Я привык зажимать себя в общественные рамки, хотя внутренне с ними никогда не был согласен. То, что я считал рациональным, другим могло показаться ужасным, непростительным. Преступлением. Эти ядовитые осколки общественного давления ещё сидели в моей голове, но уже не оказывали решающего влияния на моё поведение.
«Худо или бедно…», – начал я рассуждать про себя, как машина заломила крутой поворот, и мы с Жанной стукнулись головами. «Худо или бедно, мы выбрались. Мы живы. Что ещё остаётся людям, оставшимся одним из миллиардов? Восстановление рода человеческого. Это естественно. Теперь мы не просто народонаселение и демографический показатель – мы фундамент будущего.» Что мне мешало осознать себя уникальной личностью и начать делать что-то хорошее для себя и общества раньше, я не знаю. Наверно, чувство никчёмности, ведь в массовом обществе все эти толпы людей – просто ресурс: оттуда зачёрпывают, как ковшом, просеивают: может что блеснёт и ссыпают обратно. С них собирают налоги и берут свою цену компании, продающие товары, которые им не нужны. Продумывают, организовывают, творят лишь 20 процентов людей, остальные на подхвате – обрезанные со всех концов эмбрионы личностей, необходимые для совершения мало связанной с развитием человечества работы и уплаты налогов. Лишние люди. В принципе, никто особо не мешает выбиться из этой массы, не 19-й век как-никак, но почему-то большинство предпочитает оставаться большинством и выполнять свою скучную рутинную работу. Суть в том, что эти люди участвуют в прогрессе примерно, как обслуга в доме барина: выполняют составленные кем-то планы. Реальная жизнь – это не то. Для меня – не то. Но тогда почему я не рвался локтями и зубами, чтобы ощутить жар власти, способности оказывать непосредственное воздействие на процессы? Спесь, гордость, подсознательная убеждённость в том, что мне все должны, что кто-то непременно должен оценить мой интеллект. Страх проиграть. Хрен знает, что ещё. Но теперь, в результате ужасной катастрофы я оказался на острие. Я в фокусе. Я – кончик иглы всего человечества. Как тут не радоваться?
Бродячих трупов вокруг не было давно. За грязными окнами джипа были рощи наших северных берёзок, сменяемые проплешинами полян и тёмными зарослями хвойных.
Машина резко встала, нас болтнуло вперёд.
– Слушайте внимательно, – начал Юрий Александрович – мы сейчас двигались вдоль трассы, но на приличной дистанции. Всё это время нам везло, и мы не застревали. Но чем дальше, тем меньше шансов у нас не влепиться в какое-нибудь болото. Сейчас я поверну руль, и мы подъедем вплотную к дороге. То, что вы там увидите – результат реализации правительственного приказа. То есть так было надо. Всё, что сделано правительством, сделано для безопасности и выживания людей. Это ясно?
Он ждал ответа. У меня было ощущение, что дьявол предложил мне сделку. Я ведь теперь надежда человечества, так что есть повод проявить характер.
– Допустим, – я не стал соглашаться.
– Ладно, допустили, – он помолчал – Я только хочу, чтобы вы не паниковали, – уже мягче сказал он – То, что было сделано на той дороге и на других крупных магистралях, выходящих из мегаполисов – сделано лишь раз и больше не повторится. Тогда ещё никто ничего не понимал.
Значит, это что-то омерзительное.
– Дорога заставлена машинами, нашу придётся оставить и идти пешком.
После этого он отвернулся и стал выкручивать руль, уводя нас с живописной поляны, обосновавшейся среди берёз, как капля масла в воде.
Перспектива выйти из бронированной машины на съедение мёртвым как-то совсем меня не улыбнула. Это было как, если младенца выбросить из колыбели.
Что Жанна? Она молча сидела и смотрела вперёд. Удивительное создание. Всё примет, всё снесёт. Ради чего?
Видимо мы оказались в зоне действия портативных раций военных: рация в машине зашипела, оттуда долетел невнятный голос. Из-за шока я не ощутил времени в пути, но предположительно мы были достаточно далеко от уничтоженного лагеря. Значит рацией пользовались другие выжившие на мясобойне. Чем ближе мы подъезжали к дороге, тем отчётливей слышался голос в динамике.
– Майор Коненков, кто говорит?! – наконец ответил майор.
– Хуй в пальто! Вы где?
– Едем в сторону шоссе, по правую руку от дороги. Будем на асфальте минуты через три.
– Где именно?
– Точно сказать не могу. Где-то пятнадцатый километр, мы не могли дальше уехать по пролескам.
– Понял, встретимся там, конец связи.
– Вы их знаете? – спросил я.
Майор не ответил.
– Считаете, этим людям можно доверять?
– Говорили по военным частотам, – коротко отрезал Коненков.
