АльteRNatива

Сейчас, когда те события остались в далёком прошлом, я могу честно сказать: да, я завидовал. Но тогда всё было совсем иначе, и лишь теперь я понимаю, что это именно тот, неосознанно выбранный мною, путь мечтательных ожиданий и определил во многом всю мою дальнейшую, бесполезную жизнь. Именно тогда я ступил на ложную дорожку, стал учиться фантазировать и строить свой воображаемый мир. Мир, в котором истинное положение вещей определяется не фактами, словами и логикой, а выражениями лиц, домыслами и моей личной, надёжно сокрытой ото всех, интерпретацией...

После ужина мы снова пришли на дискотеку. Самсон снова танцевал с Ангелиной, а меня снова приглашала на танец Фаина. На этот раз, я решительно отказался с ней танцевать и простоял весь остаток вечеринки рядом со своей бандой, вздыхая и поглядывая украдкой в сторону Бога.

Так проходили дни лагеря, похожие друг на друга, как близнецы. Днём мы спали, шлялись по территории, или подтягивались на турниках. Два раза в неделю нас возили на речку, где мы купались и валялись на пляже. Периодически по ночам мы посещали колокольню и устраивали там посиделки. Делюга ещё пару раз доставал пиво через буфетчицу, и ещё мы скурили пачку сигарет Красного.

Больше ничего примечательного я в ту пору вспомнить не могу, за исключением разве что, одной мимолётной стычки с местными, за которой последовала небольшая разборка с учителем.

Это случилось в нашу последнюю ночную посиделку на колокольне.

***

Мы сидели на битом кирпиче и наслаждались ночной прохладой, когда послышался звук приближающегося мотоцикла. Это был старый аппарат с "люлькой", на котором прикатили трое и тут же принялись бузить. Они были старше, но нас было шестеро, и мы умели драться.

– Вы кто такие? – нагло спросил один из них. – Вам кто разрешал здесь тусовку устраивать?

Подражая блатным, он сплюнул. Двое его прихвостней стояли по бокам и склонив головы на бок, с презрением нас разглядывали. Похоже, что опасение у них вызывал только Чудо-тварь, так как по своему росту он один был с ними вровень, в то время как все остальные казались безобидной мелюзгой. Особенно Самсон, который взял слово:

– А кто нам должен был это разрешить?

– Ты чё вообще пасть разеваешь, сучка?! – заорал деревенщина. – Щас сосать нам будешь всем по очереди!

Они синхронно двинулись на нас, на ходу примеряясь к Чехову. Рассчитывали, наверно, обезвредить самого сильного, а потом расправиться с остальными, но уродцы сильно просчитались. Не дожидаясь, когда его ударят, Коля первым вышел вперёд и прямым ударом в челюсть сшиб с ног их центрального. Мы с Толстым подскочили с одной стороны к правому, я подставил ему подножку и свалил на землю, Олег принялся гасить его ногами. Примерно то же самое проделывали с оставшимся персонажем Красный и Делюга. В общем, получилось избиение наоборот, чего местные явно не ожидали. Вскоре все они уже плакали как бабы и просили пощады.

Самсон, как всегда, в драке не участвовал, зато в последний момент, когда избитые корчились и выли, подошёл, расстегнул штаны и обоссал их главного. Того самого, который обещал ему групповое оральное изнасилование.

Потом они сели в свой драный мотоцикл и уехали, выкрикивая угрозы и обещания поквитаться.

– Надо было им ещё и драндулет ихний расхерачить к ебеням, – зло сказал Чудо-тварь.

Несколько человек согласно кивнули, но Самсон возразил:

– Драндулет, скорее всего, не их, а кого-то из родителей. Разбитые рожи им показывать не в первой, а вот порча имущества могла бы заставить чьего-то папочку начать выяснять обстоятельства. Глядишь, завтра бы уже мусора понаехали в лагерь. Нет, хрен с ними, мы наказали козлов достаточно, пусть себе орут. Всё равно – терпилы они, а не мы. Отмудохали младшие, кому про это рассказывать? Себе дороже.

Самсон был прав как всегда, и даже Чехов не стал спорить. Мы постояли ещё немного, глядя вслед поднятому драндулетом шлейфу пыли, и устало поплелись обратно в лагерь.

