Книга В Сырах - читать онлайн бесплатно, автор Эдуард Вениаминович Лимонов. Cтраница 4
В Сырах
В Сырах
Оценить:

Рейтинг: 4

В Сырах

– Идем посмотрим?

– Может, потом?

– Идем, ты там такой молодой, матом ругаешься. Там и Наташка есть. Я ее в тот же день снимал. Вы тогда раздельно поселились.

Наташка перевешивает чашу весов в пользу просмотра. Через некоторое время, необходимое для того, чтобы он разрыл и разбросал свои вещи прямо в коридоре, дабы найти кассету, и для того, чтобы я вспомнил, как эта проклятая штука функционирует, методом тыка, проб и ошибок, мы, наконец, видим первые кадры.

Моя улица: рю де Тюренн, пересечение ее с улицей Pont aux Choux, я иду молодой, в плаще прямо на объектив. «Бля, Игорь, че ты тут делаешь?» Это моя первая фраза. Мы взбираемся затем по витой лестнице в мою мансарду, он за мною. Я снимаю пиджак и раскрываю пакет, а там несброшюрованные гранки моей книги Memoires of russian punk, присланные мне из Нью-Йорка… Я ругаюсь страшно, любовно глажу гранки, восклицаю: «Вот она, моя книжечка!» Я без очков, у меня нет седых волос, я наглый, энергичный, циничный, – точно такой, каким я себя изобразил в рассказах и книгах того времени. Я удовлетворен собой и удовлетворен как художник тоже, как artist, все правильно сделал.

– Это какой год, Игорь?

– Это, Эдик, по-моему, 1986 год.

– Двадцать лет прошло, Игорь!

Мы сидим – два седых мужика, и я разглядываю себя с дистанции в двадцать лет спустя. И он рассматривает. Я там, в том времени, разогреваю ему суп, а сам пью белое вино Blanc de Blancs и рассказываю о своей драке с наркоманом у Центра Помпиду. Впоследствии я напишу об этом эпизоде рассказ «Обыкновенная драка».

– Ты понимаешь, Игорь, все величие современной техники, а? Запечатленная вечность. Мы сидим, я вот убеждаюсь, что я именно такой и был, каким себе представляю…

– Ты вот над Игорем смеялся тогда, а Игорь умный был, и вот ты теперь можешь про вечность тут. Ты сопротивлялся прогрессу, а я нет. Я купил и стал снимать. Давай Наташку еще посмотрим.

Из небытия, из глуби вечности объектив в руках бывшего матроса лижет лакированные ступени крутой винтообразной лестницы, ведущей к студио русской девушки, тогда она носила фамилию Мариньяк, Наташи Медведевой. Девушка, простая и опухшая еще от ночного клуба, открывает дверь, вначале просунув нос в щель. Впускает гостя. Расхаживает в ночной рубашке…

Из будущего через двадцать лет, из квартала «Сыры» я гляжу на улицу Сен-Совёр (Святого Спасителя), а там круглолицая, чуть опухшая, смешливая собирается в парижские улицы большая русская девка.

– Ты ее, Эдик, очень любил. И она тебя, – вдруг говорит Игорь.

– Дура она была, – слышу я свой голос. – Ничего не понимала в законах жизни.

– Может, и так. А зачем женщине быть умной, Эдик? Она должна быть привле-ка-тельной, – нравоучительно тянет Игорь.

Я думаю. Я думаю, косясь на старого приятеля. Он как с того света приехал. Был долго-долго на том свете, и вот возник. А я не удивился даже. Приехал – приехал, на тебе постельное белье, полотенце. Как в отеле. Надо ему ключи дать.

Я встаю.

– Хватит! Пойдем, дам тебе ключи и покажу, как двери закрывать. Будешь автономным. Только закрывай на все замки.

Я выключаю видео одним нажатием кнопки.

