Виола

4

Итак, полтора года назад, в один из тех майских петербургских дней, когда воздух уже дышит приближающимся летом, но ещё хранит в себе прохладную свежесть весны, я неспешно бродил между рядами книжного магазина, вдыхая густой, чуть терпкий аромат типографской краски и старой бумаги — запах, который всегда действовал на меня как заклинание. Я присматривал себе очередную книгу, привычно скользя взглядом по корешкам, выискивая среди них что-то, что сумеет зацепить, пробудить в душе давно уснувшие струны.

Но вскоре мне стало не до чтения. Справа от меня неожиданно возникла прелестная девушка — она стояла, слегка склонив голову, и внимательно рассматривала томик Шекспира сквозь небольшие линзы в тонкой оправе. Насколько я понял, это была его знаменитая пьеса «Буря». В тот миг весь магазин будто замер, время остановилось.

Вы бы видели эту маленькую нимфу! Она будто выбежала из-за кулис, нарушив привычную тишину зала своим лёгким, почти неслышным шагом, и своим лучезарным видом придала этому залу какой-то особый, доселе неведомый блеск. Казалось, она реальнее всех окружавших меня «красоток», ибо на её фоне они были не более чем пустые куклы, лишённые души и внутреннего света. В ней же чувствовалась какая-то неуловимая магия, словно она принадлежала не этому миру, а какой-то иной, более возвышенной реальности.

О, боже, а какое у неё было прекрасное лицо! Какие волшебные глаза, напоминающие небесную лазурь, окаймлённые длинными и чёрными, как ночь, ресницами, которые отбрасывали лёгкие тени на её щёки, придавая взгляду загадочность и глубину. Её щёчки напоминали не то гранаты, не то рубиновые яблоки, разгорячённые жарким июльским солнцем, — в них играл нежный румянец. А нежно-розовые лепестки губ переливались, как морские кораллы, маня и одновременно оставаясь недоступными, словно напоминая о хрупкости и драгоценности момента.

Её сверкающие волнистые локоны, отливавшие то золотом, то медью в мягком свете ламп, струились по гладкой, как слоновая кость, шее и бархатным плечам, создавая вокруг неё ореол таинственности. А какая у неё была фигурка, какие точёные ножки, принадлежавшие, как мне казалось, той самой Нелли, которую я когда-то осыпал пылкими поцелуями! На мгновение прошлое и настоящее сплелись в причудливый узор, и я почувствовал, как сердце сжалось от смеси ностальгии и нового, зарождающегося чувства.

На мгновение я даже ощутил тонкий аромат фиалок, напомнивший об утраченной любви, о тех днях, когда мир казался проще, а чувства — чище и искреннее. Этот запах, едва уловимый, но такой пронзительный, будто материализовался из моих воспоминаний, окутал меня лёгкой грустью и одновременно надеждой.

— Увлекаетесь Шекспиром? — спросил я, едва скрывая неловкость, которая внезапно охватила меня, словно я снова превратился в застенчивого юношу, не знающего, как начать разговор с понравившейся девушкой.

— Да, — хрустальным голосом ответила незнакомка, и её голос, чистый и звонкий, как колокольчик, отозвался где-то в глубине моей души. — По-моему, гений такого поэта сложно переоценить. Но это далеко не единственный поэт, который меня волнует... — закрыв книгу, заметила она, и в её жесте чувствовалась не просто привычка, а бережное отношение к слову, к каждой строчке, к самой сути литературы. — Я бы выделила ещё, как минимум, двух: Китса и Дикинсон!

— Любопытное совпадение: мне Китс тоже очень близок, причём наравне с Данте, Шекспиром и Гёте! Да, и фигура мисс Дикинсон всегда вызывала трепет во мне и связывалась с чем-то неземным и загадочным... Погодите, но вас действительно такое интересует?! — воскликнул я, не скрывая удивления, которое граничило с восхищением.

Она кивнула, её глаза на мгновение вспыхнули, отражая внутренний огонь, который горел в ней. Затем с коротким смешком, лёгким и непринуждённым, произнесла:

— А что вас так удивляет?!

— Ну не знаю, просто я полагал, что нынешней молодёжи это представляется... ну, по меньшей мере, неинтересным, скучным, — признался я, чувствуя, как слова застревают в горле, потому что понимал, насколько поверхностным и даже обидным могло прозвучать моё предположение.

— Меня не интересует, — с невероятной твёрдостью возразила девушка, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что я невольно проникся к ней ещё большим уважением, — не интересует современная литература, если вы об этом.