Дойдя до корпуса, мы один за другим тихо влезли в окно и быстро улеглись по койкам. Перед тем как уснуть, я раз пятнадцать повторил «спаси и сохрани» и посмотрел в сторону Бога. И хотя я и понимал, что мы сегодня просто оборонялись, однако чувство, что мы сделали что-то нехорошее всё равно никак меня не оставляло, и потому я вкладывал в свой взгляд в сторону Бога столько раскаянья и готовности понести наказание, сколько только можно вложить в простой взгляд.

Потом я вспомнил Ангелину и подумал, что, возможно, ещё не всё потеряно. Быть может, вернувшись с летних каникул в школу, она всё-таки отвернётся от Самсона и станет моей. С этими мыслями я провалился в сон.

***

Утром я проснулся от громких звуков голосов. Открыв глаза, первое, что я увидел, было грозное лицо Нины Павловны, сурово отчитывавшей лежавших по койкам, нас.

– Мальчики, такое поведение совершенно неприемлемо. Вы вообще-то здесь почти самые взрослые и должны бы подавать пример. Не нужно отнекиваться, сегодняшнюю ночь я плохо спала, и когда вы карабкались друг за другом в окно в четыре утра, я всё видела своими собственными глазами! Итак, я спрашиваю снова: где вы были?

Мы все молча косились на Самсона. Вообще-то стучать было западло, это знал каждый, но сейчас ситуация образовалась патовая. Стучать, по сути, было не на кого, потому что уличили нас всех вместе. Стало быть, если и будет какое-то наказание, то его получат тоже все.

Территорию лагеря по ночам патрулировал некий старик, подрабатывавший здесь на пенсии, и если сказать, что мы были где-то внутри лагеря - значит, того старика могут уволить с работы, а нас всё равно накажут. Если же признаться, что мы уходили за территорию, то "под раздачу" попадём лишь мы одни. Как-никак мы были юными и ловкими - что нам стоит потихоньку прокрасться и перемахнуть через забор? К тому же, в той версии, согласно которой мы оставались на территории, нам надо было бы убедительно соврать о том, где именно мы были, а этого сделать было никак нельзя, потому что там, где мы якобы были, мог находиться ночью старик-сторож, или какой-нибудь другой взрослый, который опровергнул бы наши слова.

Все эти мысли вихрем закружились в моей, только что проснувшейся, голове, как будто бы и не было резкого пробуждения и чувства сильного недосыпа. Я с любопытством смотрел на Самсона, потому что знал – отвечать на вопрос непременно будет он.

– Простите нас, Нина Павловна, – сказал Штерн. – Мы подвели вас, поставили под удар, ведь вы отвечаете за всех нас…

– Это я и без тебя знаю, – резко оборвала его учитель. – Прибереги свои дипломатические способности для кого-нибудь другого, Штерн. Я жду чёткого ответа на поставленный вопрос!

Самсон виновато потупился, покраснел и неожиданно выпалил:

– Мы ходили на Колокольню.

– Какую ещё Колокольню? – нахмурилась Нина Павловна. – Вы что… – она нахмурилась ещё сильнее, – вы... ходили на церковные развалины в село?! Вы туда ходили?!!

Самсон шумно сглотнул:

– Да, Нина Павловна…

Воцарилось зловещее молчание, казалось, учитель никак не может понять до конца того, в чём ей только что признались, в ней медленно поднималась волна негодования.

– Да как вам вообще такое в голову могло прийти?! – вскричала, наконец, она. – Вы знаете, что в этой деревне бандюги всякие ошиваются, наркоманы, сумасшедшие? Вы хоть понимаете, что могло бы произойти?

– Понимаем, Нина Павловна, – сказал Самсон.

– И что бы тогда со мной было? Что бы тогда сказали ваши родители? Нет, вы не понимаете, вы точно не понимаете! Сейчас и в городе то кругом опасность, разбой, грабежи, рэкет! А здесь что, в дикой местности? Да вас могли бы похитить, могли убить, могли вообще чёрт знает что сделать…

Нина Павловна кричала на весь коридор, сзади неё уже толпилась малышня двенадцати-тринадцати лет. Кто-то особо наглый, высунулся из-за её плеча и заявил:

– Изнасиловать могли педофилы.