Вопрос оказался сложнее и уместнее, чем мне и майору хотелось бы. Это как то, что не стоит говорить в компании взрослых людей в присутствии всех собравшихся, даже если все они доверяют друг другу. Такие вещи обсуждают тет-а-тет.
– Честно, не знаю, – сказал майор так, что воображение дорисовало жест, как он машет рукой.
– Сейчас наверно никому нельзя, – сказал я в воздух.
– Прорвёмся, – сказал Коненков.
– Вот и дорога.
Мы оказались в низине перед уходящим вверх склоном, по которому и шло шоссе. Тут надо сказать, что в тех краях очень много воды, так что дороги строили либо на возвышениях, либо строили возвышения специально для дорог, так, чтобы любая вода: дождь или талый снег скатывались вниз. Местами эти насыпи очень круты, так что вряд ли бы туда забрался даже военный «Тигр». Но мы собирались подняться туда пешком. И через мгновение после выхода из машины я понял почему.
На гребне дороги, как асимметричный позвоночник растянулась сплошная линия машин. Все они смотрели в противоположную от города сторону. Почти у каждого автомобиля в кабине виднелись сгорбившиеся силуэты людей.
Мы остановились практически у основания склона, не доезжая пяти метров.
Двигатель был заглушен. Мы вылезли из машины и осмотрелись. Никого не было – только тишина. Эти звуки… Точнее тишина, выраженная в звуках: шуршании высокой травы в низине, в которой мы находились, в свисте ветра в ветках, оставленных позади деревьев – это было как будто прощание.
– Надо залезть наверх и осмотреться, – голос майора прозвучал как-то глухо.
У меня возникло ощущение, что это не странности вокруг меня, а я сам будто выключен из мира – как будто я оглох и начал терять чувствительность по всему телу. Вырвавшееся чувство вседозволенности захлёстывало меня. С каждым мгновением оно становилось сильнее. Сначала это была дикая радость, когда мы с девочкой бежали по петербургской улице к машине, потом резкое чувство порыва с прошлым и вот – апогей. По крайней мере, так я думал в тот момент.
Меня сильно тряхнуло. Это майор взял меня за плечо своей мощной рукой и встряхнул.
– Ты замёрз, парень?! – крикнул он.
– Нет, просто… Красиво здесь.
Он дико посмотрел на меня.
– Идите за мной. Девочку, конечно, лучше оставить здесь.
– Нет, я пойду, – тихо, но убеждённо высказалась Жанна.
Юрий Александрович дёрнул щекой.
Пока мы поднимались, я попытался представить судьбу приютившей нас в палатке семьи. Очень не хотелось этого делать, потому что это отрывало от окрыляющего чувства свободы, что бродило и пузырилось в крови. Я даже испугался этого всепоглощающего чувства. Оковы, условности, которые и конструировали общество, больше не существуют… Оно кружило голову и отключало мыслительные процессы.
Подъём был невысоким, но почти непреодолимым: за годы, что вода стекала по этому склону, он превратился в оголённое русло высохшей речушки с мелкими ползучими камушками и потёками глины, которая к тому же, размокла под прошедшим только что дождём. Несколько раз мы скатывались вниз. В какой-то момент стало даже смешно: перед нами в общем-то невысокое и не самое крутое препятствие, но мы, как скинутые в унитаз тараканы, не могли на него взобраться, то и дело откатываясь вниз.
– Эх, где мои пятнадцать лет, – пробурчал майор.
Что могло случиться и, вероятнее всего, случилось с той семьёй было очевидно. Они умерли и восстали. Я нарочно пытался представить себе, как искорёженные черепушки оголёнными зубами впиваются в дебелые бёдра выбежавшей из палатки жены Василия. Как её там звали? Лиля? Как её заваливают и отрывают от неё куски мяса, как она в конвульсиях, теряя кровь, теряет сознание. А потом её глаза вновь открываются. Только это уже не она. И, возможно, именно её зубы – зубы родной матери перегрызли горло маленькой Марусе. Но это лишь моё воображение.
Этим созданиям нужны зубы, чтобы размножаться. Они не производят потомство – они захватывают уже созданное, плодя себе подобных. Не сливаясь в порыве страсти, а используя слюну, чтобы пустить по артериям яд.
Я нарочно драконил себя этими картинами, чтобы вернуться с небес на землю.
Когда мы скатились к основанию дорожной насыпи в очередной раз, я случайно встретил взгляд Жанны. В её глазах читался такой страх, что он невольно передался и мне. Холодная волна остудила моё возбуждение, и я, как будто её глазами увидев себя, понял, что широко улыбаюсь. Судя по тому, что у меня сводило мышцы лица, улыбаюсь давно.
Кое-как я привёл мимику к стандартному состоянию. Хотя мне всё равно казалось, что хоть уши, да выдают мою эйфорию.