Саван алой розы
— Полагаю, вы и сами знаете, чем можете быть полезны мне и моей семье, — ровно ответил Соболев, не сводя с него испытующего взгляда.
Однозначно он явился не для того, чтобы поспособствовать расследованию…
Соболев сидел в кресле для посетителей напротив Кошкина, устроившись там вальяжно, закинув ногу на ногу, небрежно бросив на колено шляпу и постукивая по полу лакированной тростью. Явно тяжелой, с металлическим стержнем внутри. Кошкин некстати припомнил, что в таких тростях мужчины, которым не по статусу носить с собой револьвер, держат оружие, наподобие рапиры. Иногда даже нечто огнестрельное.
Играть с этим человеком было опасно, и все же с головой выдать Александру Соболеву Кошкину не позволил недавний упрек коллеги Воробьева. Она и впрямь ему доверилась, как-никак. Ответил, выдерживая режущий, изучающий взгляд:
— Возможно. Я служу в полиции, господин Соболев, мой долг — быть полезным честным людям, попавшим в беду.
Соболев скептически хмыкнул. Снова постучал тростью по полу, выдохнул и отвел взгляд, будто решился на что-то.
— Сестра все рассказала мне. Что была у вас и что отдала дневники матери. Полагаю, вы уже прочли их?
— Если бы ко мне и впрямь попали такие бумаги, то, конечно, я бы прочел их немедля, — степенно отозвался Кошкин. — В настоящее время решается, возобновлять ли расследование по делу Йоханнеса Нурминена. Думаю, содержимое этих дневников сыграло бы большую роль.
Соболев бросил на него острый взгляд:
— Она пишет, что ей угрожал кто-то?
— Возможно.
Брови Соболева чуть приподнялись, выдавая его удивление, — хоть он и пытался всячески с собою совладать. Кошкин же вдруг понял, что перегибает палку, желая выгородить Александру Соболеву. В конце концов, он влез в это дело, чтобы быть ближе к Соболеву, а не ссориться с ним. Что до Александры Васильевны… не накажет же брат-банкир ее, взрослую женщину, за непослушание, в самом-то деле?
У Кошкина самого была сестра, на редкость беспокойная девица, так что, в некотором роде, Соболеву он даже сочувствовал.
— Хочу, впрочем, вас заверить, Денис Васильевич, что я не враг вам, — продолжил Кошкин после некоторой паузы. — Я и впрямь хотел бы быть вам полезен, и расследование возобновляется исключительно в интересах вашей семьи. Следствию, в моем лице, важно найти настоящего убийцу. Ведь вы не имеете ничего личного к Нурминену?
Соболев мотнул головой в некоторой задумчивости.
— Это я нанял его, сам привел в дом… Рекомендации были безупречными. Должен признать, никаких нареканий к этому… господину в прошлом не было. И все же, даже если расследование возобновится, я могу просить вас об одном?
— Все что угодно, Денис Васильевич.
Звучало слишком подобострастно, но Кошкин очень хотел заверить Соболева в своей дружбе.
— Не выпускайте его из тюрьмы, — всерьез заявил Соболев. — По крайней мере, если полностью не удостоверитесь, что он ни при чем. Прошу это ради жены, ради ее спокойствия. Она с ума сойдет, если услышит, что его выпустили, и он бродит по тем же улицам, что и мы.
— Ваша супруга была близка с Аллой Соболевой?
— Не особенно. Скорее напротив, они не ладили, — Соболев поморщился, — обычные дрязги между невесткой и свекровью, ничего примечательного. Дело в другом. Юлия ничуть не сомневается, что это Нурминен напал на матушку и что он доберется и до нас, если окажется на свободе. И едва ли ее что-то переубедит. У жены сложный характер.
Это Кошкин тоже понять мог, потому согласился:
— Что ж, вашу просьбу я выполню: Нурминен останется за решеткой, пока не найдется тот, в чьей вине сомневаться не придется.
Соболев, глядя тяжело, испытующе, кивнул. И, помня слова Кошкина о желании быть полезным, пошел дальше.
— И еще одна просьба, Степан Егорович, — Соболев говорил куда уверенней теперь. — Дневники матери… у вас они или нет — мне бы очень не хотелось, чтобы их суть предстала перед общественностью. Вы понимаете, надеюсь, как сильно содержимое дневников повредит деловой репутации моей личной и моего банка? Не говоря уже о добром имени Соболевых.