– Хорошо, слушаюсь, гражданин начальник, я больше не буду…

Он встает. Я понимаю, я привык командовать, а он свободный художник…


Впоследствии он приезжал очень часто. Либо из Парижа, либо из Екатеринбурга, либо из Санкт-Петербурга, где у него есть брат. Улетая в Париж, он там не сидел, но тотчас улетал в какую-нибудь Барселону, где у него был приятель – владелец отелей, заводов, пароходов, – либо в Италию, а то даже собрался в Колумбию, где у него должна была быть выставка, вот не помню, была ли.

С ним постоянно случались и случаются всякие немыслимые происшествия. Например, его не пустили в Литву, высадили на автобусной остановке в мороз минус двадцать, где-то в чистом поле, и он пошел пешком в Беларусь. Одет он был в плащ, ковбойскую шляпу, очки в толстенной оправе и тащил за собой тележку, навьюченную, помимо обычного его багажа, еще двадцатью килограммами красок, которые он взялся передать некоему неизвестному художнику в Петербурге. Белорусские пограничники только крякнули, увидев в морозной степи столь странного персонажа.

Даже на московских улицах с ним случались экстраординарные происшествия. Так, однажды он невольно попал в эпицентр драки. За неизвестным мужчиной гнались несколько преследователей. Пробегая мимо Игоря, неизвестный схватил его и использовал его как живой щит, прикрываясь им от преследователей. Над художником взлетали кулаки, и рядом свистели ножи.

Однажды он решил отдохнуть и тайком от меня купил путевку в подмосковный санаторий. Довольно задорого. Вернулся он оттуда уже через два дня. И сам поведал мне свою печальную историю. Оказалось, все места в санатории были скуплены некоей кавказской бандой. Он оказался там единственным белым человеком. Его не обижали, но то, что творилось вокруг него, вынудило его сбежать.

– Ой, Эдик, это было страшно. Я боялся за свою жизнь, понимаешь. Ночами они там стреляли в друг друга, и все такое. Я ошибся, признаю, я думал, там будут сосны и красивые девушки.

Он вздохнул, и не притворно.

В Париже с ним тоже случается все, что только может случиться с таким безумным, как он, человеком. Во время президентских выборов убежденный правый Игорь предложил свои услуги избирательному штабу Жан-Мари Ле Пена. И был отправлен на расклейку листовок. Как-то ночью бригаду расклейщиков из трех человек, куда входил Игорь, вычислили «пятнадцать арабов». «Пятнадцать арабов, Эдик, страшные такие!» Французы сбежали в автомобиле, а Игорь остался разбираться с разъяренной толпой. Выручил его русский акцент. Его даже не побили, только отобрали плакаты. А Ле Пен проиграл все равно. «Франция будет принадлежать иностранцам, наверное, арабам, Эдик. Это очень печально», – говорит мой анекдотический друг.

Моим охранникам он предлагал идти на Красную площадь клеить девок. Он им нравится, хотя, казалось бы, так далек от их мачо-идеалов, этот смешно одетый старый дядька.

– Почему он вам нравится?

– Он прикольный, понимаете, Эдуард, веселый.

Я отказываю ему в пристанище, только когда у меня появляется новая девка.

Варенька

Когда они сходят с питерского утреннего поезда, эти девочки, чуть качаясь от долгого состояния вынужденной неподвижности, они все кажутся дегенераточками. А тут еще ночные тени, если это зима. Выглядят они гротескно. И ты в первые минуты жалеешь, какого черта ты влип в эту историю… Но ты идешь, охранники спереди, охранники сзади, идешь, перекидываясь с ней самыми незначительными словами: «Как доехала? Не холодно ли было в поезде? Что у тебя за семья?» Идти, правда, недолго, только до «Волги».

Когда мы сели в «Волгу», дремавшую на стоянке Ленинградского вокзала, охранник впереди, водитель над рулем, и стали выезжать, то выяснилось, что доехала нормально, было не холодно, из семьи одна мать. Мамка у нее оказалась поэтессой, и она быстро набросала ее и себя, два портрета. Я домыслил недосказанное и понял, что она выросла, прислуживая жрице искусства и ее питерским спутникам. В результате у поэтессы сформировалась такая скептическая рабочая дочка, кривящаяся при слове «искусство» и слове «поэзия». Видимо, у дочки «поэты» и «поэзия» навечно теперь ассоциировались с грязными тарелками и стопками, переплетенно лежащими в кухонной раковине. Трудно винить ее в отвращении к поэзии после тысячи таких натюрмортов в раковине.