– А ну пшёл отсюда! – заорала Нина Павловна на умника.

Увернувшись от подзатыльника, пацан бросился наутёк.

Шумно дыша, учитель строго смотрела на нас.

– Значит так, – сказала она ледяным тоном, – на следующий год вы в лагерь не едите – это я вам обещаю. А сейчас идите завтракать, а после жду вас в своём кабинете. Всех шестерых.

С этими словами она ушла.

Я встал с кровати и первым делом глянул в сторону Бога, сейчас я понял, что это Он посылает мне наказание через Нину Павловну. Похоже, в этот раз оно будет в виде предупреждения…

– На хрена ты ей сказал про колокольню? – злобно спросил Чехов.

Скрестив руки на груди, он хмуро смотрел на Штерна. Все остальные, видимо, его поддерживали, – так же хмуря брови, они ждали ответа. Под всеобщим натиском Самсон смутился и сильно покраснел. Мне стало его жаль.

Он попытался перейти в нападение:

– А что надо было сказать?

– Ну не знаю, помолчал бы для разнообразия, как все, – ощерился Чехов. – Что нам теперь по-твоему делать? А если нас из школы выгонят?

– Не пори чушь! Никто нас не выгонит, – неуверенно возразил Самсон. – За что? Мы вообще сейчас не в школе, а в летнем оздоровительном лагере.

– Не, Колян, – вмешался я. – Самсон правильно сделал, что сказал.

– Да что ты? Адвокат бля! И почему же?

– Потому что другого варианта и не было. Нас видели – это факт. Если мы возвращались поздно ночью в корпус через окно, то стало быть, нас на положенном месте, то есть в кроватях, не было, так? Так! Значит, мы были либо на территории, либо за ней. Если бы он сказал, что мы были на территории, это могли бы опровергнуть сторож, или кто-то из взрослых, кто не спал и где-нибудь гулял. Мы ведь не знаем, какое место внутри лагеря было свободно…

Чехов задумался, но неожиданно его сторону принял Красный.

– Всё равно – не пойман не вор, можно было и впрямь промолчать, да и дело с концом. Пусть доказывает, что это ей не приснилось.

Делюга и Толстый молча встали и вышли из комнаты. Судя по всему, они тоже были против Штерна. Похоже, что кроме меня в этой ситуации его никто не поддержал. Красный вышел вслед за ними. Чудо-тварь презрительно скривил губы и ядовито заметил:

– Что, не прокатила твоя адвокатская х…, да, Смычок?

Внутри меня всё закипело, но я промолчал. Он ушёл, и остались только мы со Штерном.

– Спасибо, дружище, – сказал Самсон. – Правда, у меня такое чувство, что я действительно облажался.

Он подошёл ко мне и с благодарностью похлопал по плечу. Я до сих пор не до конца понимаю почему я тогда за него вступился. Конечно, по правде говоря, я высказал именно то, что думал, но всё же я не любил Штерна, я ему завидовал и, как мне тогда казалось, он обокрал меня, забрав любовь моей жизни, Ангелину Шубину. Учитывая это, наверное в тот момент мне было бы правильней держать сторону пацанов, или же просто промолчать и сохранить нейтралитет, но у меня есть одно пагубное свойство, которое всегда заставляет меня сопереживать и испытывать глубокую жалость к жертвам.

Человек может быть убийцей, насильником, или кем угодно, но в той ситуации, где его поймали, он беспомощен и стоит один против всех, я всё равно его пожалею. (Может быть, это тоже часть моей душевной проблемы, такая же как, вменённая самому себе, обязанность всё время "смотреть в сторону Бога". Чёрт, я не знаю!) Просто я всегда жалею тех, кто попадает в беду, это касается и людей и вообще всего живого. Я, к примеру, пожалею змею, с которой, ради забавы, сдирают шкуру. Я пожалею противную лающую псину, стоит ей только заскулить и поджать хвост. Я могу быть злым, могу впадать в ярость, могу драться как зверь, но когда мой противник побит и лежит передо мной беспомощный, я не смогу его добить. Даже если кто-то скажет мне, что если я не добью его сейчас, то он встанет, оправится и через пару дней вонзит мне нож в спину.