— Я понимаю, — легко согласился Кошкин. — И тоже успокою вас: даже с коллегами я делюсь далеко не всей имеющейся информацией.
— Чем меньше людей осведомлено, тем лучше, — отозвался Соболев. — Я бы предпочел, чтобы и вы ничего не знали, но что уж теперь говорить… Могу ли и я быть чем-то вам полезен, Степан Егорович? Вклады, кредиты — с легкостью мог бы поспособствовать, предоставив прекрасные условия…
— Что вы, что вы! — отмахнулся Кошкин. — Слава богу, денежных проблем я не имею, и вовсе не для личной выгоды занимаюсь этим делом. Вы меня, право, даже обижаете.
Соболев хмыкнул:
— Редкий вы человек, Степан Егорович, раз не имеете денежных проблем. И все же в то, что у вас нет никаких беспокойств вовсе, я поверить не могу.
Он помолчал.
Промолчал и Кошкин.
— Оставьте мою карточку у себя, — верно расценил его молчание Соболев. — Рад буду вас видеть в своем банке по любому вопросу. Не люблю оставаться должен.
Кошкин с благодарностью поклонился.
И тотчас отметил, что после этого разговора Соболев как будто чуть расслабился. Безусловно, ему было важно знать, что дневников Аллы Соболевой никто, кроме Кошкина, не читал, и что Кошкин именно услужить ему пытается из личных своих мотивов. Эдакий стиль общения — сделка, выгодная для обоих, — Соболеву как раз был близок и понятен. Оттого и расслабился.
И Кошкин, конечно, намеревался извлечь для себя пользу из этой дружбы в будущем — но имел надежды и прямо сейчас кое-чего добиться от Соболева. Пусть не для себя, но для дела, которое и впрямь становилось все более непростым.
— Ваша супруга — Юлия Михайловна, — заговорил он как будто невзначай, — вы сказали, она не сомневается в вине Нурминена. Отчего, позвольте полюбопытствовать? Женщины более чувствительны, это я понимаю. И все же, быть может, Юлия Михайловна располагает фактами относительно его вины?
Сам Кошкин имел разговор с Юлией Соболевой вот только вчера, но разговор не сложился: «сложный характер» банкирской жены проявился в полной мере. Да Кошкин и не для допроса ее вчера приезжал. А вот что расскажет Денис Васильевич, было любопытно.
Тот расслабился еще больше. Оставил в покое свою трость и даже пригубил чай, принесенный секретарем. Ответил вполне благодушно:
— Нет, что вы, Степан Егорович, какие факты? Юлия, сдается мне, и в глаза-то этого садовника не видела. Дело в другом… — Соболев замолчал, будто раздумывая, говорить или нет, а потом пожал плечами и смело продолжил: — Не стану делать из этого тайны: в полицейских отчетах все равно все есть, да и в дневниках матушки вы, должно быть, уже прочли?
Он глянул на Кошкина, но тот не торопился подтверждать либо опровергать догадку.
Дневники Аллы Соболевой Кошкин прочел полностью, не один раз, однако история, которая могла бы быть отражена в полицейских отчетах, имелась там всего одна — случившаяся в августе 1866 года. Соболев о ней говорит? Или еще что-то было?
Александра Васильевна ведь отдала ему лишь первую часть дневников — остальные вроде как не привела в должный вид.
Все это пронеслось в голове Кошкина мгновенно и на лице, хочется верить, не отразилось. Он с интересом внимал Соболеву.
— Это произошло ровно десять лет назад, в доме Бориса Бернштейна, брата моей матери. Случайно ли, но именно на этот день пришелся Йом-Киппур — иудейский праздник. День искупления, покаяния и отпущения грехов. Судный день, как они его называют. Бернштейны уже третье колено как крещены кто в лютеранстве, кто в православии, но женятся сплошь на иудейках и… по правде сказать, многие обычаи прошлого сохранили. Полагаю, они праздновали, оттого и собрались под одной крышей. Бернштейны-родители к тому времени уже давно упокоились, как и старший их сын: главой семьи считался младший. Племянник его, сын покойного брата с семьею, погостить приехал. Он-то первым и услышал шум в гостиной среди ночи. Спустился и был убит выстрелом в упор. Старший боролся, пытался защитить женщин да детей. Сынок его пятнадцатилетний, Марик, даже напал на одного и вроде как ранил. Убили обоих. Марик на руках матери скончался, отец его у докторов в клинике кровью истек. Слуг их, кто на подмогу бросился, двоих ранили, одного убили. Нелюди даже женщин не пожалели: молодая жена племянника детей укрыла, а сама в суматохе шальную пулю поймала. Выжила, но долго болела после и скончалась через полтора года. А спустя пару недель напали и на мой дом — тоже ночью. По счастью, дворник спугнул, дал отпор — никто не пострадал, только перепугались до смерти. Особенно Юлия. Грабители сбежали, их так и не нашли с тех пор. А я, признаюсь, покой потерял. Стал затворником: лишний раз никого из домашних из дому не выпускал. Ставни велел запирать что днем, что ночью. Спал с револьвером под подушкой. Какие уж тут визиты и выезды… А Саше, сестре, как раз шестнадцать исполнилось, золотые годы, которые она взаперти провела по моей прихоти.
