, полностью раздетой. Если, по крайней мере, судить по её оголённому правому плечу.

— Ты так смотришь, словно впервые меня видишь, — надула губки женщина.

— Да нет, лицо, вроде бы, знакомое, — выговорил Дмитрий.

Лицо её действительно показалось ему знакомым, но женщина эта была не из вчерашнего дня. Это совершенно определённо. Возможно, она и не является его знакомой — просто тип лица её кого-нибудь напоминает. Но вчера, до того момента, пока он не вырубился, он с ней не встречался. Хотя бы уже потому, что ни с какими бабами он не знакомился и знакомиться не собирался. Перед ним стояла совсем другая задача, а именно — напиться и расслабиться.

— И ты всё помнишь? Как мы пришли, как пили коньяк? А что потом было? — лукаво спрашивала неизвестная голая дама бальзаковского возраста. — Мне начинает казаться, что ты даже ничего и не помнишь.

— Я действительно не понимаю, как тут оказался, — счёл необходимым сознаться Дмитрий. И смущённо улыбнулся.

— И ты не помнишь?.. — удивлённо спросила женщина.

Дмитрий понял, о чём она, и задал встречный вопрос:

— А между нами и в самом деле что-то было?

— Конечно. И ты мне столько всего приятного наговорил!

— Значит, я ещё способен был разговаривать? — сказал Дмитрий, массируя больную голову.

— И не только.

Женщина ласкала его нежным взором, потом высвободила из-под одеяла руку и обняла за шею.

— Как жаль, что не помнишь эту незабываемую для меня ночь. Мы были так жутко близки, а теперь даже не знаю, как к тебе подступиться. Совсем, прям, чужой. И смотришь, ну, как на идиотку, прям.

— До вчерашнего вечера мы… где-нибудь встречались? Лицо мне твоё знакомо.

— Да, мы же знакомы уже три дня. Мы были с моей подругой Анькой, а ты пил водку. Ещё за твой столик сели, пока за очередной порцией ходил.

— А-а, вот оно что! — обрадовался Дмитрий. — А то ломаю свою больную голову, а вспомнить никак не могу. Тебя Шурой зовут.

— Теперь тебе, надеюсь, полегчает. Кстати, можешь опохмелиться. На кухне в холодильнике.

— Да я, в общем-то, не опохмеляюсь, — нерешительно произнёс Дмитрий.

Шура уловила в голосе Дмитрия эту его нерешительность и приказала:

— Иди-иди! У нас осталось после вчерашнего. Можешь, кстати, и мне плеснуть.

Кухня квартиры Шуры также каких-либо ассоциаций с прошлым не вызвала. Он налил в бокалы граммов по пятьдесят дагестанского коньяка и вернулся к Шуре. Она уже была причёсана и одета в хлопчатобумажную ночнушку в цветочек и сидела, положив под спину подушку.

— Решила одеться, раз уж так получилось, — с виноватой улыбкой сообщила женщина. — А то получается, ты меня и не знаешь почти. В интимном плане, по крайней мере.

— Да-а, — протянул Дмитрий, — а ты, получается, знаешь обо мне очень даже немало. И как я тебе? Неужели ещё и дееспособен был?

— Ну-у, ты молодцом держался, — заверила Шура.

Женская похвала Дмитрию польстила, но чувство неловкости и некие иные ощущения пренеприятнейшего свойства, квалифицировать которые пока не удавалось, остались.

Однако если бы он знал всю правду о взаимоотношениях с этой именно женщиной, то опечалился бы ещё пуще. Если бы он знал, что ей известно вовсе не то, каков он в качестве любовника, а нечто совсем из другой области, он встревожился бы гораздо сильнее. И известно не только ей, но и её мужу, что особенно опасно.

Это её муж все эти дни убил на слежку за ним, за Дмитрием, а вчера подсыпал ему в пиво быстродействующего снотворного, после чего привёз сюда. Вчера, когда Дмитрий уснул, уткнувшись мордой в рыбью шелуху, Уквасов позвонил Шуре и потребовал, чтобы она срочно приехала в кафе к метро «ВДНХ». И вот вместе с ней Уквасов и доставил Дмитрия в свою квартиру, раздел до плавок и уложил в постель, на своё собственное ложе, к собственной жене под бочок.

После того, как Уквасов раздел и уложил спать Дмитрия, они с Шурой сели на кухне, чтобы перекусить и выпить коньячку. Уквасов был предельно сосредоточен. Он инструктировал Шуру, подробнейше излагая, как она должна себя вести с гостем, что должна говорить и какие действия совершать. И чего не должна делать.

