Катерина. Враг мой любимый
— Голову прикрой и давай пшла за всеми! — голос самому себе показался чужим.
Она не сдвинулась с места. Потом опустила взгляд вниз, и я следом за ней, носок моего сапога придавил серый платок к блестящей от дождя палубе. Я резко наклонился, поднял его, отряхнул и бросил ей.
— Давай, пошла!
Девчонка ловко повязала платок на голове и поднялась вверх по трапу. Я невольно проводил ее взглядом. Казалось, что на ней не было грубого мешковатого платья и стоптанных арестантских башмаков, такой легкой была ее походка. Почувствовал, как спина покрылась бусинками пота, несмотря на прохладу. Об инциденте уже все забыли, заключенные успели подняться по трапу и за ними медленно, лениво поднимались конвоиры.
Я схватил Ивана за шиворот и дернул к себе:
— Кто это? — Хрипло спросил и откашлялся - Кто она?
— Катька? Та еще ведьма! А хороша, правда, Ваше Благородие? Ух, как хороша! Дьявол в ангельском обличии. Язык бы ей оторвать за дерзость. В монастыре послушницей, говорят была, к постригу готовилась, а потом иконы золотые у матушки-настоятельницы украла и сбежала, окаянная. — А почему княжна? — За физиономию смазливую, да кожу белую и прозвали. Красивая она сучка такая. — Что ещё говорят? — я удерживал его за шиворот, глядя в мутные серо-зеленые глаза. — Как сбежать смогла? — Говорят помогли ей, Ваше Благородие. Прихожанина совратила из роду знатного. Он её за пределы монастыря вывез, а она от него тоже улизнула. Сам Сиятельство и донес куды побегла, и изловить помог. Бабы - они все шлюхи продажные, - рыжий сплюнул, - За кусок хлеба ноги раздвинут, сами на колени станут и рот раззявят. Эта пока строит из себя недотрогу. Хотя, рано или поздно и она надломится. В ссылке жизнь не сладкая, а голод не тетка. С таким смазливым лицом не пропадет, будет ублажать какого-нибудь начальника. Видели, та еще сучка хитрая! Все грязные, как курицы ощипанные, а эта мылом пахнет. Полюбовничала видать с командиром судна каторжного. С капитаном Авдеевым. Царство ему небесное сгорел несчастный. Такая роскошь, как мыло и гребень этим подлюкам задарма не достается.
Я разжал пальцы и посмотрел на рыжего. На секунду стиснул челюсти, хотелось выбить пару зубов конвоиру, чтоб не сквернословил при командире, но сдержался. — Надолго её туда? — сквозь зубы, сдерживая ярость.
Тот пожал плечами. — А леший его знает. Пожизненно, наверное. На святое посягнулась. Иконы говорят старинные были, ценные. Так и не созналась кому отдала их или где спрятала.
Я похлопал конвоира по плечу. — Ступай. Смотри за ними. С тебя если что спрошу. Бить не сметь без моего ведома.
И поднялся по трапу следом за ссыльными. Женщинам выдали тюфяки, набитые соломой и казенные суконные одеяла. Разместили их на верхней палубе, предварительно растянув навес из парусины, от дождя и ветра. Матросы то и дело сновали туда-сюда и с интересом поглядывали на женщин, которые появились внезапно в таком количестве.
Глава 2
Дверь каюты с грохотом распахнулась. Глеб с Васькой ввалились в помещение и грузно сели на койку. Брат посмотрел на меня, и тут же отвел взгляд. Мы не разговаривали с той самой несостоявшейся дуэли. Глеб злился за то, что я солгал Спиридову, о том, что он был секундантом. Хотя брат ни сном, ни духом о поединке. Впрочем, если бы дуэль состоялась ему бы пришлось…но в такие моменты мне казалось, что он бы презрительно отказался. Слишком правильный, мать его.
