Как спасти бумажного динозавра
Они вязнут в пробках и приезжают в Хитроу за два часа вместо запланированных трёх, Робин ругается на себя, на того придурка-лягушатника на красном Рено. Она становится удивительно предсказуемой, когда злится, и Марка это веселит. Он смеётся, потому что иначе начнёт совершенно жалко шмыгать носом.
Ему нужно уехать, пора уезжать, но расставаться с Робин больнее, чем с друзьями, городом и квартирой.
Робин ждёт, пока он сдаёт багаж и получает посадочный талон, а потом тянет в уголок, за колонну, обнимает изо всех сил, прячет лицо в сгибе шеи.
Её волосы под ладонью, её тело прижато так близко, что, если постараться, можно почувствовать биение сердца в рёберной клетке. Вдруг Робин отстраняется и начинает ржать, чуть ли не истерически. Из глаз брызжут слёзы, и подводка смазывается.
– Что?!
– Дурак, ты, Марк! Вот и всё.
– Дурак, – соглашается он послушно, а Робин всё хохочет.
– Совсем дурак. Не делай этого страдальческого лица, послезавтра встретишь меня из аэропорта.
– Что? – снова переспрашивает он, сбитый с толку. – Встретить тебя…
– Из аэропорта. Что тут неясного? – Робин пожимает плечами. – Решила на месяц съездить, посмотреть эту твою Москву. Вдруг понравится? Ох, видел бы ты себя сейчас!
Марк не видит, но представляет, насколько ошалело выглядит.
– Ты сумасшедшая, знаешь? Какой аэропорт, какой рейс?
Она отвечает, умудряясь перепутать примерно половину звуков в названии «Шереметьево», а потом круто меняет тему, словно про поездку ей больше говорить неинтересно. Всё решено, всё понятно – что тут обсуждать?
Нелепо, но теперь расставаться с Робин труднее. Словно от того, что новая встреча уже через два дня, разлука становится в разы болезненней. И разжать пальцы, отпустить руку – как отрезать.
Его лечит самолёт. Перелёт – состояние особое, ни с чем не сравнимое. Особенно если летишь один. Как медитация, растянутая на долгие часы. Марк никогда не читает в самолёте и очень редко спит. Глядя в иллюминатор, если сидит у окна, или на серую обивку сидения спереди, он нарочно пытается не думать ни о чём. Не концентрируется. Не решает проблем, не пишет, даже мысленно, свежую статью, а позволяет себе просто быть.
Иногда одолевают мысли. Навязчивые диалоги, которых никогда не было, воспоминания, образы – нестрашно. Если принять их и пропустить через себя, они уйдут, оставив после себя пустое пространство очищенного сознания.
Нельзя выйти из самолёта тем же человеком, что и зашёл в него. Хоть на капельку, а поменяешься.
Марк совсем не думает про Робин или про Лондон. Его заполняет Москва, те люди, которых он встретит, те места, которые увидит. Ему тревожно, будто его могут не узнать, не принять и не понять. Будто может так оказаться, что он стал чужим там, откуда уехал.
Ему грубит женщина на паспортном контроле, и он, подмигнув, желает ей «ошеломительно-прекрасного дня». В целом, ему везёт, и он не нарывается из-за этого на проблемы вроде теста на наркотики. Он бы его, конечно, прошёл, но нервы жалко.
Везение продолжается – багаж долетел до места назначения в целости и сохранности, по крайней мере, внешне. И, вытащив огромный чемодан, Марк преисполняется оптимизма. Москва его хорошо встречает.
Русская речь бьёт по ушам, он отвык слышать её в таких количествах. И слегка подзабыл, что соотечественники не любят улыбаться попусту.
Всё равно, они ему нравятся – эти хмурые мужчины и женщины с прыткими любопытными детьми, с разномастным багажом.
Ему надо поменять деньги и купить симку – старая заблокирована уже давно. Он едва не приходит в ужас, не сумев сразу найти российскую банковскую карту, но успокаивается – на месте. Просто не на том, но какая разница?
Волоча чемодан, он пытается сориентироваться в гигантском терминале, найти банкомат или обменник. Его одолевают таксисты, и он просто шутки ради отмахивается от них, бормоча: «Don’t understand!» И да, ему весело, когда они пытаются перейти на английский. Отвратительная выходка, да, Марк в курсе.
