Свет клином

Прошлое. Тима

− Ненавижу свои волосы! − раздражённо воскликнула Лика.

− Волосы? – удивился я.

− Да. Они ужасные! Посмотри только на это!

У неё были самые прекрасные кудри, какие я когда-либо видел. Крупные тёмные кольца, пышным хало торчали во все стороны.

− Они совершенно дурацкие. Я похожа на барабашку!

− Ничего ты не похожа, − засмеялся я. – Просто это не твоя длина.

− Как это? − удивилась она.

− Тебе нужно отрастить до плеч, и сама увидишь. У тебя будет самая шикарная причёска. Как у какой-нибудь актрисы.

Я обнял её и уткнулся носом в «ужасные» волосы. Они пахли перечной мятой. И если бы меня спросили, что я хочу в ней изменить, я бы сказал, что нет ни миллиметра, нуждающегося в улучшении.

− Что ж, стоит попробовать, − улыбнулась Лика, − А ты уверен, прям как у актрисы?

− Уверен. А теперь идём.

Мы наконец выбрались в авиарий. Пока ехали на автобусе, Лика сыпала фактами про птиц.

− Я обязательно заведу какаду. А ты знаешь, что какаду может взять палку и почесать себе спину? Или стучать палкой по дереву, чтобы все вокруг знали, чья это территория. А ещё больше мне нравится ара. Хотя она и не какаду. Я обязательно заведу себе ару. И назову его Птица.

− Просто Птица?

− Ага. Он будет серьёзный и очень умный.

Она ёрзала на сиденье, и было видно, что она никак не дождётся, когда мы уже доедем.

Только мы вышли из автобуса, полил проливной дождь. Мы побежали к ближайшему переходу между домами, но вдруг Лика потянула меня за руку и остановилась.

Она подняла лицо к небу. Я сделал то же самое. Дождь был тёплый и лёгкий. Капли не били по коже, они словно гладили её.

− Больше всего на свете я люблю летние дожди, − сказала она.

А я больше всего на свете люблю тебя!

Вслух я говорю:

− Ты совсем промокла.

− Ну да, если хочешь почувствовать дождь, придётся намокнуть.

В это время небо разрезало пополам яркой молнией. Потом до нас докатился звук.

− А летняя гроза − самое романтичное время во всей вселенной! − добавила она. − Время влюблённых. Знаешь, если бы я так не любила птиц, я бы предложила сейчас же поехать домой и заниматься любовью под звуки грозы и дождя.

Я подумал и сказал:

− Новое правило. Каждый раз в грозу и дождь ты будешь приходить ко мне, и мы будем заниматься любовью.

− Мне нравится! − сказала она и потянула меня назад к остановке.

− Птички подождут. Правило есть правило.

Мы доехали до моего дома. Мама была на работе. Мы ворвались в квартиру, в коридоре скинули обувь.

− Стой, мне нужно снять мокрое. И мне нужно полотенце, − протестовала Лика, но я тащил её мимо двери ванной, прямиком в свою комнату.

− Я сниму с тебя всё мокрое, и ты высохнешь на простынях.

Когда закончилась гроза, мы не заметили. Дождь барабанил по окнам целую ночь. Я обнимал её, её кожа была горячей и бархатной.

Горячий бархат.

− Принести попить? − спросил я.

Она лениво перевернулась на живот, положила голову мне на плечо.

− Я очень хочу пить. Но даже если бы мы сейчас были в пустыне, и у меня оставались несколько последних часов жизни, я бы не попросила воды. Потому что я не могу тебя отпустить из постели, пока не закончится дождь.

− А что, если дождь не закончится несколько дней?

− Тогда, истощенные, не в силах двигаться, мы будем лежать и обнимать друг друга, живот к животу....

Она подвинулась ко мне, демонстрируя сказанное.

− Грудь к груди, − она подвинулась плотнее.