— Гриша, — Васька наклонился ко мне, внимательно всматриваясь в лицо, — ты видел, сколько дам к нам пожаловало? Доставим барышень в Архангельск и вернемся. Плевое дело. Спиридов мог и в карцер запереть на месяц, а так отделались легким испугом. Или ты по Стрельцовой соскучился, лейтенант?
Я засмеялся и бросил взгляд на Глеба, но тот молчал всем своим видом показывая, насколько разочарован во мне. Ну и хрен с ним. Тоже мне святой выискался. Не в моряки идти надо было, а в приходские священники. Задолбал правильностью своей. Святоша хренов.
А вот Кот в доску свой, рубаха-парень, мы съели с ним не один пуд соли, будучи подростками. Дядя Васьки отправил его учиться в Академию, когда проиграл все имущество в карты, отец погиб на войне, когда Коту был год отроду, а мать скончалась от чахотки двумя годами позднее. Вот и остался он на попечении горького пьяницы и игрока. Васька вначале подружился с моим братом, а потом взял под свое шефство меня едва я появился в Академии после смерти родителей. Здоровенный детина, почти сажень ростом, широкий в кости, огромный как столетний дуб, весь покрытый светлым пухом словно шерстью, волосы цвета соломы, белые брови и такая же светлая борода. Он был удивительно добр и мягкосердечен, предан нам с Глебом всей душой. Бесхитростный и прямой он обладал какой-то богатырской силой способной ломать одной рукой бревна. И за эту силу его боялись и уважали. Правда за глаза часто называли не Котом, а Шавкой, в глаза не смели, кулак у Васьки огромен, как молот и бьёт не слабее оного. Пару раз и мне по роже съездил, когда повздорили, за что схлопотал левой в челюсть. До сих пор припоминает мне.
Я снова посмотрел на старшего брата. Он походил на меня: те же черные волосы и смуглая кожа, но глаза серые, как у нашей матери. Тело крепкое, плотное, не такое худощавое, как мое. Глеб привык к ежедневным нагрузкам; у него была выправка настоящего солдата, мускулистые ноги и крепкие, мозолистые от постоянного фехтования руки. Характеры у нас различались кардинально. Никитин-старший — холодный, расчетливый прагматик, в чем-то циник. Он всегда оставался спокойным, рассудительным и уравновешенным, а на риск шел лишь в крайнем случае, взвесив все за и против. Эта рассудительность часто холодным душем остужала наши с Васькой горячие головы.
— Эй, приятель, ты что заболел? Я говорю, девки тут у нас, есть очень даже ничего…- Васька потер огромные ручищи и опрокинул стакан водки, даже не поморщившись. - Пошли играть в карты с матросами, а вечером выберем по бабе. Я думаю, барышни возражать не будут! — Кот заржал и толкнул меня локтем в бок.
— Хватит с него красоток. Нагулялся уже. Да и Спиридову бы это не понравилось, — сказал Глеб, - И мне тоже. Он, как командир этого судна, должен следить за порядком, а не разводить на борту бордель. Насчет игры в карты не возражаю, хотя не помешало бы соблюдать субординацию.
— Да ну тебя, вечно ты все портишь. Отбрось формальности. Он прежде всего наш друг, а уже потом командир. Кто играет в карты втроем? Твой брат зануда, Серый! Ему в писари при дворе надо было, а не во флот.
— А вам обоим лишь бы морды кому расквасить и девок отыметь. Еще и этих…Ничем не брезгуешь, а брат?
— Да пошел ты! — рыкнул на него и опрокинул стул.
— Позоришь нашу фамилию!
— Тыыы!
Схватил его за шиворот и сдернул со стула.
— Отец в могиле переворачивается от твоих выходок, - смирил меня презрительным взглядом и отшвырнул мои руки.
Настроение разом испарилось к такой-то матери. Я отпустил его, сел на стул и откинулся на спинку, складывая руки на груди.