Взять даже этих местных, которых мы ночью отмудохали. Да, я бил одного из них вместе с Толстым, мы били его ногами, лежащего на земле. Однако то было лишь подавлением агрессии, проявленной с их стороны и как только они стали ныть – я тут же прекратил наносить удары, и вся моя злость улетучилась. То была лишь самооборона, перешедшая в нападение.

Но Штерн. Штерн повёл себя иначе. Он вообще не дрался, а подошёл и помочился на беспомощного врага. Наверное, ему были чужды мои жалостливые чувства к жертвам.

– О чём это ты так напряжённо думаешь? – нарушил мои мысли Самсон. – Дружище, Костян, знаешь, что я заметил? Ты стал часто уходить в себя, глубоко и надолго. Это до добра не доводит, поверь. Сейчас я правда тебе благодарен за этот твой поступок. Нелегко выходить одному против всех. Но ты должен знать: мне наплевать на их мнения. И я легко могу обойтись без них вообще. Понимаешь, именно в таких ситуациях как эта и определяются настоящие друзья.

Он снова похлопал меня по плечу и продолжил:

– Так что с тобой? Куда ты смотришь всё время, о чём думаешь, когда хмуришься? И не говори мне про упражнения на глаза – я очкарик с плохим зрением, меня этой байкой не обманешь.

– Почему же ты тогда не говорил об этом при всех? – удивился я.

Он усмехнулся.

– Потому же, почему и ты только что поступил не как все. Я не тот, кто сбивается в стаи и ищет дешёвого одобрения, поддерживая сторону силы всегда, когда это выгодно. Раз ты приврал – значит, у тебя есть на это причины. Должно быть они личные, а личное не обсуждают на публику. Ладно, Костян, пошли на завтрак. Если захочешь чем-то поделиться – ты всегда можешь поговорить со мной.

***

После завтрака мы, как и было велено, явились все вместе к Нине Павловне. Её кабинет был смежным помещением с комнатой, где она жила. Такие «апартаменты» предусматривались здесь для всех учителей, под надзором которых находились ученики школы.

За всё прошедшее после утренней взбучки время никто из пацанов не перекинулся с Самсоном ни единым словом, и мне было непонятно почему. Неужели они и впрямь так сильно на него окрысились?

– Входите, – послышалось из кабинета холодное приглашение.

Мы вошли и встали в дверях. Нина Павловна что-то сосредоточенно писала в своём журнале и, не поднимая на нас взора, всё так же холодно произнесла:

– Садитесь.

У стены стояла длинная скамейка, но на ней уместились только четверо. Стоять остался Самсон и я.

– Что, не хватает места на всех, да? – спросила учитель. – Видите ребята: лавочка только на четверых, а если хочется сидеть удобно, а не тесниться, то и вовсе для двоих. Интересная метафора, правда? Что такое метафора? Рукомойников? Прокопенко? Чехов? Что, никто не знает? А надо бы – программа прошлого года!

Она переводила взгляд с одного на другого. Мы молчали. Самсон виновато смотрел на учителя, я украдкой поглядывал в сторону Бога, а теснившиеся на лавочке пацаны хмуро разглядывали узоры на драном линолеуме.

– Я это вот к чему, про лавочку, – продолжила Нина Павловна. – В жизни оно, ребята, всё так же, как с этой лавочкой. Кто-то сидит в удобном кресле, кто-то жмётся друг к другу, боясь свалиться, а кто-то и вовсе не имеет возможности присесть! Понимаете? И где же вы собираетесь искать свои места в жизни? Штерн? Пресмыкаев? Астахов?

Она перечислила оставшиеся три фамилии, чтобы каждый остался уверен – проблема касается его лично. Я, как и все остальные, уже не в первый раз попадал в подобную переделку. Мы знали, что эти вопросы риторические – на них не следует ничего отвечать, надо просто молчать в тряпочку и ждать пока учитель не задвинет свою проповедь до конца. Говорить потребуется позже, а сейчас необходимо пассивно каяться.

– Так я спрошу снова: где будет ваше место в жизни? Каждого из вас?

На этот раз, судя по всему, нужен был какой-то определённый ответ, поэтому все мы принялись переглядываться и старательно думать.