Кошкин слушал не перебивая, внимательно и хмуро. Ничего подобного в дневниках точно не было. Да и немудрено: повествование Аллы Соболевой обрывалось несколько раньше 1884 года, когда произошла трагедия в доме Бернштейнов.
А Соболеву слова давались нелегко: то и дело бугрились желваки на челюстях, а глаза становились жестокими и злыми. Трагедии он не забыл. Вероятно, прекрасно ее помнила и Юлия Соболева — и, возможно, увязала события десятилетней давности с убийством свекрови.
Да Кошкин теперь и сам не поручился бы, что это не так.
— Сочувствую вам, право… На долю вашей семьи много выпало. Полиция кого-то подозревала? — спросил он.
— Полиция списала все на еврейские погромы. В начале восьмидесятых, после убийства императора Александра народовольцами, по всей стране волна погромов прошла. Все больше в Киеве, Одессе да на юге, но посчитали, что и до столицы добралось. Тем более, день выпал аккурат на Йом-Киппур. Помните ведь: «В народе сложилось убеждение в полной безнаказанности самых тяжелых преступлений, если только таковые направлены против евреев», — так, кажется, в газетах писали? Оттого и расследование было весьма скудным. Хотя сам барон Гинцбург4[4]на карандаш брал, был лично заинтересован. Но удалось лишь выяснить, что были причастны какие-то беглые каторжане, которые несколько дней наблюдали за домом.
— Ну а вы сами что думаете? Каторжане?
Соболев бесстрастно пожал плечами. Помолчав, сказал все-таки:
— Мой отец, Василий Николаевич, к тому времени уж отошел от дел, недомогал сильно. Но он отчего-то был убежден, что, пусть это и не еврейские погромы, но какие-то старые счеты к Бернштейнам лично. Будто нарочно всех мужчин в роду истребить хотели, даже детей.
— Но дети спаслись? — насторожился Кошкин.
— Спаслись. — Соболев снова помолчал и посмотрел в сторону. — Самые младшие, которых мать собой закрыла. Мальчик двух лет и новорожденная девочка. Других родственников у детей не осталось — я их на воспитание забрал. А вскоре и официальное прошение на усыновление подал. Своих детей с Юлией у нас нет, а к этим она сразу душой прикипела. Трясется над ними, с ума сходит, если что не так. У супруги непростой характер, но детей она любит безумно, хоть они ей, считай, чужие.
Кошкин очень постарался не выдать, как его удивили и взбудоражили последние слова Соболева. Это что же — дети ему не родные, а приемные? А Александре Васильевне они хоть и приходятся племянниками, но двоюродными. Новость эта тотчас породила множество новых вопросов — с которыми, впрочем, Кошкин не спешил лезть к Соболеву.
Тем более что тот снова начал говорить:
— Если дневники матушки у вас, полагаю, вы уже знаете больше моего. Она, несомненно, упоминала об этом в записях — ничуть не сомневаюсь. Думаю даже… матушка знала что-то конкретное. Она очень отдалилась от нас именно после тех событий. А вскорости окончательно поселилась на даче в Новой деревне. Сестра считает, виной этому только плохие отношения матушки с Юлией, но нет. Я был, разумеется, против ее отъезда, уговаривал всячески, настаивал, что это небезопасно. Но она временами становилась столь упрямой, что переубедить ее было невозможно. — Соболев мягко улыбнулся. — Это Саша от нее тоже унаследовала.
* * *
Не прошло и минуты после ухода банкира, как вновь явился Воробьев. Под дверью он караулил, что ли?