− Губы к губам, – прошептала она, обдавая мои губы тёплым дыханием. − Обвивая друг друга, как лианы, выросшие из одного корня.

Мы проснулись утром, и я всё ещё обнимал её. Как лиана лиану.

− Дождь кончился, − прошептал я.

− Очень жаль, − не открывая глаз, ответила она.

Настоящее. Лика

Я поехала навестить Тильду. Последний раз, когда мы говорили с ней по телефону, я по голосу слышала, что она бодрится. По пути я думала о том, как я не хочу, чтобы менялся Тильдин дом. Я привыкла к цветам вокруг дома, к творческому бардаку на всех горизонтальных поверхностях. К запахам, которые люблю с детства. Сколько раз я жила с Тильдой, когда мама с папой «брали время для влюблённых». Тильда закатывала глаза и говорила:

− Всё это вранье, девочка моя. Твои родители сумасшедшие. У нормальных взрослых не бывает времени для влюблённых. Бывает бытовуха, дети. И изредка отпуск!

Потом родители запихивали несметное полчище чемоданов и лыжного обмундирования в такси. Мы прощались. А Тильда уводила меня в дом со словами:

− Хотя этим двоим, может, и повезло. Время для влюбленных, поди знай, может, и существует такая странная вещь. − Она качала головой, задумчиво улыбалась, а потом вдруг вспоминала про оставленную на её попечение племянницу и спрашивала:

− Какао?

Мой ответ каждый раз неизменен:

− И ромовое печенье!

По пути к Тильде я завернула в дачные кооперативы. Вместо обычного скопления бабушек у обочины стоял одинокий перевернутый ящик, а на нём банка с тигровыми лилиями.

Я остановилась и задумалась. На звук подъехавшей машины с ближайшего участка показалась молодая женщина.

− Девушка, цветочки. Недорого!

− А пионов нет? Сезон вроде…

− Пионов у меня нету, − расстроилась она.

Я уже закрывала водительское окно, когда она спохватилась.

− Девушка, идёмте со мной. Найдём вам пионы!

Мы минут пять плутали по узким, в одну проезжую колею, улочкам кооператива, пока не вышли к опрятному домику на ухоженной зелёной лужайке.

− Подождите минутку, сейчас хозяйку позову.

Молодая женщина скрылась за домом. Вскоре она позвала:

− Проходите сюда!

Я вышла из-за дома и ахнула:

− Ничего себе!

На лужайке росли пионы всех возможных цветов и форм: бордовые − почти чёрные, кремовые, словно накрахмаленные − белоснежные, похожие на огромные кувшинки с мохнатой жёлтой сердцевиной лососевые. И в самом углу Тильдины любимые − махровые нежно-розовые. Она их называла «пяточками младенцев».

Я купила у волшебницы-пенсионерки целую охапку.

− Вы ко мне ещё приезжайте, если цветы нужны, − напутствовала она меня. − Пионы, правда, отходят, но скоро розы пойдут.

− Обязательно! − пообещала я.

Тильда встречала меня на крыльце.

− Тотоша, девочка моя, как я рада!

Я вытащила из багажника пионы. Поднялась на крыльцо и обняла Тильду. Она выглядела ещё больше похудевшей, чем четыре месяца назад, когда мы виделись в последний раз.

− Милая, за цветы спасибо. Проходи же скорее, проходи.

Мы зашли в дом. Здесь ничего не изменилось. Ни запаха лекарств, ни медицинских приспособлений. Всё, как всегда − пахнет кофе, на столе стопки книг.

− Тильда, я никогда не понимала, зачем тебе кабинет? У тебя книги всегда по всему дому раз… − я хотела сказать «разбросаны», но Тильда метнула на меня предупредительный взгляд.

− … разложены…− закончила я предложение с улыбкой.

Мне пришлось сдвинуть несколько стопок и большую кожаную папку, чтобы расчистить на столе немного места. Тильда принесла чашки и устало села. Я поднялась:

− Сиди, я принесу остальное.