– Молчите? – сказала Нина Павловна. – Конечно, вы молчите, ведь вы не знаете. Хорошо, я попробую иначе: кем вы хотите стать? Пресмыкаев, кем ты хочешь стать?

Я неуверенно посмотрел на учителя. Она немного склонила голову вперёд и слегка приподняла брови, как бы говоря мне в этот момент: «ну давай, давай, смелее».

– Я хочу стать военным, Нина Павловна. Поступить в военное училище.

– Хорошо. А все остальные кем хотят стать? Рукомойников? Астахов? Прокопенко? Чехов? Штерн?

Самсон, похоже, решил молчать до конца. За всех ответил Дедюга:

– Мы все здесь хотим стать военными, Нина Павловна. Вы же знаете, мы занимаемся в клубе пограничников у Антона Маратовича.

Учительница кивнула и, слегка повысив голос, пошла в наступление:

– А рассказывал ли вам, в таком случае, Антон Маратович о дисциплине в армии? Знаете ли вы, что полагается в военном училище за поступок, который вы совершили ночью? Вы ушли с территории, покинули расположение воинской части, самовольно и без какой-либо уважительной причины. Вы знаете, как это называется у военных?

Теперь уже узоры на линолеуме стали разглядывать мы все. Всё было понятно без дальнейших разъяснений. Павловна ударила по больному. Она попала в точку. Даже вызов родителей в школу не был для нас таким пугающим как дискредитация в глазах Антона Маратовича.

– Так, как же называется такой поступок, Пресмыкаев? – снова спросила она меня одного. Я сейчас был здесь будто основным.

– Дезертирство, – тихо ответил я.

– Не слышу, Пресмыкаев, скажи громче!

– Дезертирство.

– Громче!

– ДЕЗЕРТИРСТВО! – заорал я от переполнившей меня обиды.

Нина Павловна молча смотрела на нас.

– Какие из вас военные?! Шпана малолетняя и всё! С вашими замашками вам прямая дорога в уголовники, или, если повезёт, дворы будете подметать и лечиться от алкоголизма. Пиво покупал у буфетчицы, Астахов?

Делюга покраснел, а я в панике посмотрел в сторону Бога. Она и об этом знает! Теперь ещё и за это отвечать!

Но учитель неожиданно закончила разбор. Даже не заставив нас писать объяснительные, она сказала чуть ли не с отвращением:

– Пошли вон.

Мы испуганно вышли из кабинета и уныло поплелись в комнату. Послезавтра лагерная смена заканчивается, и мы возвращаемся в город. А через две недели начинаются занятия в школе и у Антона Маратовича.

Что-то теперь будет?

Наверное, остаток каникул мне, как и всем остальным, предстоит провести в томительных ожиданиях и страхе неизвестности. Как поступит наша классная руководитель? Что она сделает? Ожидание смерти, хуже самой смерти. Лучшего наказания за наш проступок нельзя было и придумать.

«Господи, спаси и сохрани» – эту фразу я теперь стал повторять про себя в пять раз чаще. И в пять раз чаще креститься и смотреть в сторону Бога.

***

Последние дни лагеря прошли вяло. Естественно, мы больше никуда не ходили по ночам, да и финальные дискотеки посещать не хотелось. Самсон гулял с Ангелиной, а я ревновал и одновременно боялся последствий, варианты которых Нина Павловна нам даже не озвучила. Пацаны возобновили общение со Штерном буквально через час после выволочки, и всё для них сделалось как прежде.

Мне казалось, что волнуюсь и переживаю только я один, и сразу после того как Самсон вновь занял лидерскую позицию, и друзья перестали на него обижаться, все мои симпатии к нему тут же улетучились. Я снова его презирал, жалел Ангелину, вынужденную терпеть его наглые ухаживания и ненавидел себя. (Я ненавидел себя за свой слабый характер и мягкотелость. За свою неспособность к решительным действиям. Я ненавидел себя за привычку фантазировать и бездействовать, но ничего не мог с этим поделать. Я воображал себе любовь, которой не было. Я воображал своими друзьями тех, кто ими не являлись. Я воображал своё светлое будущее, которого у меня никогда не будет.)