— Неужели вы находите?.. — недоумевая, спросил я, всё ещё пытаясь осознать, как в этом мире, где всё стремилось к упрощению и мгновенному удовольствию, могла существовать душа, жаждущая глубины и сложности.

Помню, что посоветовал лучший перевод выбранного ею произведения, стараясь хоть как-то оправдать свою неловкость и одновременно продлить этот удивительный разговор. Но внезапно её кто-то позвал, голос прозвучал где-то вдалеке, нарушив хрупкую гармонию нашего маленького мира. И она, как это свойственно призрачной луне, скрылась из виду, точно ушла за кулисы, оставив после себя лишь ощущение чего-то недосказанного, незавершённого.

Да, нас всегда интересует что-то неведомое, то, что находится по ту сторону нашего понимания, скрывается за едва прозрачными шторами и лишь изредка обнажается перед зеркальным озером, являя ему свою девственную красоту. О, это способно увлечь куда больше, нежели то, что уже хорошо нам знакомо.

А между тем незримый певец, таящийся под сводом шёлковой листвы, пел свою серенаду, как никогда, проникновенно! Потом, уже в залитой серебром комнате, я лежал в кровати и с каким-то особым трепетом лелеял мысль о застывшем мгновении… о вечном благоухании, которое не давало мне заснуть и тем самым погружало в мучительную, но на удивление сладостную лихорадку.

И было в этом что-то таинственное и вместе с тем опьяняющее, как сами фиалки, похожие на многогранные аметисты, перед которыми я благоговел, точно мальчишка!

Признаться, я не спал всю ночь... всё думал об этой прекрасной незнакомке, чьи ресницы так покорно склонялись над озером слов, словно черпая из него мудрость и вдохновение. Её бездонные глаза были повсюду: в отблесках лунного света на стенах, в тенях, танцующих на полу, в каждом шорохе ночного города. Казалось, я видел её во сне, а неожиданно пробудившись, вновь искал с ней встречи, надеясь, что судьба подарит мне ещё один шанс прикоснуться к этой загадке, разгадать которую было, пожалуй, самым желанным и одновременно самым недостижимым желанием в моей жизни.

5

Но она исчезла, рассеялась, как мираж в раскалённом воздухе или тень, которая скользит по стене и блекнет, если её хозяин переходит в иное место. Она не просто ушла — она растворилась, оставив после себя лишь лёгкое эхо в памяти, едва уловимый след, который то и дело мерещился мне в случайных прохожих, в отблесках витрин, в шелесте страниц.

Она казалась мне лиловой грёзой, которая вдруг забрела на чуждую ей территорию и, побыв одно мгновенье в нашем реальном, но порой таком тусклом и будничном мире, испарилась, подобно благоуханному фимиаму, поднимавшемуся тонкими струйками к потолку и таявшему в воздухе. И всё же, как ни парадоксально, она таила в себе куда больше реального, чем окружавшая меня явь. В ней была та самая подлинность, которой так не хватает в повседневной суете, — подлинность чувства, мысли, взгляда, слова. Её образ, хрупкий и невесомый, словно сотканный из лунного света и аромата фиалок, преследовал меня, всплывая в самые неожиданные моменты: в случайной фразе, в мелодии, в оттенке вечернего неба.

А спустя два месяца, в начале июля, когда город уже вовсю купался в золотисто‑розовых закатах, а воздух был напоён запахом нагретого камня и цветущей липы, я наткнулся на любопытную афишу, приклеенную к стеклянной витрине небольшого кафе. Крупные буквы, будто выведенные чьей‑то уверенной рукой, бросались в глаза:

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ ВИОЛОНЧЕЛЬНОЙ МУЗЫКИ VIVACELLO!

НЕ ПРОПУСТИТЕ! ТАКОГО ВЫ ЕЩЁ НЕ СЛЫШАЛИ!»

Слова эти звучали как обещание чего‑то необыкновенного, как тихий зов, которому невозможно было не последовать. И я поддался этому зову. Так я оказался на концерте в одной из петербургских филармоний.

На сцене выступала виолончелистка, и что‑то в её облике сразу же заставило моё сердце забиться чаще. Лицо показалось мне знакомым, будто я видел его прежде — в том самом книжном магазине, среди полок, пахнущих бумагой и временем. На ней было ярко‑лиловое платье, цвет которого напомнил мне о грёзах и сумеречных садах, о тех мгновениях, когда реальность становится тоньше и сквозь неё проглядывает иная, более глубокая правда. Её дивную причёску держала прелестная заколка в виде цветка — такого же лилового, как и платье, словно маленькая тайна, спрятанная в волосах.