– Эй, Мелкий, подбросить? – вдруг спрашивают его, и на плечо ложится тяжёлая рука.
Марк почти успевает её скинуть, а потом оборачивается, взвизгнув, отпускает чемодан и кидается на шею здоровенному, заросшему серой щетиной мужику.
– Володька!
Он обнимает его так, словно это его единственный шанс не упасть.
– Мелкий!
Да, Володя такое не любит. Но Марку можно. Он Мелкий, он «липучка-обнимучка», ему простительно. Володя озвучивает детское прозвище, ворчит и строго шевелит бровями, а Марк не может перестать улыбаться. И, разорвав объятия, продолжает держать брата за рукав водолазки.
Если поставить их рядом, покажется, что разница в возрасте – все десять лет, а не два года. Володя суров как сибирские снега, у него глубокая складка между бровями, ужасная щетина, а светлые волосы подстрижены совсем коротко. Он большой, хмурый, и от него пахнет машиной.
– Как ты вообще меня нашёл в этой толкучке?
– Ты тут единственный придурок в розовом, – фыркает Володя и добавляет: – Батя сказал, когда ты прилетаешь. А эта толкучка, считай, мой дом родной. Ну, пошли. Дай сюда. Да забей, деньги, симки – всё в городе.
Он отбирает чемодан и шагает вперёд с уверенностью ледокола на атомном ходу, остановить или задержать его не удастся, люди расступаются, чтоб не сшиб. Марку надо только следовать за ним.
Таксисты не подходят и близко. У Володи вид человека, который за неудачный вопрос даст в зубы. Совершенно обманчивый вид, разумеется, но весьма удобный.
У него новая машина – здоровенный мордатый белый Вольво, запаркованный на стоянке для сотрудников. В багажник, при желании, можно уложить три Марковых чемодана и самого Марка сверху – но Володя возится минут пять, раздвигая и перекладывая весь свой запас Очень Важных В Поездке Вещей.
Багажник каждой его машины – эдакая дамская сумочка, только побольше. Там можно найти палатку, одело, лобзик, дрель, скатерть, консервы, зеркало, штопор и, возможно, библиотеку Ивана Грозного – но последнее неточно.
– Ну, куда?
– Ко мне, – неуверенно отвечает Марк. – Не знаю.
Володя вздыхает, качает головой и требует пристегнуться. Он может гонять как чёрт, устраивать на дороге форменный цирк, но, если кто-то в машине, не дай бог, не пристегнулся – уроет.
– Ко мне пока поедешь, – решает. – У тебя жрать нечего.
Марк послушно кивает и вдруг теряется – в мыслях, в словах. Они не виделись больше двух лет. А не разговаривали куда дольше. Всякие дежурные «с днём рождения, братишка» и прочие «как дела» не в счёт.
Они молчат – долго, минут десять. У Володи нет радио, он его не любит. И музыки нет. Ничего, что заполнило бы тишину. Увы, нельзя притвориться, что молчишь, чтобы не отвлекать водителя от дороги. Этого, пожалуй, отвлечёшь.
Марк должен заговорить, он знает. Это правило. Володя ведёт – он говорит. А у него язык к нёбу прилип, распух. Очень трудно, когда вы выросли.
– Короче, – вдруг начинает Володя, – там у бати с Ниной Сергеевной…
– Что?
– Это…
Володя не косноязычен, но тут будто не может подобрать слов.
– Короче… Развод, походу.
– Что?!
Марк едва не подскакивает на месте, новость шибает не хуже удара током.
– Что слышал. Они месяц уже вместе не живут. Я с батей говорил, он меня послал… работать, а не по ушам ему ездить.
– А мама?
– Обычная.
– Что им вздумалось… – Марк трясёт головой, морщится. – Бред какой-то. Они же… идеальные, нет?
– Я тоже думал, идеальные. Всегда думал.
Марку вдруг становится больно, не за себя и даже не за родителей, а за Володю. Так посмотреть – ему едва ли не тяжелее всех от этой новости.
– Батя снял однушку в Марьино. Я к себе позвал – ни в какую. Нина Сергеевна дома. Я заезжал, она наготовила как на восьмерых, с собой пыталась упихать два пакета. А у меня рейс был вечером, я от неё сразу в аэропорт. Не взял, в общем. А у неё слёзы.