Ей двадцать лет, она – жилистый худенький маленький ребенок, с сиськами размером с кофейные чашки. Большие серые глаза старше двадцати лет. Смелая. Большой лоб. Под джинсами не угадывается попы.

– Какая ты тощая, Варька!..

Ей говорили, что она похожа на тощую Ванессу Паради.

Я рассказываю ей, что в середине восьмидесятых увидел эту Ванессу-подростка, всю состоящую из острых углов колен и локтей, сидящей тощей попой на стойке бара в ночном клубе «Бандюж». Тогда она еще не была знаменита. Именно в эту ночь состоялась телепремьера клипа хита Ванессы «Джо, ле такси», после чего пошла ее карьера. Что делал там я? Телеведущий Тьерри Ардисон пригласил меня и посадил за один стол с мсье Шабан-Дельмасом, тогда он был председателем Национального собрания Франции. Я пришел с забинтованной головой, потому что накануне мне проломили голову трубой в рабочем пригороде Парижа, Обервиллье…

Серые глаза слушают. Рука поправляет беленькую, подкрашенную челку. Париж, ночной клуб «Бандюж», пробитая трубой голова в рабочем пригороде. Им это интересно. Чужая моя жизнь, которую они никогда не проживут…

Если отец у тебя мясник, ты должен возненавидеть мясо? Видимо, так. Если мама поэт, ты ненавидишь поэзию.

Как я с ней познакомился? Она написала мне в лагерь и прислала фотографию. Старый греховодник, я определил ее как «юную маргаритку» и написал ей ответ. Завязалась переписка. Пока со мной пребывала бультерьерочка, переписка тлела, когда я убедился, что бультерьерочка полностью бесчувственна ко мне, я поинтересовался у Вареньки: не собирается ли она в Москву? Я бы охотно встретился с ней, если денег нет, я оплачу билет.

И вот мы едем в «Волге» в мои Сыры. Сыры не производят на нее должного впечатления, хотя у въезда в туннель я показываю ей толпу бомжей, собравшихся в ожидании полевой кухни с едой. Благотворительные организации пользуются этой территорией для кормления бомжей. Оказывается, у нее в Питере, на ее окраине, бомжи спят в ее подъезде, так что она и ухом не ведет.

Мы въезжаем в 4-й Сыромятнический переулок. Я показываю ей на площадку, ровно то место, где сейчас находится вход в Центр современного искусства «Винзавод».

– Здесь с вечера стоят проститутки. Сутенеры привозят их на двух газелях.

Проститутки также не производят на нее никакого впечатления. Она простенько кивает: «Угу!», с таким скучающим видом, как будто сама проработала долгую жизнь проституткой. Между тем ей ровно двадцать лет, и она работает в книжном магазине.

У меня в квартире мы усаживаемся на кухне и начинаем пить вино. Впрочем, после того, как она познакомилась с моей крысой. Крыс отнеслась к ней дружелюбно, она привечает всех, кого приводит хозяин, ее вождь, вожак, хотя стая у нас состоит всего из двух: я и она. Крыс доверяет мне безоговорочно. Побегала по Вареньке, нюф-нюф, понюхала, спустилась и занялась своими делами. А мы пьем вино. Вино ей нравится. Пьет она с удовольствием. Как выяснилось позднее, все девушки из Петербурга пьют вино с удовольствием. Те, что не из Петербурга, также пьют с удовольствием. Обычно вначале они сдерживают свое удовольствие. Множественное количество девушек из Петербурга побывало в моей квартире в Сырах, потому я и начал мое повествование о Вареньке во множественном числе: «Когда они сходят с питерского утреннего поезда, эти девочки…» Но Варенька была первой.