Виртуозная игра девушки вселяла странную уверенность: рядом с ней, пусть даже и на расстоянии, я чувствовал себя настоящим маэстро, способным слышать и понимать то, что скрыто от других. Каждый звук виолончели проникал в самую глубину души, отзываясь в ней давно забытыми воспоминаниями.

«Откуда эти звуки? Откуда эта, точно льющаяся с небесного кувшина, сладкозвучная и до самозабвения упоительная музыка? Такая знакомая и вместе с тем неизвестная, такая печальная и всё же не без надежды?» — с замиранием сердца спрашивал я сам себя и не находил ответа. Слова растворялись в музыке, уступая место чувству, которое было сильнее любых определений.

Она исполняла известное произведение «Ave Maria», перед которым я благоговел и порой не мог сдерживать слёз — не от горя, а от той пронзительной красоты, которая одновременно ранит и исцеляет, напоминая о чём‑то бесконечно важном и почти утраченном. Мелодия обнимала душу, словно возвращая её к истокам, к тем мгновениям, когда мир был чище и светлее.

Какое‑то сладкое воспоминание не давало мне покоя, настойчиво стучась в сознание, требуя, чтобы его вспомнили, вытащили из темноты забвения. Я уже постепенно начал воскрешать что‑то в памяти, осторожно поднимать из самых глубин то, что напоминало мне прекрасный, но потерянный рай.

И вдруг, словно вспышка озарения, меня осенило: «Это она... Это в самом деле она!»

И в эти минуты… и в эти самые минуты она вдохновила меня на подобные строки:

Однако вскоре она почему-то резко прервала игру и удалилась со сцены. Я побежал к фойе и, к счастью, успел застать её у самого выхода — девушка как раз набросила на плечи лиловую накидку, торопясь уйти.

Вокруг было много людей, но я не замечал никого, кроме неё. Затем, едва успев осознать свои действия, я буквально подлетел к ней, как обычно подлетают мотыльки на манящий их свет.

— Можно вас?! — с волнением вскрикнул я сквозь проходящую мимо нас толпу.

— Да, конечно! Вы что-то хотели?.. — не без удивления произнесла девушка тихим приятным голосом.

— Ваше выступление было очаровательным! Не поверите, но это любимое моё произведение, впрочем, как «Пассакалия» и «Адажио», которые, вероятно, вы также исполняли. Но почему вы ушли со сцены?! В этот момент она опустила глаза и на её лице вспыхнул лёгкий румянец:

— Благодарю вас! Это долгая история…

— Прошу прощения, но вы меня не помните?..

Казалось, я пытался угадать ответ прежде, чем он слетит с её удивительно очерченных губ.

— А мы знакомы?!

— Нет, — несколько растерявшись, ответил я. — Но мы с вами виделись… Этой весной… в одном книжном магазине.

— О, я, кажется, припоминаю! Вы тот самый знаток английской литературы! — с той же улыбкой произнесла она.

— Ну что вы!

6

Потом я узнал её имя, такое особенное, по-медовому сладостное.

Виола! От одного этого имени кружилась голова. Оно будто дурманило мозг диковинными благовониями, звучало как прекраснейшая из соловьиных трелей. И вместе с этим мимолётным блаженством чувствовалась какая-то неизъяснимая тихая грусть, тоска по некогда утраченному…

Даже упоминание о нём обладало странной, магнетической властью надо мной. Я был как лунатик, что идёт на призыв луны, внезапно скинувшей туманные одежды. Будто посреди бесплодной и серой пустыни многоэтажных домов вдруг возник мифический Эдемский оазис, где нагая сияющая красота выше любой очевидной правды!

О да, я просто благоговел перед ней! Этот профиль богини Дианы, эти глаза, похожие на драгоценные чистые сапфиры, нежные, прекрасно очерченные губы, в уголках которых таилась поразительной красоты улыбка, сверкающие белизной зубы, щёки, рдеющие, как дамасская роза — весь её облик доводил меня до исступления. И между тем в ней чудилось нечто неуловимое, сочетание женственности и невинности, совершенства и какой-то незавершённости. То, что ускользает от глаз ненастоящих людей и от чуждого ей мира, в котором эти люди существуют…

После этого мы направились в сквер неподалёку от филармонии. Как сейчас помню: стоял прохладный летний вечер.