Завершая инструктаж, Уквасов испытующе посмотрел жене в глаза и спросил:

— Александра, дорогая, я могу на тебя положиться?

— Да, конечно. Я всё поняла. Хотя, как я уже говорила, мне лично всё это не нравится очень и очень.

— Я не об этом, дорогая.

— А о чём? — взбрыкнула ресницами Александра.

— Ты всю ночь будешь находиться в одной постели с мужчиной.

— А, вот ты о чём! Ну, за кого ты меня принимаешь? Оказалась в постели с мужиком, так сразу… Да и он же в стельку.

— Что в стельку — это временное.

— Как раз до утра. Налей ещё, — попросила Шура.

— Тебе бы лучше не пить больше, — возразил Уквасов.

Александра возмутилась:

— Слушай, если собственной жене не доверяешь, то сам с ним и ложись!

— Да речь не о недоверии, — почесал затылок Уквасов. — Просто, сама понимаешь, женщина, мужчина…

— Ладно, хватит! Зануда! — сердилась Александра, сама подливая себе коньяку.

— Может, тебе лучше не совсем раздетой с ним лечь?

— Сначала ты сказал, что должен увидеть меня совершенно голой.

— Я не говорил, что он должен увидеть тебя совершенно голой. Я сказал, что, проснувшись, он должен знать, что ты без одежды с ним… И это не одно и то же.

Александра продолжала спорить:

— Я не понимаю. Если не увидит, что я голая, то как он узнает, что я — голая?

— Так значит, ты собираешься перед ним голышом щеголять?

— Я ничего не собираюсь, это ты меня заставляешь спать с чужими мужиками.

— Я не заставляю тебя спать с чужими мужиками! — прижав руки к груди, горячо возразил Уквасов. — Но так сложились обстоятельства! Очень надо! Понимаешь? Ты же была и раньше знакома с ним. Понимаешь? И перспективы…

— А мне теперь спать с пьяным мужиком! — перебила его Александра. — От которого перегаром тащит за версту! Да ещё и храпеть будет, поди.

— Почему обязательно храпеть? Не все же храпят.

— А если заразу какую-нибудь подхвачу?

— Да заразу-то просто так не подхватишь! И ты же под своим одеялом…

— Под своим одеялом! А постель-то всё равно общая! — Александра обиженно отвернулась.

— Ну давай положим тебя на раскладушку, — предложил Уквасов. — Он проснётся, а ты скажешь, что он, мол, спал беспокойно, толкался во сне — пришлось уйти. На эту самую на раскладушку.

Александра пожала плечами.

— Я-то не против. Сам смотри. Тебе виднее. Как для дела-то лучше?

— Да лучше-то, понятно, именно в одной постели — какой разговор, — удручённо сказал Уквасов и подумал, что с раскладушки перебраться на диван не так уж и сложно. Было бы желание. И он внимательно посмотрел на Шуру, будто хотел определить, не позволит ли она себе лишнего, его инструкцией не предусмотренного.

— Решай сам, — повторила Александра и посмотрела мужу прямо в глаза. Однако — не без некоторой загадочности во взгляде.

Уквасов вздохнул и принял решение.

— Всё делаешь, как договорились. И никакой самодеятельности.

— Что ты понимаешь под самодеятельностью? — сочла необходимым уточнить Александра.

— Самодеятельность и понимаю, — недовольно ответил Уквасов, пряча взгляд.

После ухода мужа Александра выпила ещё немного коньяку и пришла в комнату, где спал Дмитрий. Дожили! Собственный муж укладывает собственную жену с другим мужиком!

А мужчина-то Дима, в общем-то, и ничего даже. Хотя и отнюдь не красавец. Но всё при нём. Даже волосёнки на головёнке. Александра взяла стул и подсела к дивану. Нагнулась и сбросила со спящего простыню. Вот, пожалуйста, и на талии практически никаких лишних отложений-накоплений. И ягодицы в норме — есть за что подержаться. Она встала со стула и осторожно перевернула Дмитрия на спину. Волосатости мужик умеренной. Но там где положено — в достаточном количестве. Александра быстро разделась и снова села на стул. Теперь все её ощущения несколько изменились. Как бы изменился некий угол зрения, словно бы прибыло остроты восприятия. Говорят, мужики любят глазами, а женщины ушами. Может быть. Но она, видимо, не вполне типична. Ей приятно было разглядывать Дмитрия и сознавать, что он исключительно в её власти, что она способна сделать с ним всё, что захочет. Однако о том, что она может вдруг захотеть с ним сделать, Александра старалась не думать.