На кухне в ящиках всё по-прежнему. Ложки, сахар, сливочник, вазочка для печенья. Всё так знакомо с детства. Правда, в этот раз Тильда не испекла печенья.

Я разлила кофе по чашкам.

− Лика, детка, достань-ка нам мороженого.

В морозильнике ровными рядами стояли элегантные коробочки.

− Ого, «Леди Годайва»! Никогда не видела его здесь в магазинах, − удивилась я.

Выбираю коробочку с надписью «Бельгийский шоколад и земляника».

− Мне его Гена привозит. Помнишь Гену?

Я не помнила всех бесчисленных поклонников тёти, но Гену помнила.

− Владелец ресторана? Бородач?

− Он. Иногда навещает меня. То шоколад несёт, то мороженое.

Мы сидим молча, я ковыряю мороженое в вазочке и смотрю на Тильдины детские ручки с тонкими запястьями.

Она как птичка − опрятная, серенькая и такая хрупкая. Того гляди упорхнет.

Только не сегодня, не сейчас. Прошу тебя, Господи, только не сейчас!

− Как ты? − спрашиваю я, хотя знаю, что ответ меня не обрадует.

Тильда долго не отвечает. В её ковыряниях в вазочке ещё меньше энтузиазма, чем в моих.

− Устала. Почти нет сил работать, и я уже смирилась, что последнюю книгу могу и не дописать.

Кладу ложку на стол. Мороженое теряет привлекательность. Сколько я помню, жизнь Тильды измеряется не календарём и не часами, а сроками релизов.

«Две недели до сдачи редактору, Лика, деточка, пригляди за печеньем в духовке, я главу допишу. Или, закрой воду на поливе, рецензия пришла. Или, Тото, солнышко, посиди пять минут, я с иллюстратором переговорю».

Минуты, дни, недели и годы всё подчинено процессу написания книги. И вот больше у Тильды нет календаря. Она не планирует дописать книгу. А значит, дело дрянь.

− Как ты с домом справляешься? − спрашиваю я.

− Потихоньку… Зинаида ходит.

Сколько себя помню, Зинаида помогала Тильде по хозяйству. Да что помогала, всё хозяйство было на ней. Тильдин график, разъезды не оставляли много времени заниматься домом. И на помощь пришла соседка. Сначала, просто присматривала за домом во время отъездов. Потом то с поливом поможет, то помидоры снимет, пока Тильды нет. Ну а потом незаметно стирка, уборка и готовка полностью перешли в Зинаидины заботливые руки. Тильда любила печь, и дом всегда пах выпечкой. Остальное готовила Зинаида.

Сколько себя помню, я не делала разницы между двумя хозяйками кухни. Они царили там, разделяя трон с достоинством и грацией. Тильда ещё молодой была, Зинаида – уже тогда на пенсии.

− Сколько же ей лет? − удивилась я.

− Под семьдесят. Уже не такой живчик, как раньше. Но в моём положении − подмога большая.

− Тильда, давай я к тебе перееду?

− Нет, солнышко моё.

Она посмотрела на меня ласково. Похлопала невесомой ладошкой по моей руке.

− Не нужно. Ты знаешь правила, в гости − сколько угодно. А так, я одна привыкла. Я своей свободой и одиночеством дорожу.

− Может, время не то, чтобы ими дорожить?

Тильда поймала мой взгляд. Я почувствовала, что нужно быть осторожнее и смягчила мысль:

− Может, сейчас нужен кто-то рядом? − спросила я, надеясь её переубедить.

Тильда встала из-за стола, положила ещё шарик мороженого к первому, который таял нетронутый на дне креманки.

− Нет, деточка, всё в порядке. Приезжай, когда захочешь, но я как жила одна, и так уж и доживу.