Тени от деревьев ложились на дорожки причудливыми узорами, а вдалеке, словно из другого мира, доносились звуки скрипки — чистые, немного грустные. Они будто сплетались с тишиной вечера в единую мелодию.

Мы шли медленно, почти не разговаривая, — боялись нарушить это хрупкое волшебство.

Наконец мы остановились в свете бледных фонарей. Их мягкий желтоватый свет окутывал её лицо лёгкой дымкой: черты становились чуть размытыми, но от этого — ещё более загадочными.

Мы стояли и молча глядели друг на друга. В этом молчании было больше слов, чем в самых пылких речах. Время словно растянулось, превратившись в бесконечное мгновение, где существовали только она, я, тихий шёпот листвы, далёкая скрипка и призрачный свет фонарей, бережно хранивший нашу тайну.

И вот внезапно она решилась прервать молчание:

— Вы не против, если я немного расскажу о себе?

— Вовсе нет! — возразил я, удивляясь её лёгкости в общении и вместе с тем заворожённый её образом.

— Почему-то я уверена, что могу вам довериться… Я это чувствую!

— Да, разумеется! Вы можете уже рассказывать!

— Ах да! Не буду вас больше томить… Я начинаю! Итак… меня зовут Виола… — со звонким смехом произнесла девушка, — начало неплохое, не правда ли?!

— Замечательное! — уверенно и столь же торжественно подтвердил я.

Она приняла вид чрезвычайно серьёзной леди, опустилась на ближайшую скамейку, дождалась, пока я тоже присяду возле неё, и только после этого продолжила:

— Я родилась здесь, в Петербурге. Жила с бабушкой… Да, моя любимая бабушка, это ей я обязана тем, что стала музыкантом! А вот про родителей я мало что знаю, только то, что мама умерла при родах, а отец выбросился из окна многоэтажки, когда мне едва исполнилось тринадцать. С годами я становилась всё больше похожа на маму — наверное, ему было нестерпимо это видеть. Да, он совершил это на моих глазах! Хорошо, что хоть наша соседка позвонила бабушке. С детства я росла замкнутой девочкой, ни с кем не дружила. По правде сказать, в школьные годы меня за это часто унижали. Но я вовсе не мучилась от того, что меня не принимали в классе. Мне помогала молитва. Да, я очень много молилась. По вечерам, в храме, когда там уже никого не было. Знаете, с тех пор мало что изменилось… А после школы, как и мечтала, окончила музыкальный колледж, поступила в консерваторию… Потом окончила и её, начала выступать. Впрочем, это вы уже знаете!

— Сочувствую вам, Виола… А знаете, откровенно говоря, я всегда мечтал о девушке с таким именем, как у вас… — я перебил её и, встав со скамейки, подошёл к ближайшему дереву, от которого слышался тихий шелест. — Да-да! — уверенно воскликнул я, снова оборачиваясь к ней. — В моём воображении даже сложился портрет такой девушки… Вот, убедитесь сами: невысокая, стройная, с золотисто-каштановыми волосами и с глазами небесной лазури. Да, и как ни странно, она представлялась мне именно в таком лиловом греческом платье, как сейчас на вас… Ну, и конечно же, любящая классическую музыку и столь же высокую литературу… Словом, сочетание внешней и внутренней красоты.

— Это так мило… Действительно, есть некоторое сходство, хотя бы в общих чертах… Трудно сказать, но что-то в этом есть. Иногда подобные совпадения, встречи могут значить что-то важное… Однако вы меня плохо знаете. Вы придумали себе образ, который может иметь со мной мало общего… Извините, Томаш, но вы рассуждаете, как ребёнок!

— Да, конечно… — с досадой произнёс я. — Ваш ответ меня не удивляет…

— А что бы вы хотели услышать? Мы виделись с вами только два раза! А потом, я о вас ничего не знаю: кто вы, кто ваши родители, чем занимаетесь. Мы разговаривали в основном о литературе… Но этого недостаточно для сильных чувств. Главное, какие мы в жизни. А этого мы друг о друге не знаем.

— Ну вот вы говорите, что я придумал себе образ… — настойчиво продолжил я. — А между тем ваша любовь к Богу, к классическому искусству и прекрасному в целом говорят о многом, если не обо всём! Очень часто форма определяет содержание, другое дело, что не всегда в положительном ключе. А то, что у вас характер непростой, было ясно с самого начала!

Знаете, мне сразу вспомнились строки Эндрю Марвелла:

— Всё-таки вы ребёнок… — повторила она. – Мы будто говорим с вами на разных языках!

