“Сказал на свою голову, – вспомнил Петя Скуфина. – Теперь каждый раз пристает, дурак. Хорошо, что про мать не знает”.
Он добрел до Малого Каменного моста, посмотрел на работу молодого регулировщика в белом кителе и белом шлеме, перешел через мост.
На “Ударнике” по-прежнему висели две афиши – маленькая “Арсен” и большая “Ленин в Октябре”. Петя уже трижды посмотрел “Арсена” и дважды “Ленина в Октябре”.
Недавно покрашенная крыша “Ударника” сверкала серебром.
Петя направился к большому серому дому, возвышающемуся над куполом “Ударника”, но вдруг остановился.
“Сейчас начнется! – хмуро подумал он. – «Опять из школы сбежал?! Прогуливаешь? В физиономию захотел?!»”
Бабушка шла на него, сворачивая жгут из розового полотенца.
– Ты думаешь, без родителей я тебе шалберничать позволю?!
Петя сплюнул, посмотрел на свои окна. В столовой занавешено, как всегда. В детской открыто. Наверно, Тинга вырезает своих кукол.
Он сделал еще несколько шагов и остановился.
Рядом стоял подвижной лоток с газировкой. С трех мокрых стаканов на алюминиевом подносе стекала вода. Солнце тяжело светилось в перевернутом стеклянном конусе с вишневым сиропом. Худая продавщица с желтыми кудряшками из-под белой пилотки и с папиросой в стальных зубах сонно глянула на Петю.
Он сунул руку в карман и тут же вспомнил, что денег нет.
“Каждую копейку теперь надо беречь!” – Бабушка очень часто стала пересчитывать оставшиеся деньги и прятала их в новом месте – не в китайской шкатулке отца, а в своей коробке с орденом.
– Ну что, истребитель? – хрипло спросила продавщица. – Полный потянешь аль половинку?
Петя повернулся и побрел через проезжую часть – на ту сторону.
Фонтан по-прежнему уже вторую неделю не работал, на скамейках сидели редкие люди. По клумбе ходили голуби.
Петя добрел до ближайшей скамейки и плюхнулся на нагретое солнцем крашеное дерево. Положил желтый портфель на колени. Замок портфеля глупо улыбался.
– Дурак… – Петя плюнул в латунную морду замка.
На лавочке возле клумбы засмеялась девушка. Парень в футболке что-то быстро, но негромко рассказывал ей. Она смеялась, облизывая эскимо, зажатое двумя круглыми вафлями.
– Дура… – Петя зло посмотрел на девушку.
Нагретая полуденным солнцем Москва была полна дураков.
Петя дернул себя за кончик пионерского галстука, посмотрел на портфель. Замок по-прежнему улыбался сквозь слюну.
– Скройся, гад! – Петя плюнул так сильно, что слюна попала на галстук.
– Бесполезно. Слюны не хватит, – раздался спокойный голос рядом.
Петя повернул голову.
На другом конце скамейки сидел мужчина в светло-сером костюме с такого же цвета шляпой на голове.
– Его только плавильная печь исправит. – Мужчина подмигнул Петиному портфелю, снял шляпу и стал быстро обмахиваться ею. – Сентябрь, а духота как в июле. Хоть бы картошкин дождичек ливанул…
Он был неопределенного возраста, лысоватый, с узким сухощавым лицом.
“Кондуктор какой-то”, – подумал Петя.
– Ну что, Петь, допекла тебя бабишка – потная пипишка? – спросил незнакомец. – Ладно бы за дело грызла, старая. А то ведь со страху бесится – как бы завтра за ней не пришли. А была-то раньше неробкого десятка – замначальника политотдела армии. Не баран чихал. В девятнадцатом под Херсоном, когда белые прорвались и Буракявичюса ранило, она шестерых из маузера застрелила. Потом, когда Городовиков с бригадой подошел, она Парфенова перед строем лично расстреляла. А теперь без валерьянки не засыпает. Кому она нужна?
Петя недоверчиво смотрел на незнакомца. Больше всего его удивляло, что тот знает тайное прозвище бабушки “бабишка – потная пипишка”, которое Петя придумал не так давно, бормотал только про себя и не говорил даже сестренке Тинге.
– Вы из НКВД? – спросил Петя.
– Не совсем. – Незнакомец достал пачку “Казбека”, быстро закурил.
Его руки, глаза, губы – все было быстрое, подвижное; но в быстроте этой не было никакого беспокойства, наоборот, был какой-то тяжкий покой, нарастающий с каждым движением.
– А откуда вы знаете про… – начал было Петя, но незнакомец перебил его, со свистом выпустив дым из узких губ.
– Я все знаю, Петя. Знаю, что ты живешь вон в том Доме Правительства, в квартире сто пятьдесят. Что ты хочешь стать эпроновцем, моряком-подводником. Что ты смертельно поругался с Ундиком, а Володяю сломал затылком палец. Знаю, что ты любишь теребить соски, чтобы уснуть быстрее. Знаю, что тебе уже двенадцатый раз снится папа с деревянными руками. Знаю, что ты зашил в подушку Тайную Пионерскую Клятву, сокращенно ТПК. И в этой ТПК семь пунктов. Первый – никогда не плакать. Второй – встретиться лично с товарищем Сталиным. Третий – собирать материалы на врагов папы. Четвертый…
– Вы… гипнотизер? – прошептал покрасневший Петя.
– Не совсем. – Незнакомец смотрел на клумбу серо-голубыми, ни на секунду не останавливающимися глазами.
– Вы знаете, где мои родители?
– Знаю.
– Они в Бутырках?
– Нет.
– В Лефортове?
– Твоя мама в Лефортове.
– А папа? Его же раньше арестовали, тридцатого июня.
– Папа не в Лефортове.
– А где?
– В Бутове.
– Это что, тюрьма?
– Это место под Москвой.