— Так это и был банкир Соболев? — Воробьев с любопытством наблюдал в окно за отъезжающим экипажем.
— Вы столкнулись в приемной, — прокомментировал Кошкин. — И как он вам?
Воробьев пожал плечами и отошел от окна, поправил тяжелую бархатную портьеру. Но раздумывал над словами начальника очень недолго — видимо, и сам размышлял о господине банкире. Чем-то он его заинтересовал.
— Обычный счетовод, — запросто выдал Воробьев. — Такие не видят дальше собственного носа и обычно очень прижимисты. Он оттого и сестру замуж не отдает, чтобы не распылять капиталы.
— Не понравился, значит? — ухмыльнулся Кошкин.
— Неприятный тип, — отозвался Воробьев и даже поморщился.
Кошкин вообще-то мало слушал товарища по службе: чутью он привык доверяться только своему личному. Суждения же Воробьева его скорее забавляли. Слишком он резок и слишком далек от сыщицкого дела, чтобы понимать что-то.
Кошкин сейчас больше был занят тем, что под светом настольной лампы, вооружившись лупой с толстым стеклом, внимательно изучал острые грани алмаза, который Алла Соболева для чего-то сняла с пальца и забросила под шкаф.
Была у Кошкина одна догадка, для чего она это сделала… но пока что подтверждение ей не находилось.
— Вы обрабатывали чем-то алмаз, Воробьев?
— Да. Не нужно было?..
Кошкин шумно выдохнул:
— Не нужно было. Но теперь-то что сокрушаться.
Кошкину все не давала покоя надпись на стене в садовницкой. Туманная, полная неясных намеков. Будто нарочно призванная запутать, а не прояснить ситуацию. Уж не для того ли сделала ее Алла Соболева, чтобы отвлечь внимание от более важного послания?
Ведь в садовницкой был найден пепел от сожженной газеты. Газета — это не только новостные сводки, это еще и бумага, на которой вполне можно оставить записку. Свободных полей там достаточно.
Вот только ни чернил, ни карандаша в садовницкой не было. Их не нашли ни при первом осмотре места происшествия, ни при втором. Хотя Кошкин именно карандаш и искал. Да и садовник Нурминен утверждал, что писчих принадлежностей в садовницкой не было.
А потом это кольцо… с довольно острыми гранями, как у всякого алмаза. Если эти грани обмакнуть во что-то, скажем, в пепел или даже в кровь, то, пожалуй, им можно сделать надпись.
Остатки пепла, невидимые невооруженным глазом, Кошкин и рассчитывал найти. Но увы.
— А для чего обрабатывали? Грязное было, что ли? — мрачно спросил он.
— Разумеется: кольцо все лето пролежало в пыли под шкафом. Я только пытался определить чистоту камня, поэтому и…
— Экий чистюля. — Кошкин почувствовал, что выходит из себя. Со стуком отложил кольцо в сторону, резко встал и начал собирать документы по делу в свою папку. — Может, вам стоило в посудомойки пойти, а не в сыщики, Воробьев?! Это улика! Все следы на уликах, в том числе и следы так называемой грязи — это, представьте себе, тоже улики! Вот уж не думал, что придется объяснять вам элементарные вещи!
Взбешенный, не прощаясь, даже не оглядываясь на подчиненного, Кошкин толкнул дверь из кабинета. Оповестил секретаря:
— До вечера меня будет — я в архиве.
От Воробьева же Кошкин решил избавляться. Мало того, что лезет, куда не следует, так еще и в прямых своих обязанностях проявляет удивительную бестолковость!
Теперь оставалось лишь предполагать, что, раз Воробьев счел алмаз «грязным», то он и правда был перепачкан в золе. Невидимой глазу, но, должно быть, видимой под увеличительным стеклом. Очень высока вероятность, что его и правда окунали в золу или сажу, чтобы сделать надпись на полях газеты.
Однако газета все равно сожжена. Если и была там подсказка — она утрачена…
Зайдя в тупик при расследовании настоящего дела, Кошкин решил обратить свое внимание на дела прошлые — тем более что в истории семьи Бернштейнов-Соболевых таковых оказалось неожиданно много. Кошкину не терпелось, конечно, прочесть вторую часть дневников Аллы Соболевой — но прежде он решил ознакомиться с материалами полицейских дел. Ведь их же как-то расследовали! Хотя бы пытались. Собирали улики, описывали места преступлений. Имена подозреваемых и свидетелей.