Про тётину болезнь мы в тот день не говорили. Мы давно не говорим про родителей. Теперь не говорим и про книги. В тот вечер мы обсуждали мороженое, цветы и погоду. Когда у людей нет ясного будущего, они концентрируются на настоящем. Вот и мы с Тильдой сосредоточились на том, что было понятно и находилось прямо перед нами.

Прошлое. Тима

Заканчивался томный август. Мы брали от лета последнее, словно старались прожить до возвращения в школу как можно больше.

Наша компания устроилась на пляже за высокой дюной, поросшей метёлками добела выцветшей травы. Высокое солнце пекло, дюна закрывала нас от любого движения воздуха и от чужих глаз.

Все убежали купаться, мы с Ликой остались вдвоём. Я смотрю на её зацелованные солнцем круглые коленки, они гипнотизируют. Такие красивые, что руки чешутся взять карандаш.

Топая пятками по песку, прибежала Женька:

− Ну что вы тут под солнцем печётесь, идёмте купаться! Вода супер!

Лика прикрывает глаза ладошкой и смотрит на подругу.

− Женёк, отойди! С тебя капает, как с мокрой собаки.

− Жалко, не умею шкурой трясти, может, выкурила бы вас с этого одеяла. Разлеглись как парочка тюленей.

− Женя! − послышался Лёхин голос.

Лика засмеялась:

− Иди, вон суженый твой ни минуты без тебя не может.

− Я тоже без тебя ни минуты не могу, − сказал я, когда Женька снова умчалась к морю.

Лика повернулась и серьёзно посмотрела на меня. На её скулах лето рассыпало весёлые веснушки. Я улыбнулся:

− У тебя веснушки сбежали с переносицы.

Она ничего не ответила, отвернулась и, протянув руку, сорвала сухую травинку.

− Тим, я с тобой поговорить хотела, − сказала она.

− Ох, не к добру это, − пошутил я.

И снова она не улыбнулась. Я люблю её серьезность, но сейчас у меня в животе похолодело. Я поднялся и сел. Лика лежала на одеяле в бирюзовом бикини и смотрела на меня снизу вверх, травинка зажата между губ.

− Хорошо, давай поговорим, − обречённо согласился я.

− Ты же не имел это в виду? – спрашивает она и делает паузу, но, прежде чем я успеваю спросить, продолжает. − Про то, что ни минуты без меня не можешь.

И снова, прежде чем я успеваю ответить, она добавляет:

− Я, конечно, понимаю, что про минуту – это преувеличение, но мы же не собираемся друг друга связывать?

Я не понимаю, куда она клонит. Поэтому улыбаюсь и отвечаю:

− Нет, конечно, я не серьёзно. Я без тебя даже целый день могу, если очень нужно.

Её мой ответ не смешит. Она жуёт стебелёк и смотрит на медленно ползущую вдоль полотенца божью коровку.

− Я серьезно, Тим… Не хочу, чтобы мы лишали друг друга возможностей.

Мне сложно представить, что она может меня чего-либо лишить. Она мне дала целый мир. Вот он тут, под нашими полотенцами, полный, летний, сочный. Сказочный.

− О чём ты?

Она подставляет палец, и божья коровка медленно забирается на него. Наверное, думает, что это дорога из жёлтого кирпича, которая приведёт её в прекрасное неизведанное.

Я снова ложусь на полотенце. Лика продолжает меня убеждать в чём-то, что не имеет никакого смысла.

− Я о том, что мы, возможно, не сможем быть всегда вместе. Нам обоим нужно учиться. И, возможно, мы поедем учиться совсем в разные места.

− Я не хочу никуда уезжать из нашего города. Моего и твоего города. − Я опускаю лоб на её горячее плечо. − Пойду в академию искусств, или училище. Ты же знаешь, я хочу рисовать.

Она отодвигает плечо.

− Но я не останусь тут! Я поступлю в университет! А это долго.