Существует моя литературная жизнь, существует моя политическая жизнь, существует даже моя мистическая жизнь, и уж тем более существует личная. Случилось так, судьба яростно поспособствовала этому, что моя личная жизнь не была уложена судьбою в бетонные, облицованные плиткой берега раз и навсегда. Я пытался построить несколько семей, но все они рухнули. Потому вот и живу я так, как я живу. Приезжаю на Ленинградский вокзал и встречаю девушек. Или месяцами сижу с крысой.

Варенька пьет, глаза ее теперь блестят, она раскраснелась, губы увеличились, разбухли, мочки ушей покраснели. Она даже начала есть, начала с салата и чуть отъела от свиной отбивной, хотя уверяла, что не ест мяса. Мясо ей отвратительно. Вот уже и не совсем отвратительно.

Заметив мой взгляд, она пытается оправдываться:

– Ты так вкусно заразительно ешь, что поневоле заражаешь своим здоровым энтузиазмом. Вообще-то я против убийства и пожирания трупов животных.

– Я тоже, но есть хочется.

– Вот вино, это хорошо, – она пригубила бокал.

Тогда я только купил бокалы, и они у меня были, роскошные, на высоких ножках все целы. Сейчас остался один. Пусть на убитой кухне, но я предпочитаю пить мои напитки из достойной посуды. У меня даже есть узкие фужеры для шампанского.

– Я нахожу, что я пью слишком много вина. И оправдываю себя тем, что много вина пил и великий Гёте. И он тоже терзался тем, что выпивает одну-две бутылки красного ежедневно. Существует его восклицание: «Ах, если бы я мог обходиться без вина!» В восклицании звучит одновременно и смирение перед собственной слабостью, и огорчение по поводу ее.

– А что, он вправду великий?

– Гёте? Несомненно великий. Правда, я понял его величие лишь совсем недавно, когда мой возраст жестко поставил передо мной проблему Фауста. «Фауста» Гёте я прочитал еще в ранней юности и был скорее скандализирован старомодностью изложения истории. Сейчас я перечитываю «Фауста» как притчу о человеке, пожелавшем продлить свою жизнь и наполнить ее высшим смыслом. И как притча – «Фауст» изумителен. Там уже есть все – и ницшеанство, и можно заметить тень Гитлера в перспективе кулис. А еще в конце жизни мне, конечно, близки мотивы страстей пожилого джентльмена к юным девицам. Гретхен в «Фаусте» четырнадцать лет, вы знаете об этом, Варя?

Варя делает круглейшие глаза и очень улыбается.

– Тебя, наверное, соблазнил давным-давно какой-нибудь старый поэт, приятель или бывший любовник матери, предварительно влив в тебя водки. Да, Варя?

– Называйте меня прочно на «ты», Эдуард. Вы скачете с «вы» на «ты», но я буду называть вас на «вы», потому что «ты» у меня не будет получаться. Да, меня банально соблазнил поэт, приятель матери, не такой уж старый. Но он был вторым, потому что первым был парень из нашей школы. Тот парень меня, впрочем, не соблазнял, дал в живот кулаком, и пока я охала, он успел совершить весь процесс своего черного дела. А с поэтом было хорошо. Некоторое время. Ну и что, Фауст, Эдуард?

У нее развеселый вид. Она нравится себе такой: прямой, циничной, резкой, «крутой», как говорят сейчас, прямо говорящей о вещах интимных. У нее такой вид, что ясно, она приехала с уже готовым решением «дать» мне и посмотреть, что из этого получится.

– Фауст, Варя, стремился убежать от судьбы обычных смертных, и, как и Гёте, преуспел в этом. В последних сценах второй части «Фауста» его герой совершает колоссальные по тем временам строительные подвиги. Он строит дамбу и таким образом отвоевывает у моря территорию. Правда, попутно он, как подобает герою наступающей эры капитализма, уничтожает буколическую жизнь любящей пары стариков: Филимона и Бавкиды. Эту часть «Фауста» Гёте спортретировал с самого себя. В веймарском правительстве на службе у герцога тайный советник Гёте как раз занимал пост министра копей и путей сообщения и занимался строительством дорог и полезных общественных сооружений.