Кошкин очень надеялся, что сыщики, собиравшие улики в тот раз, хоть немного компетентнее Воробьева.
* * *
Однако чтение листов дела о кровавой трагедии в доме купцов Бернштейнов десять лет назад новостей принесло немного. Кошкин подметил, что те события господин Соболев вспомнил довольно точно — расхождений с написанным его слова почти не имели. Ни одного подозреваемого по делу задержано не было.
Единственное, пожалуй, что насторожило Кошкина и заставило хмыкнуть: в материалах дела черным по белому было указано, что Бернштейны, а в частности глава семьи на тот момент, Борис Яковлевич Бернштейн, родной брат Аллы Соболевой, являлся при жизни ни много ни мало купцом первой гильдии. Был соучредителем Сибирского торгового банка, владел долей в Ленском золотопромышленном товариществе, на паях с племянником (тоже погибшим) был собственником Санкт-Петербургского коммерческого банка «Яков Бернштейн и сыновья». Не говоря уже о семейной винодельческой компании «Крымские вина Якова Бернштейна» и пятерке трактиров в пределах одного только Санкт-Петербурга. Трактиры его с представительствами «Крымских вин» находились также и в Москве, и в Новгороде, и особенно много их было в Симферополе, откуда Бернштейны родом.
В середине столетия молодой еще тогда Яков Бернштейн был средней руки торговцем вином, но значительно приумножил свое состояние в Крымскую войну, снабжая войска в осажденном Севастополе винной продукцией. Разбогатев таким образом, вырученные средства он начал вкладывать в развитие банковского дела.
Этого Кошкин прежде не знал, и Соболев его в известность не поставил. Степан Егорович отодвинул в сторону папку с документами, потому как более ничего интересного там не увидел, и призадумался.
«У нас всего пять комнат и одна служанка. Матушка сама готовит обед, а батюшка с братьями занимаются банковским делом и очень много работают».
Алла Соболева описывала родительский дом весьма мало и скупо, больше сосредотачиваясь на собственных эмоциях и переживаниях, а не на окружающей действительности. Возможно, она, имевшая весьма узкий кругозор, и правда смутно представляла степень состоятельности своей семьи — особенно в ее семнадцать лет. А возможно, это Яков Бернштейн, нувориш в первом поколении, не привыкший, да и не желавший жить на широкую ногу, будучи человеком рачительным и прижимистым, не особенно баловал домашних.
Хотя, по некоторым признакам и показаниям свидетелей, немалую сумму наличными Борис Бернштейн хранил прямо в доме. После погрома был обнаружен несгораемый шкаф, совершенно пустой, тайник под хозяйской кроватью, а отдельные купюры нашли в книгах и различных укромных уголках. Выходит, грабители покинули дом той ночью вовсе не с пустыми руками…
Как бы там ни было, Кошкин призадумался, кто теперь владеет немалыми, как выяснилось, ресурсами Бернштейнов. Малолетние племянники? Раз, по словам Соболева, других родственников у детей нет.
Поискав в портмоне, он вынул визитную карточку Дениса Соболева, такую солидную на вид. Любопытно, как Соболевы заработали свое состояние и место в гильдии? С Бернштейнами все понятно — разбогатели на виноторговле. Ну а Соболевы?
Кошкин шумно выдохнул: что еще неприятней осознавать — большинство злоключений Бернштейнов началось примерно в то время, когда они породнились с Соболевыми. И что за история все-таки приключилась с той актрисой, представление с которой застала семнадцатилетняя Алла в Новой деревне?
С ответом помог служащий полицейского архива, отыскав то самое дело. Происшествие в увеселительном саду Излера в августе 1866 года было квалифицировано как убийство…
Молодая женщина двадцати трех лет, многообещающая актриса петербургского драматического театра Валентина Журавлева была найдена мертвой, с разбитой головой в лодке, выплывшей на середину реки. В описании места происшествия говорилось, что женщину нашли совершенно обнаженной, укрытой лишь срезанными цветами — розами. Следователю приходилось верить на слово, однако он утверждал, что все было обставлено и задекорировано и впрямь как театральное действо.
Кто и зачем подобное сотворил, загадкой не осталось…
Убийцу нашли довольно скоро. Им оказался бывший любовник актрисы — отчисленный студент Шмуэль Гутман, который не смог смириться с тем, что возлюбленная ушла от него к другому. «К лицу, имя которого не имеет никакого отношения к настоящему делу, а потому не обязательно для упоминания», — цитата из протокола.