Марк сжимает руки в кулаки, кусает нижнюю губу, надеясь таким образом подстегнуть мыслительный процесс. И решение приходит.
– Значит, так. Я поговорю с мамой, завтра же с утра к ней поеду. Разберусь, что там и как. А ты – с отцом. Что хочешь делай, хоть напои, но пусть расскажет свою версию. Потом сядем и сравним показания.
Совсем незаметно, краями губ, но Володя улыбается, как будто облегчённо. Не как будто. Марк понимает: для него это – гора с плеч.
– Если отец начнёт ругаться, скажи, я инициатор, пусть мне голову откручивает, – добавляет Марк, посмеиваясь, и Володя улыбается уже по-настоящему.
Так было всегда. Володя – исполнитель, Марк – инициатор. И этому самому инициатору за его инициативы уши бы оборвать, ремня бы выдать в двукратном размере, голову открутить. Но у отца никогда не поднималась рука на младшего сына. А старшего наказывать не за что. Проверенная и на сто процентов рабочая схема.
У Володи новая квартира. Огромная двушка в Химках, в высотном, недавно построенном доме. Марк такие не любит. Ряды человейников вселяют в него беспросветную тоску. Но у Володи приятно – ремонт свежий и простой, бежевые стены, ламинат. Ничего вычурного и броского. На диване в гостиной можно полвзвода уложить, зато плита на кухне – одноконфорочная. Такая квадратная нелепая штучка, которая справляется разве что с кипячением воды, а всё остальное либо сжигает в угли, либо оставляет полусырым.
Впрочем, Володя никогда и не слыл кулинаром. Но с голоду не умрёт – в холодильнике, предсказуемо, кастрюля вчерашней гречки, контейнер с варёной курицей и мешок помидоров. Судя по виду и цвету – каменно-пластиковых, безвкусных.
– Ну, в общем… – Володя ставит чемодан возле дивана и оглядывает комнату критическим взглядом, – хоть сегодня тут поспишь, а завтра к тебе поедем. Там пылища. Я так, слегка приглядывал.
Марк улыбается. Володино «слегка приглядывал» означает, что квартира сияет чистотой. Вероятно, так, как никогда не сияла при Марке. Он уборку не любит, а Володя – аккуратист и педант в этом плане. Весь в отца.
Они перекусывают тем, что есть – и Марк даёт мысленный зарок после встречи с мамой зайти в магазин и забить брату холодильник чем-то более съедобным.
Чай у Володи горький, из пакетиков. И нет ни сахара, ни молока – не держит. Кружки одинаковые, белые, полулитровые. Все, кроме Марковой – ему достаётся поменьше, с ручкой в форме крокодильей головы, зелёная.
– Я и не думал, что ты её сохранишь при переезде.
– Чего там, места не занимает. Ну, звоню бате?
Володя выпивает свой горький холодный чай в несколько огромных глотков и суёт кружку в раковину. Вытаскивает телефон.
– А я маме.
Они договариваются о встречах завтра на десять утра – синхронно. Пока ещё не совсем поздно, Володя завозит Марка в обменник и в новенький киоск «Евросеть» с кислотно-жёлтым интерьером. Теперь у Марка есть деньги и связь. Он почти москвич, почти вернулся.
***
Не было аварии. На самом деле – не было.
Заяц кидается под колёса машине с двумя тупыми подростками, Володя виляет рулём, путает газ с тормозом – но удерживается на дороге. Заяц шарахается обратно в кусты, а они пролетают дальше, вперёд, полосуя снег протекторами.
Мелкий хохочет как ненормальный и раз сорок повторяет, какой Володя крутой. Самому Володе тошно. Крутой, как же. Мелкого едва не угробил.
Они возвращают машину бесшумно, но батя всё равно догадывается.
Батя – не такой человек, чтобы орать или махать руками. Он снимает очки, закладывает руки за спину и интересуется спокойно:
– Покатались?
У бати глаза выцветшие, словно голубой размыли водой. Седеющие волосы и ровный низкий голос. За всю жизнь Володя ни разу не слышал, чтобы этот голос повышался хоть на тон.
– Да.
Володя не врёт ему никогда.
– Ты за рулём был?
– Я.
Был. Виноват. Готов принять наказание. Но Мелкий, конечно, не в силах смолчать.