— Не хочется мне ни по бабам, ни в карты. Все опостылело. В Питербург хочу. Подальше отсюда. Карьеру буду строить при дворе. В Измайловском поближе к императрице-матушке.
Глеб криво усмехнулся.
— Карьеру под женскими юбками ты быстро состряпаешь, много ума для такой карьеры не надобно! Ты уже преуспел. До лейтенанта дослужился.
Я снова резко вскочил со стула, сжимая руки в кулаки.
— А что надобно? Быть твоей копией? Святошей и занудой? Прости, братец, что разочаровал. Не голубых кровей, как ты у нас. Я в отца. Солдафон. Или бесишься, что Спиридов меня командиром назначил, а?
— Он тебя командиром назначил, чтоб ты ответственность на себя взял и по шлюхам не бегал. Стыдно уже за нашу фамилию, особенно когда ее склоняют направо и налево и треплют, как космы продажной девки.
— Зато ты у нас может не по девкам, а брат?
— Дурак!
И я съездил ему в челюсть, он кинулся на меня, но Васька растащил нас обоих, потом толкнул Глеба в плечо.
— Эй вы, оба! Прекратили! Погорячились и хватит! Все…давайте выпьем по мировой и айда играть!
Он подмигнул Глебу, но тот повел плечом и распахнул дверь.
— На хрен вас обоих! Сам играй!
Васька хлопнул меня по спине по-дружески.
— Давай, Гриша, не хандри. Если решишь присоединится я буду с матросами на палубе!
— Вали уже!
Когда они вышли я с яростью двинул кулаком по стене, разбивая в кровь костяшки пальцев. Вернулся к столу и наполнил стакан водкой, долго крутил в пальцах. В ушах всё еще стоял смех заключенной, а перед глазами её синие омуты затягивающие в себя как дивные бездны. Я тряхнул головой, залпом выпил, прижал к лицу руку, согнутую в локте, занюхивая адское пойло и в нос ударил запах соли, которым пропитался мундир.
«Катька! Та еще ведьма!»
По юбкам значит? А почему бы и нет? Кто мне запретит?
Я рывком поднялся с постели. Накинул плащ и вышел на палубу. К вечеру ветер усилился и мачты стонали от ураганных порывов. Корабль кренило из стороны в сторону. Женщины сбились в кучу на тюфяках и спали. Перед этим все вымылись в чанах, которые матросы таскали один за другим и пытались подсматривать за девками, когда те раздевались. Вдоль палубы протянули бечёвку и завесили парусиной.
Конвоиры совсем потеряли бдительность: один отсутствовал, а другой звонко храпел на своем стуле, сжимая в руках пустую бутыль. Несмотря на масляные фонари ничего невозможно было разглядеть в полумраке. И тем более ЕЕ среди спящих женщин.
Вдруг на моё плечо легла чья- то рука. Я резко обернулся, успев при этом вытащить из ножен шпагу. Скрежет металла вспорол тишину. Но я тут же вернул оружие обратно в ножны и тихо выругался. На ловца и зверь бежит или на зверя добыча.
— Испугались? — её голос оказался очень мягким, певучим, а когда она засмеялась я нахмурился, - А говорят, что моряки самые смелые люди на земле.
Я схватил девчонку за руку чуть повыше локтя. И от этого прикосновения шибануло как штыком под ребра. Я сжал пальцы сильнее:
-
Что ты здесь делаешь, а? Вас, что на ночь не сковывают?
Девушка снова усмехнулась, сунула руку в карман тулупа и, достав оттуда ключ, покрутила им у самого носа. Я быстрым движением отобрал его у нее и тряхнул девчонку за плечи, так что платок на затылок сбился и несколько золотых кудрей на лоб упали. — Совсем, девка, ополоумела. Тебя за эту выходку… — Пороть станете? Или сквозь строй пропустите?
А сама в глаза мне смотрит и кончиком языка по губам водит, а меня то в жар, то в холод швыряет и дышать становится трудно. — Три шкуры спущу и за борт. — Не спустите, - глаза ресницами прикрыла, а потом снова на графа подняла. — С чего бы это? — Вы Ивану бить меня не позволили…а сами сможете?