– А как же продление жизни и молодости?

– Есть четкая сцена у ведьмы на кухне, где прибывший с Мефистофелем Фауст пьет изготовленный ведьмой отвар: благодаря отвару к нему возвращается молодость и потенция…

– Где тут у тебя туалет?

– Туалет у меня самый старый в городе. Такие можно увидеть только в фильмах о жизни рабочих в период их наибольшего угнетения капиталистами. Пойдем, я открою тебе дверь, потому что дверь перекособочена и сама ты не сможешь ее открыть.

Я помещаю ее в туалет и возвращаюсь в кухню. От кухни туалет отгорожен всего-навсего полугнилой фанерной перегородкой, часть ее высоко вверху выломана. Потому мне очень хорошо слышно как она писает, сильной мощной струей рабочей злой девочки. Я отмечаю, что звук ее струи меня волнует. А также вспоминаю, что, спрашивая, где туалет, она назвала меня на «ты».

Она выходит.

– Справилась? Не испугалась.

– Нормально. Бывает и хуже.

– Я слышал, как ты писала… сильной струей…

Ей-богу, она смущается.

– Зачем подслушивали?

– Да тут конструкция такая, видите, Варя?

– А не подглядывали?

Тут я беру ее за плечи и веду, подталкивая, в большую комнату.

– Идем, я посмотрю на тебя, Варя…

Я говорю, понизив голос.

– Куда вы меня тащите?.. – Варя шепчет эти слова. Идет.

– Нам нужно кое-что выяснить…

– Что выяснить? – шепчет она.

Мы уже в большой комнате, и я пригибаю ее сесть на кровать.

– Некоторые соответствия или несоответствия между нами…

Дальнейшее состоит из невнятных звуков и небольшой схватки, заканчивающихся соприкосновением ее и моего тел в нужном месте.


Через некоторое время мы опять в кухне и опять пьем вино.

– Вот вы какой? – она улыбается.

– И ты такая, – улыбаюсь я.

Мы целуемся. Она уже превратилась для меня в худенького, горящего изнутри ребенка. В Библии есть выражение «познать» девушку. Вот и познал. Воистину познаешь только так. И настоящий темперамент, и присутствие или отсутствие страсти.

– Ты интересно говорил о Гёте и Фаусте. Может, знаешь о них еще что?

– Гёте начинал, как и я, с суицидального, протестного романа. «Страдания молодого Вертера» понравились всей Европе, потому что таких Вертеров уже жили в Европе, ну если не толпы, это был распространенный тип.

– У тебя не суицидальный роман, Эдуард.

– «Это я, Эдичка» начинается с суицидальной ситуации, и герой еле удерживается, чтобы не соскользнуть в суицид. Как и за двести лет до меня Гёте, мне повезло создать популярного героя. Такой герой никогда не умрет, всегда останется юн и свеж и достоин сострадания. Кстати, сам Гёте был долгое время эмоционально неустойчивым. Последний по времени жизненный кризис, выход из которого он искал в мыслях о самоубийстве, случился у него в возрасте тридцати семи лет, когда его оставила после долгого романа его дама фон Штейн.

– Я хотела бы иметь фамилию фон Штейн.

– Тебе подойдет, ты бледная немочь. Все «фоны», которых я встречал в жизни, все были бледными и худыми. У меня была в Мюнхене девушка Ренат фон Гриндер в 1982 году. Я дал ее имя тогда же одной из женщин в «Палаче». Ренат была высокая и очень худая, с матовой кожей, прусская аристократка.

– Я очень даже крепкая.

– Не сомневаюсь. У тебя крепкие ягодицы. Видимо, мама-поэтесса порола тебя часто…

– Не порола никогда…


Я вел себя как голодный из голодного края. Я эксплуатировал ее сутки. Это оттого, что жизнь моя с бультерьерочкой была очень постной. На следующий день мы все же пошли гулять на Красную площадь. По улице Воронцова Поля дошли до Покровского бульвара, добрались до Китай-города, а оттуда по Варварке пошли к Кремлю. С нами были охранники.