– Пап, идея была моя. Согласись, инициатор заслуживает большего наказания, чем исполнитель. Инициатор – я. Володя пытался меня отговорить, просто…
Они все втроём знают, что кроется за этим «просто». Просто Володя отказать Мелкому не в состоянии.
И батя, уже не в первый раз, машет рукой. Отправляет обоих чистить снег с распоряжением: «От забора и до обеда». Тем дело и кончается. Так себе наказание – Володя бы его всё равно почистил.
Как ни странно, от Нины Сергеевны влетает сильнее. У неё против Марка иммунитет, и она отлично умеет повышать голос. Как Марку – неизвестно, а вот Володе стыдно чуть ли не до соплей.
Но аварии не было.
Марк. 2
Мама стала тише и меньше. И она не накрашена с утра. Марк обнимает её долго, гладит по тёмным волосам, в которых под краской виднеются седые корни, целует в мягкие щёки. Он удивлён и немного напуган переменами.
В квартире слишком просторно и гулко-пусто. Она кажется вымершей и будто затянутой паутиной. Дело не в чистоте, паутины не видно – Марк замечает её уголком глаза, расплывчатым боковым зрением, а рассмотреть не может.
– Володенька давно не заезжал. Переживаю я за него. Ему бы жениться надо.
– А за меня, значит, не переживаешь? – фыркает Марк, и мама смеётся – живо и искренне, почти как всегда.
– За тебя?! Мне заранее жалко эту несчастную, которая за тебя пойдёт!
– Ну, спасибо на добром слове!
Ему тоже весело, но не очень. Поэтому он просто предлагает:
– Расскажешь?
– Нечего рассказывать, Марик.
У мамы лучики морщинок в углах глаз и маленькая дырочка в домашней хлопковой кофте.
– И всё же.
– Нечего. Я в экспедицию поехала, на раскопки с группой. Андрей потом на рыбалку. Я к подруге в Коломну. Он к дяде Толе на выходные. И вдруг встретились на кухне, я вернулась, он собирается выходить. Встретились – а сказать друг другу нечего.
Марк гладит маму по сухой тонкой руке и думает, как объяснять это Володе. Он не дурак, нет, страшно разумный парень, но тут другое.
– С папой виделся?
Он качает головой.
– Сразу к тебе.
– Дай угадаю… – мама не договаривает, но Марк сразу же подтверждает:
– Угадала.
– Не надо, мальчики. Всё хорошо.
– Было бы хорошо, ты бы снова в экспедицию поехала. Или по театрам бы бегала с тётей Соней. Признавайся, была в театре?
Мама отворачивается, встаёт из-за стола и начинает очень сосредоточенно заваривать чайник. У неё дома, конечно, никаких чайных пакетиков не водится – хороший китайский листовой чай, зелёный. Такой ни с молоком, ни с сахаром не пьют.
– Не хочется мне в театр, – признаётся мама, сливая первую воду с заварки.
Лица не видно, но спина несчастная, выступают верхние позвонки. Марк встаёт, кладёт маме руки на плечи, целует в висок и уточняет:
– Со мной тоже не хочется? Пошли вдвоём? Наших не позовём.
Он чувствует материнский смех ладонями. «Наши» – они по театрам не ходят, они там спят. Причём демонстративно, похрапывая. Их, и правда, лучше не звать.
– Большой не открылся?
– Только Новая сцена.
Мама слегка поворачивает голову, и Марку видна гримаса отвращения. Он разделяет эти чувства целиком и полностью. Есть вещи, которые заменять нельзя, выйдет грубый вульгарный суррогат. Вот Большой театр – это либо основная сцена, либо ничего.
– Всегда остаётся Новая опера, в конце концов, – замечает он обречённо.
– Тебе лучше не знать…
– Боже, куда я приехал?!
Они пьют крепкий чай из маленьких фарфоровых чашечек, полупрозрачных на свет, и обсуждают беды российского современного искусства. Решают, что спасение – в регионах, ещё не испорченных тлетворным столичным влиянием. Так что лето – это даже и неплохо, может, приедут гастролёры, которых нестыдно посмотреть.
Марк болтает почти бездумно. Он не то, чтобы настоящий фанат театра, но это тема, на которую он может говорить не затыкаясь. И он видит, что на маму беседа влияет хорошо, будто размораживает.
– Ну, что, поедешь обмениваться секретными сведениями? – спрашивает мама, когда он собирается.