Я криво усмехнулся, а девочка умеет манипулировать и играть во взрослые игры. Сколько же лет ей, что умная такая? На вид не больше семнадцати, а в глазах ни капли наивности, словно за жизнь свою короткую немало мерзостей повидала, а может и сама творила. — За воровство не бить положено, а пальцы или руку рубить. Как свои уберегла расскажешь?
Снова чувствую, как меня утягивает в эти синие омуты и губы у нее полные, сочные. На секунду свело скулы от желания попробовать их на вкус. Не отталкивали ни старый тулуп, ни грязный платок на голове. Мне хотелось его содрать и снова увидеть ее волосы. Заметил на скуле синяк и невольно тронул пальцем, а девчонка дернула головой.
— Бил тебя снова?
— Нас всегда бьют. За любую провинность.
— Что на этот раз?
Она отвернулась, а я повернул ее лицо за подбородок.
— Сопротивлялась слишком яростно, рожу ему расцарапала вот и двинул кулаком, чтоб не дергалась. Да ваши помешали ему, палубу обходили, а потом играть позвали. Вернулся пьяный и захрапел.
Я почувствовал, как от ярости перехватило горло. Сукин сын! Завтра башку ему оторву!
— И часто так сопротивляться приходится?
— Часто.
— Может часто напрашиваешься, м? Или воруешь?
Она слегка побледнела и дернулась назад, но я удержал. — Не воровка я, а вас поблагодарить хотела. За то, что вы сделали для меня сегодня. Вы благородный и добрый человек. Спасибо вам!
Она вырваться хотела, но я сжал ее плечи сильнее, притягивая к себе. — Не воровка, говоришь? А ключи где взяла? — Так я их вернула вам. Больно мне, сударь, синяки оставите.
Посмотрела на мои пальцы, сжимающие её плечо, и они непроизвольно разжались, оттолкнул от себя и руки снова за спину завел. — Ступай давай к своим и не шатайся ночью по палубе. Матросы народ шальной женщин несколько месяцев не видали. — А вы? — Что я? — Давно женщин не видали?
И опять взгляд этот от которого в голове гудеть начинает. — Вон пошла! — А как же кандалы? — спросила дерзко и вздернула подбородок. — Так куда ты с судна денешься? Разве что за борт сама прыгнешь.
Смотрел как она идет в темноту, туда, где под парусиной масляный фонарь раскачивается от ветра. На ходу платок стянула, в тулуп кутается. Маленькая, хрупкая. Вспомнил, как конвоир сказал, что за дерзость пайки лишит и сам не понял, как окликнул её по имени: — Катерина!
Она быстро обернулась. Глаза широко распахнула, видимо удивленная, что имя её запомнил. — Есть хочешь?
Стоит, сомневается, руки в карманы засунула, назад оглядывается и снова на меня смотрит. — Боишься меня?
Улыбнулась улыбкой своей ведьминской, голову к плечу склонила, словно раздумывает. — Нет, вас, сударь, не боюсь.
«Напрасно не боишься, дуреха. Ох напрасно. В волчье логово добровольно идешь»
— Пошли накормлю!
Глава 3
Я, не отрываясь, смотрел как она без стеснения и жеманства поглощает вареную картошку с солониной и ржаным хлебом - невиданная роскошь на военном судне. Половину ломтя девушка сунула в карман дранного тулупа. Товаркам отнесет или себе припасла?
— Мммм, как же вкусно! Сто лет не ела ничего подобного!