– Это твоя улица. Варварка!

Она была в курточке и с фотоаппаратом. Милиционеры на Красной площади, опознав меня, было задергались, однако присутствие рядом со мной девушки их, видимо, успокоило. Она снялась у мавзолея и у собора Василия Блаженного. Фотоаппаратом манипулировал я, хотя я фотограф нулевого класса. Я разве что способен управлять мыльницей. Что я и делал на войнах. Современные цифровые аппараты, правда, рассчитаны на владельцев-идиотов, там все операции автоматизированы. Меня удивило, что она не изъявляет желания сфотографироваться со мной. Подумав, я, однако, пришел к выводу, что фотографии со мной будут ей неудобны. Нужно будет прятать их от матери. Впоследствии выяснилось, что я был не прав, она поставила мать в известность, что едет ко мне. Однако я был и прав. Впоследствии выяснилось, что у нее есть некий «немец», на самом деле уехавший из России и живущий в Германии то ли русский, то ли еврей, то ли полуеврей. Из ее рассказов о нем он представал как плотный, если не сказать упитанный мужчина лет тридцати пяти. Нерешительного характера, поскольку он и звал Вареньку к себе, и не решался на ней жениться. А она жила бы с ним, если бы он женился. Двадцатилетняя, она трезво смотрела на вещи, предполагая, что ей с ним жить будет скушно. Однако воспитание ее, то есть безотцовская жизнь с матерью-поэтессой, подсказывало ей, что следует упорядочить жизнь и иметь мужчину. Она колебалась, а когда появился я, стала колебаться еще больше. Например, она не пошла за немецкой визой в консульство Германии.

Такой себе вот упрямый двадцатилетний росток девочки. Я с удовлетворением думал, помню, что она на два года младше бультерьерочки и таким образом я не деградирую, не скатываюсь к пожилым женщинам. Что она обо мне думала? Грубее и проще. Она порой кричала грубости во время наших с нею любовных утех. «Давай, кобель!» было ее боевым кличем. «Давай, кобель!» Поскольку кобелю был уже шестьдесят один год, ему нравилось.

Она стала ко мне приезжать. Мне нравилось, что она неизвестна, что работает в магазине, что у нее нет маникюра и ногти просто острижены, и даже есть заусеницы. Мне нравились ее красноватые кисти рук, тощие ножки и ручки. Обезжиренная попа. Вот такой я человек. Мне все это нравилось. Представьте.

Все было обычно более или менее одинаково, каждый ее приезд. Встреча на полутемном Ленинградском (я в кепке на глазах, чтобы не узнали), проход по перрону до «Волги», охранники вокруг, уселись в машину, ride через темный еще город, и мы у меня. Вино и еда на кухне, затем переход в большую комнату в кровать. Сотрясение кровати… Я целомудренно не стану предавать гласности то, что является личными воспоминаниями, а тогда было личными ощущениями. Скажу только, что худое, жилистое тело подростка было твердым, но упоительно было ее подчинять.


В один из приездов был мороз, я помню, а она все в той же курточке, только платок на шее намотан, мы поехали в Третьяковку. Доехали на «Волге», однако не вплотную, запарковались чуть поодаль. Даже в те пять-семь минут, что мы шли до Третьяковки: она, я и охранники, – мы успели отчаянно замерзнуть. Несмотря на то, что мой бушлат был много теплее, чем ее курточка. Она, по-видимому, обладала еще незаурядной нервной силой.

В Третьяковке было тепло и людно. Я купил всем билеты, и мы пошли раздеваться. Нам выдали синие бахилы из пластика на резиночках, которые нужно было одевать на обувь. Такие бахилы обычно выдают в больницах и клиниках. Мы сели на скамейки и натянули бахилы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Это не менталитет белого человека, Эдуард. Ни ты, ни я так не поступили бы (англ.).

2

Я расскажу тебе, Эдуард. Однажды… (англ.)

3

Полмиллиона (англ.).

4

Это не менталитет белого человека, Ален! (англ.)

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:

Всего 9 форматов