Я удивлённо поднимаю глаза.

− Ну ничего, я подожду. Буду ездить. Всего четыре года… − возражаю я.

− Это дольше, чем четыре года. И я хочу преподавать.

Мы впервые говорим о таком далёком будущем. Я удивляюсь этой мысли. До этой минуты всё казалось таким понятным. Чтобы ни происходило, чего бы ни захотел каждый из нас, мы всё равно останемся вместе. Я поеду за ней, или она будет возвращаться ко мне. Но оказалось, в этой кудрявой голове живут мысли, которые мне и не снились.

Я тихо спрашиваю:

− Ты же не собираешься отказаться от меня просто потому, что будет немного труднее?

Она отворачивается.

− Ещё есть год всё обдумать, мы обязательно с этим разберёмся, − убеждаю я сам себя.

Лика аккуратно скидывает божью коровку в песок. Та продолжает свой путь, словно ничего не случилось.

− Ты меня любишь? − спрашиваю я.

− Конечно, люблю! Не глупи!

Она поворачивается и смотрит мне в глаза. Потом качает головой:

− Безумно, бесконечно, непреодолимо. И я тоже боюсь, что тоже не смогу ни минуты без тебя. А я не хочу, чтобы это меня лишало возможностей. Нас лишало. Понимаешь? Я могу это возненавидеть.

Она снова заглядывает мне в глаза. Солнце плывёт в её зрачках.

− Понимаешь? − спрашивает она.

Я киваю и прижимаюсь лбом к её горячему плечу. Я чувствую, как она целует мою макушку. Я не верю, что мы можем расстаться.

Настоящее. Лика

Вечером после встречи с Тильдой настроения не было. Я бродила по дому, не включая свет. Пила вино.

Похоже, вино заменяет мне воду. Слишком много вина!

Около десяти я вытащила из холодильника вторую бутылку. Сансера… Не фонтан, конечно, но выбор невелик. Насыпала лёд в кастрюлю. Кастрюля − не лучшая тара для охлаждения вина. Взять пришлось самую большую, льда ушло две пачки.

− Не время считать льдинки и лить слезинки, − мультяшным голосом пропела я.

Я выпила половину бутылки, когда в дверь кто-то бешено заколотил. Так же бешено заколотилось сердце. Я бросилась к двери, потом к зеркалу, причесала пальцами волосы и наскоро вытерла осыпавшуюся тушь. Потом подбежала к двери и отперла замки.

Не он!

На пороге стояла светящаяся Женька. Светилась она в прямом смысле − платье подпоясано цветными лампочками.

− Это я − твоя судьба! Мы идём в клуб! − сообщила она с широкой улыбкой.

− Женёчек, какой клуб? Милая моя, я пить начала в шесть. А сейчас уже десять, и я полторы бутылки в пути.

− Тем лучше! Меньше придётся за коктейлями бегать, − возразила Женька. – Давай-давай, умывайся и причёсывайся!

Я обняла её и горячо зашептала на ухо:

− Женёчек, прошу тебя, я тебя умоляю, а хочешь, на колени упаду, останься со мной. Ночуй у меня, вина выпьем, по душам…

Женька не дала договорить, отстранилась от меня и посерьёзнела.

− Нет, Личчи, сегодня твоя очередь меня поддерживать. Я, как с Лёхой разошлись, никуда не выходила. Мне нужно. Мне нужна моя подруга! И мне нужен свежий воздух!

− Ага, и самый свежий, конечно, в клубе, − буркнула я, понимая, что спор проигран.

Женька меня слушать не собиралась.

− Так, поищем, во что приодеть нашу профессоршу. Где тут у нас французские гардеробы?

Женька открыла шкаф и развела руками.

− А ты что, не распаковалась даже? В шкафу всё старое.

− Не распаковалась, − почти радостно подтвердила я, хоть и понимала, что это меня не спасёт.