– Поеду готовить обед, ужин и три килограмма котлет.
Мама суетится, ругает себя за то, что не приготовила ему ничего с собой. Марк отмахивается. Ему-то что, ему несложно. А Володьку надо подкормить слегка.
– Девушка завтра приедет, – говорит он, шнуруя ботинки.
– Девушка?
– Угу.
– Марк?!
Он смотрит куда угодно, но не маме в лицо. Изучает собственные пальцы. Линолеум в коридоре. Обувницу. Бормочет:
– Ничего пока не знаю. Ничего. Она сумасшедшая.
– Как зовут?
– Робин.
– Умная?
Марк широко улыбается. Кто угодно другой спросил бы: «Красивая?» Но не мама.
– Пишет об экономике. Училась в Кембридже.
– Я не спрашивала, где она училась и о чём пишет.
На маме пушистые сиреневые тапочки. Их тоже можно разглядывать. Но, поборов смущение, Марк встаёт и смотрит маме в глаза. Там – и радость, и тревога.
– Есть такие люди… кажется, совершенно открытые, громкие, категоричные. Смотришь и думаешь, что всё про них понятно. А узнаёшь ближе и оказывается, что ничего там непонятно. Вообще. А понять хочется. Вот Робин такая. Я вас познакомлю… если она не сбежит через неделю жизни в Москве.
Мама обнимает его, прижимает как-то судорожно, будто боится отпустить. Но разжимает руки, гладит по плечу и просит:
– За нас с Андреем не волнуйся, ладно?
– Ага, это всегда так работает. Попросили не волноваться – ты взял и перестал.
– У нас всё будет хорошо.
– И я моментально успокоился, точно.
Он по-прежнему понятия не имеет, что рассказывать брату. Поэтому, садясь к нему в машину, отмалчивается.
Володя хмурый – больше, чем обычно. И тоже не спешит делиться. Неужели считает, что Марк не поймёт?
– Дичь какая-то, короче, – сообщает Володя где-то на четверти пути.
Им ехать долго, чуть ли не через всю Москву.
– Вроде как говорить им не о чем. Типа детей вырастили, а больше ничего общего и не осталось.
Удивительно, что версии совпали.
– Мама рассказала примерно то же самое.
– Дичь, говорю же! – Володя трясёт головой. – Ну, ты сам прикинь. Я дома уже лет десять не живу, да?
– Считая академию – двенадцать.
– Вот. Ты, формально, восемь. А по сути, с этими твоими языковыми лагерями, те же двенадцать. На первом курсе ты домой разве что спать заползал. И что, они столько лет ни о чём не говорили? Бред же.
– Жили по привычке? Как там отец вообще?
– Так.
Володино «так» очень веское, многогранное. В нём куда больше смыслов, чем кажется на первый взгляд. Это значит, примерно: более или менее удовлетворительно, но отнюдь не хорошо. Очевидно, он не зарос грязью и не голодает, но не лучится бодростью и радостью.
– Им бы встретиться и поговорить, – продолжает Володя.
Марк ухмыляется.
– Чего?
– Повод есть. Кажется.
Он уверен, что Володя будет недоволен. Но на деле брат просто удивлён.
– Ну, даёшь. Прямо приедет? Тема. На дачу поедем, все, шашлыки пожарим. Англичаночке твоей будет русский колорит, а эти двое пообщаются на природе.
– Гениально, – не может не признать Марк.
– Я в эту субботу в рейсе. На следующие выходные можно.
И, не сговариваясь, больше они родителей не обсуждают. Марк, как и планировал, затевает большую готовку – хотя на кухне у Володи это занятие не из приятных. Володя честно пытается помогать, но, увы, его безусловный предел – чистка картошки. Зато чистит он её великолепно, и даже не армейским кубическим методом. Напротив, усевшись над ведром, он срезает кожуру тончайшим слоем, по кругу – получается непрерывная спиралька. Марк точно знает, что это бесконечный процесс. В смысле, если случайно поставить перед Володей пятикилограммовый мешок, он почистит его весь, без единого вопроса. Восхитительное умение.
А ещё он эталонно моет посуду, включая самые омерзительные сковородки, к которым прижарилось всё, что можно. Опять же – молча, сосредоточенно и до блеска, без жалоб. В общем, Марк быстро вспоминает, почему же так круто готовить в компании брата.