Главное доказательство вины студента Гутмана — множество фотокарточек, сделанных им собственноручно на имеющийся в его владении фотографический аппарат. Фотокарточки найдены в комнате, принадлежащей Гутману, и, по показаниям многочисленных свидетелей, сделал их именно он. Фотокарточки запечатлели актрису Журавлеву, добровольно позирующую ему в том же антураже, в котором она будет найдена после смерти…
К уголовному делу и впрямь был подшит конверт с фотокарточками. А вскрыв его, Кошкин немедленно покраснел до кончиков ушей и, кашлянув, огляделся в пустом и потемневшем (на дворе стоял поздний вечер) зале полицейского архива. Слава богу, ему не пришло в голову тащить это дело со всем его содержимым домой. Найди его Светлана… она ангел, это безусловно, но ангел, донельзя ревнивый и злопамятный. Этих фотокарточек она бы ему не простила, выдумав бог знает что.
На фотокарточках была изображена Валентина Журавлева в костюме Евы. Ничуть этого костюма не стесняясь, она то сидела, то стояла в лодке посреди реки, вплетая в длинные блестящие на солнце волосы цветы. На некоторых фотокарточках, впрочем, Валентина лежала на дне лодки, скрестив руки на груди и весьма правдоподобно изображая мертвую. Но уже на следующей весьма задорно улыбалась, приветствуя фотографа взмахом руки.
Следователи, обнаружив у Гутмана эти фотокарточки, не без оснований решили, что, сделав их за некоторое время до трагических событий, Гутман — брошенный, униженный — решился воплотить фантазии в реальность и повторить снимки в точности. Разве что теперь уже с мертвой возлюбленной.
Подтверждением сей догадки послужило то, что Гутман с места происшествия скрылся. Сбежал. Лгал, будто бы поехал за доктором для потерявшей сознание Журавлевой, вот только ни у какого доктора он не был. А нашли его и привели в полицию случайные неравнодушные люди — опять же, судя по записям дела.
Имелось у Гутмана и отягчающее обстоятельство. Помимо того, что он отчисленный студент и представитель иудейской общины, он еще и увез девицу от родителей. Обманул, пытался убедить, что их обвенчали в церкви, и всячески склонял к сожительству. Однако девица проявила чудеса нравственности и добродетели: Гутману она не поддалась и — что особенно оговаривалось в материалах дела — осталась невинна. А позже была спасена братьями и с большой радостью вернулась в родительский дом. Кроме того, девица, так и не названная в документах, «дабы не опорочить честное имя оной», сыграла решающую роль в расследовании убийства Журавлевой. Именно она подтвердила, что фотокарточки принадлежат Гутману, что год назад он состоял в любовных отношениях с Журавлевой и что в тот день, когда обнаружили ее тело, Гутман внезапно и без объяснений скрылся.
Расследование велось всю осень, в ноябре 1866 года состоялся суд. Шмуэль Гутман был обвинен и приговорен к казни через повешение, а пока что заключен в тюрьму. Весной 1867, впрочем, открылись новые обстоятельства: Гутман признал, что убил бывшую возлюбленную, но утверждал, что сделал это не нарочно. В пылу ссоры он толкнул ее, не рассчитав сил, и она ударилась затылком о каминную полку. Суд, сопоставив его слова с результатами вскрытия тела, признал сказанное правдой. Казнь была заменена каторжными работами сроком на пятнадцать лет.
Той же весной Шмуэль Гутман был этапирован за Урал.
* * *
Дочитав, внимательно изучив все показания свидетелей, Кошкин подумал, что это дело едва ли не более странное, чем первое, о трагедии в семье Бернштейнов.
Он отложил папку и прошелся, разминая затекшую спину. Выглянул в узкое оконце: на улице совершенно стемнело. Светлана снова станет упрекать его, что он слишком много работает. Да и возвращаться придется пешком: экипаж он давно отпустил.
Что касается дела, то кто-то определенно врет. Или следователь, записывая откровенную ложь, или Алла Соболева в своих дневниках. Кошкин помнил, как морщился, читая слащавые рассуждения девицы о подвенечном платье, о ее предвкушении свадьбы. Помнил и другие ее замечания о жизни молодоженов, весьма интимные. Все в дневниках говорило о том, что Алла вышла замуж по своей воле.