Я постоянно извинялся взглядами перед Богом за своё тщеславие и грешные мысли. Я с нетерпением ждал завершения лагерной смены, после которой мне уже не придётся каждый день видеть все эти гнусные рожи.

***

В день отъезда мы собрали сумки и вышли к воротам лагеря. Потом нас рассадили в автобусе по двое и через два часа привезли в родной город. В транспорте рядом со мной было место Самсона, но как только заработали двигатели, и машина тронулась, он ушёл в конец салона и всю дорогу провёл на заднем ряду с Ангелиной. А я с ненавистью оглядывался и видел как они целуются. Какой же я был идиот, если даже это не заставило меня отказаться от фантазий!

В городе меня встретили родители. Я сухо попрощался с пацанами и опасливо покосился на Нину Павловну. Похоже, родителям она ничего не скажет. Но ведь есть ещё Антон Маратович!

Папа взял мои сумки, мама положила руку на плечо и мы потащились на трамвайную остановку.

– Как прошёл лагерь? – бодро спросила мама.

– Да нормально, – ответил я с лёгким раздражением.

– Ты какой-то печальный…

– Да нет, устал просто.

– Чего это ты устал?

– В автобусе пока ехали, надышался этими, как их, выхлопными газами.

Мать всплеснула руками.

– Укачало?

– Да хватит его уже опекать, – проворчал отец.

Мы подошли к остановке и теперь стояли среди других людей.

Многие родители, встретив своих детей, как и мы, пошли на трамвай. Из моей банды тут никого не было, была лишь малышня и… Фаина, которая стояла поодаль со своей бабушкой и сверлила во мне дырку своим влюблённым взглядом. Это раздражало меня ещё сильнее.

Вдобавок ко всему, после того как мы вылезли из автобуса, я видел как в машину к отцу Самсона, помимо сына, села ещё и Ангелина со своими родителями. И в довершение - меня действительно укачало в автобусе. Так что теперь я меньше всего хотел слушать неуклюжие заигрывания матери и воспринимать безнадёжную любовь лохушки из младших классов.

Я отвернулся ото всех и стал хмуро вглядываться в пустующую даль трамвайных путей. Мимоходом я бросил взгляд в сторону Бога, прекрасно понимая, что если он сейчас на меня смотрит, то вряд ли моя гордыня приходится ему по вкусу. Что ж, я всегда готов понести наказание.

«Господи, спаси и сохрани».

Минут через пятнадцать по старым рельсам заскрежетал трамвай. Одинарный вагон, чёрт возьми, для такого количества пассажиров! Он и подъехал уже полный! Люди со спешкой стали набиваться внутрь, будто под ногами у них растекалась пылающая лава, или они барахтались в открытом море и акулы вот-вот начнут пожирать их жалкие конечности.

– Давайте следующий подождём, – предложил я.

– Следующий будет через полчаса, – возразил отец. – Надо ехать, сынок, ничего. Двадцать минут и мы дома.

– Нет, давайте подождём, – настаивал я. – Я не могу, меня ещё подташнивает после автобуса. Или ещё лучше: пойдём пешком!

– Пешком далеко, – вздохнул отец, но мама меня поддержала.

– Да ладно тебе, давай прогуляемся. Воздухом подышим, к тому же немного физкультуры не повредит. Идём.

Я взял у отца одну сумку, и мы пошли пешком.

Идти было не очень-то и далеко, может, километра четыре от силы, но для пешеходов не было мощёной дороги и большую часть пути приходилось шагать по грунту, вдоль трамвайных путей.

– Какие планы на остаток каникул? – спросил отец, перекладывая сумку из одной руки в другую.

– Не знаю, – рассеяно ответил я.

Половину времени в автобусе я думал, что учитель рассказала родителям про колокольню, и готовился к наказанию, а тут оказывается этим и не пахнет.

– На дачу с нами не хочешь поехать? – продолжил спрашивать отец.

– Сегодня что ли?

– Ну, уж не сегодня. Через пару дней.

Я не любил ездить на дачу. Мама там вечно копошилась на грядках, а отец постоянно мастерил всякую хрень. Но сейчас я согласился, потому что ждал худшего.

– Но мы ведь там не до конца лета будем?

– Нет, конечно! У мамы отпуск заканчивается через неделю, а я отгул возьму. Максимум дня на три.