− Ну что ж, где чемоданы?

− В спальне.

− Побольше энтузиазма, я умоляю. − Женька глянула на меня укоризненно и скрылась в спальне.

Послышалась возня. Я допила бокал вина и налила ещё.

− О! Это голубое! Личчи, красота какая. Это Мюглер?

Женька вышла в гостиную, она прикидывала на себя бирюзовое коктейльное платье. Я уже хотела возразить, что ни за что не пойду в таком в клуб, но Женька посмотрела на меня как ребёнок, увидевший под новогодней ёлкой подарок, и спросила:

− А можно, я его надену?

− Конечно! Забирай, если нравится. Вон в той коробке и туфли к нему есть, очень удобные, подойдут − бери.

Я была рада, что Женьке наряд приглянулся. Мои воспоминания, связанные с ним, были не радостными.

Я прикончила ещё один бокал.

− Ну что ты нахмурилась, Личчи. Сейчас и тебе что-нибудь найдём.

Женька пропала на пару минут.

− Ты что эти прекрасные вещи в чемоданах гноишь, Личь. Это же − кощунство какое-то, − укоризненно произнесла она и встряхнула чёрное платье без рукавов с дымчатым стеклярусом по подолу. – Вот тебе наряд. Марш в ванную!

Я покачала головой и поднялась.

− Единственное что мирит меня с этой дикой ситуацией − это количество выпитого, − сказала я, − И то, что ты выбрала моё любимое платье.

Женька улыбалась, как кот, слизавший сметану.

− Я ставлю таймер на десять минут и вызываю такси. Так что поторопись!

Я на угрозы не поддалась, когда зазвенел таймер, сразу отвлекла подругу работой:

− Женёк, чулки мне принеси. И туфли чёрные там, на металлической шпильке.

Я растерянно смотрела в зеркало, макияж в порядке, но что-то нужно сделать с волосами.

Когда Женька зашла в ванную с чулками, я сидела на краю ванны с расчёской в одной руке и кучей заколок в другой.

− Женёк, мне ничего с ними не сделать.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

− Дурында ты, госпожа профессор, ты же не на лекции. Оставь распущенными. Будешь на танцполе гривой трясти всем на зависть.

Я с сомнением посмотрела в зеркало. Я отвыкла ничего не делать с волосами. Они отросли и спускались ниже лопаток.

− Дичь. Я как цыганка какая-то.

− Говорю же, дурында, − отмахнулась Женька. – Идём. Такси ждёт.

Голова начала болеть уже по пути в клуб. Город нёсся мимо в танце, от которого мутило. Женька любовно гладила подол голубого платья. Я невольно улыбнулась. Она поймала мой взгляд.

− Ну, а что? Мне очень нравится. Красивое.

− Я рада. Носи.

Едва одиннадцать, а в клубе людно и громко. Я поморщилась, головная боль призывала не останавливаться с напитками. Мы свернули от входа направо, искали столик. Женька увидела цель и потащила меня за руку:

− Личчи, вон там один свободный!

И тут я заметила их!

Остановилась, как вкопанная. Женька обернулась, проследила за моим взглядом.

− Блин! − вырвалось у неё. – Этого нам не хватало. Они нас не видели!

Я закрыла глаза и сдавила ладонями виски.

− Жень, ты знала, что он будет здесь?

Она только открыла рот, но я не дала ей и слова сказать.

− Это его девушка? Та самая? Алёна? – спросила я.

Голова у меня плыла. Зал медленно двигался по кругу. Женька смотрела на меня огромными перепуганными глазами. Она кивнула. Схватила меня за руку и потянула обратно к выходу.

− Личчи, пойдём отсюда. Что-то я совсем не учла, что у Тимохиного партнера на этой неделе день рождения был. Машину вызовем и к тебе поедем. Я бутылку шампанского в баре возьму, а?

Она тянула изо всех сил.

− Личь, поехали?