От её слов я пришёл в смятение, хотя с виду держался вполне спокойно, разве что пальцы рук выдавали беспокойство. С тяжёлым сердцем я начал осознавать, что она не из тех, кто сможет мне поверить… Что она считает это несерьёзным, неважным. Или решила, что я просто пытаюсь удивить её дешёвеньким флиртом.

— Только не расстраивайтесь, пожалуйста!

— Нет-нет, всё в порядке…

— Ну и славно!

— А, кстати! — воскликнул я, поражённый внезапной догадкой. — Если чисто гипотетически, то образ, который сошёл с какого-либо произведения искусства или просто со страниц нашего воображения, не может быть полностью воплощён в жизни. Значит, он вполне может быть несовершенным или не совсем точным. Но опять-таки… если это допустить…

В общем, если исходить из учения Платона, то так и есть. Весь наш несовершенный мир, да и мы вместе с ним — лишь бледные тени так называемого мира идей.

— Я стараюсь понять вас и ваши чувства, и даже совпадения с этим выдуманным портретом, — говорила девушка с некоторым недоумением… — Но всё же мне сложно воспринимать это всерьёз… Надеюсь на понимание!

— Да, конечно! Вы просто приняли меня за сумасшедшего или решили, что я ввожу вас в заблуждение, дабы покичиться перед друзьями своими подвигами!

— Извините, но я не понимаю вас и того, что вы обижены. Я ничего обидного не говорила, на личности не переходила. Я просто говорю, что думаю. У вас может быть своё мнение. Вам-то виднее, это ведь ваш воображаемый портрет… А я всего лишь мимо проходила!

7

— Виола, милая Виола… — неожиданно для себя самого выдавил я с дрожью в голосе.

А она будто оцепенела и только молча, неподвижно смотрела на меня.

— Знаете, наверное, это странно звучит, но… ваша музыка… Она жжёт меня уже месяца два, и я по-прежнему не знаю, что с этим делать и как дальше жить… О, если бы она такая светлая, такая сладкозвучная, вошла в мою серую и полную тоски жизнь, в эту омрачённую одиночеством лачугу, в эту удушающую камеру! Она непременно преобразила бы её. И в комнате, которую я ещё недавно считал тюрьмой, всё наполнилось бы радостью и несравненным счастьем!

— Мне очень жаль, но вы всё слишком романтизируете. Ваши слова о моей игре… — девушка сбилась и сделала паузу, — неожиданны и приятны. Но, похоже, вы немного заблуждаетесь… Я и моя музыка — это не одно и то же! Извините, но, кажется, я никак не могу сделать то, что вы просите… Надеюсь, на вашем пути ещё встретится девушка, которая сможет наполнить вашу жизнь счастьем… Но это не я, — Виола отвернулась, подхватила сумку и убежала, продолжая шептать виноватое «Простите».

Как же я хотел её увидеть и объяснить, что она просто неправильно меня поняла…

И я её увидел — спустя пару часов, как только пришёл в себя, стряхнув с себя тяжёлую пелену оглушающей растерянности. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух был густым, пропитанным сыростью и горьким привкусом недавнего потрясения. Ноги поначалу не слушались, подгибались, но я упрямо шёл вперёд, сам не зная куда, — и постепенно шаг за шагом ритм города снова вошёл в меня, подчинил себе.

Я петлял мимо знакомых улиц, и они казались одновременно родными и чужими, словно я смотрел на них сквозь мутное стекло. Тёмные переулки змеились, изгибались, будто живые, и обступали меня со всех сторон, смыкая ряды старых домов с тускло светящимися окнами. Тени ложились на брусчатку причудливыми узорами, и в каждом углу мне чудилось движение — то ли отголоски прошлого, то ли игра уставшего воображения. Фонари отбрасывали неровный свет, и в этих пятнах жёлтого сияния мир казался чуть менее враждебным.

А потом снова Невский — величественный, бесконечный, будто сама история шагала по его мостовой. В едва проглядном тумане Исаакиевский собор вырастал из дымки, словно мираж: его массивный купол растворялся в сером небе, а колонны казались призрачными стражами времени. Вокруг бесчисленное множество статуй застыли в вечном молчании, храня свои тайны, а строгие линии колонн тянулись вверх, бросая вызов непогоде и времени. Статное здание Филармонии стояло неподалёку — его фасад, украшенный лепниной, выглядел торжественно и немного печально, как свидетель бесчисленных драм и радостей, разыгравшихся на этих улицах.