Я следил за ней взглядом, чувствуя, как внутри поднимается волна совсем другого голода. Противоестественная тяга к недостойному существу, жалкой оборванке бесправной и ничтожной. А держится словно и правда голубых кровей. Невольно любовался ее волосами, заплетенными в толстую косу. Захотелось потрогать их пальцами, ощутить вес ладонью, а потом намотать на запястье и дернуть ее к себе, чтоб запрокинула голову и смотрела своими синими глазами на меня. Подвину к ней нарезанное дольками яблоко и салфетку. Как ловко управляется со столовыми приборами и запястья хрупкие, а пальцы длинные и тонкие. Представил себе как эти пальцы играют на клавесине или на арфе. Ей бы подошло.
— Кто ты? Откуда? Как оказалась среди них?
— Слишком много вопросов вам не кажется? - она склонила голову на бок и положила вилку на стол.
— Нет, не кажется. Отвечай, если спрашиваю.
— А какая разница? Вам разве не все равно?
Я усмехнулся — наглая малышка, смелости не занимать. Пришла в каюту к офицеру и дерзит, а ведь прекрасно знает, что могу разложить ее на этом столе в два счета. Я не конвоир мне никто не помешает.
— Выпьешь?
Я поставил на стол бутылку водки и посмотрел на нее, представляя девчонку без этого старого, потертого платья и с распущенными по плечам волосами. Как стоит передо мной голая…В горле резко пересохло.
— Нет. Водку не пью, а от вина бы не отказалась
— Это военное судно, девочка. Здесь похлебка да водка и мужики голодные. Пей, что есть!
— А зачем вам меня угощать, сударь, и кормить, и угождать всячески?
Резко встретился с ней взглядом. Несколько секунд смотрели друг на друга; мне до дрожи захотелось ее поцеловать, и не просто поцеловать, а впиться в её рот алчно, жадно, словно голодный зверь. Мое дыхание участилось, задрожали руки, сжимающие бутыль и два стакана. Девушка смотрела на меня, не отрываясь и я вдруг лицо ее пятерней обхватил, притягивая к себе. — А как ты думаешь зачем?
За подбородок потянул, и она приоткрыла рот, а у меня скулы свело от бешеного желания языком в него нырнуть, сплести с её языком, глотнуть её дыхание, прижимая к себе насиловать губы эти до исступления и вздохи ее пить со стонами. — Наверное, вы решили развлечься со мной? Думаете, заключенная на все согласится за кусок хлеба?
Уперлась руками мне в грудь, а сама на мой рот смотрит, и я готов побиться об заклад, что ее взгляд затуманился и дыхание участилось. — Мало кусок хлеба, да? Скажи, чего хочешь сама…, - потянулся к губам, а она увернулась и впилась тонкими пальцами в ворот моей рубашки. — На волю хочу. Отпустите, сударь?
Дернул её к себе за затылок, притягивая так близко, что теперь ее губы моих губ почти касаются. — Не я сажал, не мне и отпускать. — Тогда руки уберите.
Убрать, когда ее запах голову кружит, а дыхание обжигает рот и скулы сводит от бешеного желания наконец-то почувствовать ее вкус? — Я ведь не имею права сопротивляться? Это приравнивается к бунту?
Я резко разжал пальцы, и она пошатнулась от неожиданности. Выпрямился и в стаканы водки налил. Подтолкнул стакан к ней, а свой осушил залпом до дна. — Так за что посадили, Катерина? Или стыдно признаться?
Ее рука вдруг легла на мою руку, и я замер — снова окаменел, не в силах оторвать от нее взгляда, судорожно сглотнул. Почувствовал, как кадык дернулся. Никогда в жизни я еще не был так зачарован женщиной, никогда не жаждал с такой силой, что к чертям мозги отказывали и трясти начинало только от мысли, чтобы прикоснуться к ней. — Зачем вы вчера вмешались? — тихо спросила девушка и маленьким глотком отпила водку, поморщилась. –Вы - офицер и дворянин… Что вам до меня? До нас?