– Да оставайся, – предлагает Володя. – Чего там…
Это его способ сказать, что он соскучился. Марк соскучился тоже, но понимает, что ему пора к себе. Важно именно сегодня провести ночь в Москве одному, вспомнить звуки и запахи своей квартиры. Ему это нужно перед встречей с Робин.
Он готов поймать такси, но Володя грозится оторвать уши и везёт его сам. Уже темно, поздно, пробки рассосались. Володя предпочитает ехать чуть дольше, но по полупустому МКАДу. Гонит строго разрешённую сотню.
Марк рассказывает о прощальной попойке с коллегами. Володя щурится. В конце концов, это именно ему однажды удалось напоить Марка до невменяемого состояния. Он знает, в чём подвох. Даже при том, что сам, зараза, не пьёт.
Конечно, Марк обнимает его на прощанье, игнорируя все протесты. А потом остаётся один.
Он живёт в однушке на верхнем этаже «хрущёвки». И он не променял бы эту квартиру ни на какие Володины просторы.
В подъезде пахнет сыростью и кошками, на втором и четвёртом этаже не работают лампочки, приходится подсвечивать лестницу фонариком в телефоне. И тащить чемодан, потому что сам отказался от помощи.
Дверь всё та же, металлическая. Ничего не скрипит, ключи поворачиваются в замке мягко, со щелчками. Только оказавшись в маленькой квадратной прихожей, задвинув щеколду, Марк по-настоящему понимает, что вернулся домой.
Темно.
Он поднимает руку и без труда попадает по выключателю. Механическое движение из прошлой жизни. Дома прохладно и всегда не-тихо. За стенами кто-то шевелится, смотрит телевизор, плачет и смеётся.
Володя отлично присматривал за квартирой. Чистота, с многочисленных книжных полок вытерта пыль. Даже томик сомнительного Пелевина, который, Марк помнит, валялся на прикроватном столике, стоит теперь на месте.
Кухня сияет. Володя умудрился отмыть духовку, с которой Марк перед отъездом мысленно прощался. Что-то вроде: «Проще выбросить, чем спасать». И кактус жив.
Это словно ритуал.
Посидеть за кухонным столом – круглым, деревянным, очень старым. Марк спас его со второй дачи после смерти деда, отдал на реставрацию и поставил к себе вместо новой «книжки». Нет ничего более отвратительного, чем столы-«книжки».
Потом надо полежать на кровати, глядя в потолок.
Постоять возле книжных полок, касаясь корешков кончиками пальцев. Он два года не читал на русском, не знает, с чего начать. Хочется всего, а выбрать сложно.
Останавливается на Булгакове, открывает томик, опирается одной рукой о полку – и осознаёт себя через двадцать минут где-то на трети «Записок юного врача».
Кидает книгу на подушку. Он вернётся к ней позже.
Наконец, он выходит на узкий остеклённый балкон. На нём не хранится хлама. Небольшое кресло, заботливо сложенный плед, маленький столик. Там, за окном, просто сквер. Дальше улица и парк. Ничего больше.
Деревья уже пышно-зелёные, не видно толком ни сквера, ни парка. Но Марку достаточно знать, что они там есть. Он садится в кресло, запрокидывает голову и закрывает глаза.
На самом деле, дома.
Робин прилетает в половине четвёртого. И до этого – целая вечность. В холодильнике пусто, даже молока для кофе нет, поэтому идея завтракать дома заранее обречена на провал. Немного подумав, Марк идёт к метро. Проезд подорожал, кстати. А на карте – глобальные и не до конца понятные изменения. Там соседний Измайловский парк превратился в Партизанскую, Электрозаводская закрыта полностью, а на севере, кажется, появились новые станции и ветки.
Московское метро – очень приятное место, особенно после лондонского. Здесь всегда хватает воздуха, потолки не лежат на головах у пассажиров. Красиво. Вагон новый, просторный, светлый и практически пустой – утренний час пик давно закончился, все, кто хотел добраться до офисов, уже там. Марк прислоняется к двери, к которой прислоняться запрещено, и с любопытством разглядывает пассажиров. Рыженькая девушка с большим чемоданом пытается подавить улыбку. В отпуск? К любимому? К друзьям? Марк не знает, но ему приятно видеть чужую радость.