Я наполнил свой стакан снова. Меня трясло, как в лихорадке, мне казалось, что я способен наброситься на нее, порвать на ней одежду и опрокинув на узкую койку жестоко трахнуть ее и плевать на то, что не хочет. На все плевать. Внутри поднималось то самое темное…давно оно уже не скалилось внутри меня, не требовало жертву новую, а сейчас вдруг ожило с какой-то силой бешеной и запульсировало, как перед взрывом. Еще раз посмотрю на нее и сорвусь к дьяволу. Осушил стакан до дна и с силой на стол поставил. — Поела? Выпила? Все! Давай! Пошла отсюда пока не поздно.
Но она снова приблизилась ко мне, руки на плечи положила. Сучка такая дразнит, играется. Только что оттолкнула и снова льнет, взглядом своим с ума сводит. Не понимает, что делает? Или намеренно соблазняет? — Еще никогда и никто не делал для меня что-то просто так.
Ее соблазнительные губы приоткрылись. И мне подумалось, что для простой заключенной у нее слишком здоровые белые зубы. Все в ней слишком в ведьме этой. Все чересчур и слишком. — Ты хочешь со мной расплатиться?
Я удержал ее за плечи. Она кивнула и приблизила свои губы к моим губам.
Пол словно закачался у меня под ногами. Я рванул ее к себе с такой силой, что у девушки подогнулись колени. Посмотрел ей прямо в глаза горящими голодной лихорадкой глазами. А у самого от напряжения по спине пот градом катится и член упирается в штаны, причиняя боль. — И чем? Поцелуями?
Вцепилась ему в воротник снова, а я запястья перехватил и руки ее назад завел. — Называй цену, девочка, и раздевайся.
Дернулась, но я сжал её сильнее, до хруста, тяжело дыша и глядя прямо в вспыхнувшие яростью и страхом глаза.
*** — Я не…не шлюха, - очень тихо, даже не сопротивляясь, а в глазах слезы заблестели. — А кто ты тогда, а? — сдавил сильнее ее запястья, продолжая смотреть в глаза. — Или думала я тебя позвал кормить да спать уложить на перину? — Думала, что вас можно не бояться.
Она все еще пыталась освободиться, но я держал слишком крепко. — Ты дура наивная или прикидываешься? К мужику ночью в каюту таскаться и рассчитывать на его благородство? Ты кто такая? Воровка и шлюшка дешевая!
В синих глазах сверкнула ярость, и девчонка дернулась с новой силой. — Я не такая, как они. — А какая? Подороже? Чего хочешь? Мыло? Полотенца? Денег? — Отпустите, - уже тихо и в глазах слезы заблестели. — мне больно. — Меня это должно разжалобить? — Нет… — Рассказывай! — Не могу!
Черт! Да она играется со мной. В какие-то идиотские кошки-мышки. — Через не могу!
Тронула ладонями мои скулы, а меня пронизало молниями от возбуждения, и я со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. А сам растворяюсь в этой заводи без дна…темно-синяя бездна безумия, я лечу в неё, как в космос. В ушах свистит от скорости падения. — Это не только моя тайна! Я не воровка. Может быть, я такая, как и вы, просто обстоятельства сложились так, что теперь я среди них!
Она казалась такой искренней, глаза светились мольбой о помощи. Где-то тревожно противился разум, а я запах ее чувствовал и глаза закатить хотелось от наслаждения вдыхать его еще и еще. И ведь понимаю, что лжет она. Всем своим нутром понимаю.
Сучка…чертовая манипуляторша. Она же меня совращает. Так бесстыже и нагло. Отталкивает и притягивает. Умоляет и опять дерзит. Я грубо оттолкнул её от себя. — Все! Наговорились и хватит.
Схватил под руку и потащил к двери. — Еще раз у конвоира ключи стащишь — сечь буду до смерти. — Мне все равно. Лучше сдохнуть здесь, чем отправиться на каторгу, на потеху тамошним солдатам. Я не выживу, понимаете? Лучше смерть, здесь и сейчас!
И она вдруг вцепилась в рукав моего мундира с отчаянием заглядывая мне в глаза. На секунду представил ее в объятиях пьяных, вонючих конвоиров и сжал кулаки. — Лучше с вами, чем с ними… Помогите…пожалуйста. Умоляю. Помогите. Нельзя мне туда. Никак нельзя! Вы же хороший человек. Я вижу. Вы… — Ошибаешься! — прошипел ей в лицо. - Заткнись лучше. Я этого не слышал, а ты этого не говорила. Совсем охренела, каторжная? Ты мне зубы не заговаривай! Спасибо скажи, что накормил и на четвереньки не поставил. А песни свои дивные Ваньке конвоиру пой.
Девчонка отшатнулась от меня.
— Ну и черт с вами! Не верьте!
Заключенная вышла из каюты быстрым шагом, я пошел за ней, все же опасаясь рыжего конвоира. Проснется и изувечит ублюдок. Но ничего не произошло, тот по-прежнему храпел, девушка легла на тюфяк и демонстративно отпихнула маленькой ножкой кандалы.
***
Я проспал долго, открыв глаза, не мог понять который сейчас час. Я вскочил с койки, умылся, холодной водой и быстро накинул мундир. Вышел на палубу и осмотрелся, было странно находиться на военном судне, в полном бездействии. Вспомнил вчерашнюю встречу и под ребрами заныло. Глаза ее перед моим глазами. Синева эта адская, невозможная. Тронул карман куда ключи вчера кинул — ни хрена. Утянула зараза. Вот чертовка. В порыве искренности успела вытащить…Но злости не было. Я усмехнулся уголком рта. Прошел по палубе в сторону, огражденную парусиной. Посмотрел на каторжных — стирают в чанах вещи матросов. Ну хоть какая-то польза.
Конвоиры больше не сновали с угрюмыми лицами, здесь они могли расслабиться, могли не опасаться побега. Один из них курил трубку и читал потрепанную книжонку, другой болтал с одной из этих. Уламывает ловелас хренов. Интересно что предлагает. Мыло или хлеб? Утянул девку в сторону. Я не видел лица заключенной, а вот довольную рожу конвоира видел прекрасно. Того самого, рыжего. Заключенная явно с ним заигрывала, потому что свинячьи глазки, заплывшие жиром, сухо блестели, и он внимал каждому ее слову, как ребенок. Потом он протянул руку и осторожно, любовно снял с нее платок.
Я на хрен поперхнулся табачным дымом. Золотая коса упала на серый тулуп и засверкала на солнце, огромная лапища рыжего на этот раз нежно погладила золотую головку, погружая в волосы всю пятерню. Мне показалось, что в этот момент в мое сердце впились тысячи маленьких заноз. Сука! Ах ты ж мелкая блядина. Значит я не ошибся. Со мной не вышло и за охранника взялась. Сдох бы за то, чтобы услышать о чем они там любезно болтают.
И что она плетет этому дураку, который внимает ее речам, словно ангельскому пению. Но из-за шума волн и щебетания женщин, до меня донесся лишь ее смех. Мужик хотел привлечь девушку к себе, но Катя ловко увернулась и промурлыкала довольно громко:
— Не сейчас, милый, вечером!
Милый? Она назвала его милым? Тварь продажная. Не обольщаться. Голову и мне задурила и Ваньке дураку. Больше я ничего не услышал. Девчонка смешалась с серой толпой, и я потерял ее из вида.
Я быстрым шагом пошел к каюте брата, яростно отчеканивая каждый шаг. Чего еще можно было ожидать от такой, как она? Идиот. Развесил вчера уши. Внимал ей и с ума сходил, аж переворачивало все внутри. Было мгновение, когда вознес ее на пьедестал мученицы, возможно невинно осужденной. На хер ее из головы. Нашел о ком думать. Шлюха каторжная.
Глава 4
Глеб с Васькой сидели за очередной партией карточной игры, каюта пропахлась табаком, на столе стоял графин с водкой и две рюмки.