Книга Формула боя - читать онлайн бесплатно, автор Михаил Петрович Нестеров. Cтраница 4
bannerbanner
Вы не авторизовались
Войти
Зарегистрироваться
Формула боя
Формула боя
Добавить В библиотекуАвторизуйтесь, чтобы добавить
Оценить:

Рейтинг: 0

Добавить отзывДобавить цитату

Формула боя

Тот, что был ближе, сместился вправо, не очень удачно скрестив при движении ноги, ставя левую позади правой. Антон поймал его на движении правой ноги и подсек ее левой стопой. Парень, развернувшись, упал лицом на пол.

Ромка Ващенко стоял не шелохнувшись. Антон, посылая ближнюю ногу ему на грудь, а дальнюю расположив позади его ног, увлек Ромку на себя и, сделав «ножницы», бросил его на пол.

Издали было похоже, что парни танцуют то верхний, то нижний рэп, высоко вскидывая ноги, поэтому молодые охранники, реагирующие только на откровенный мордобой, даже не посмотрели в их сторону. Они знали, что такое карате, вьет-вон-дау, джет-кун-до, но, наверное, не имели понятия, что существует такая борьба, как самбо.

Юлька, открыв рот, во все глаза смотрела на Антона. Он стоял спокойный и уверенный в себе, даже дыхание не было учащенным.

Образ оказался на ногах быстрее остальных. Оглядев лежащих на полу товарищей, неожиданно рассмеялся: он впервые участвовал в драке, где никто ни разу не получил кулаком по морде. Он протянул руку:

– Сергей.

Антон пожал крепкую ладонь парня и представился.

Юлька оттерла Образцова от Антона, небрежно бросив:

– Ну что, знакомство состоялось? Если да, то… – она сделала широкий жест рукой.

Образ с друзьями отошли, а она приблизила свои губы к уху Антона:

– Короче, я в шоке.

Таганрог

Капитан Андрей Кирсанов поднялся на шестой этаж и позвонил в квартиру № 85. Ему открыл парень лет двадцати пяти. Рядом с ним, ухватившись за его штанину, стоял четырехлетний мальчишка; он смешно вытягивал губы и совершенно круглыми глазами смотрел на незнакомого человека. Позади Кирсанова выросла фигура участкового и опера-лейтенанта.

Кирсанов, подмигнув малышу, вытащил из кармана удостоверение ФСБ и показал его хозяину квартиры.

– Можно пройти?

– Можно. – Парень явно растерялся. Подняв сына на руки, посторонился. – А в чем, собственно, дело?

– Как вас зовут? – спросил Кирсанов.

– Виктор. Акулов.

– А отчество?

– Иванович.

– У нас к вам просьба, Виктор Иванович, нам нужно воспользоваться вашей ванной.

– Ванной?!

Кирсанов кивнул, протянув руку малышу:

– А тебя как зовут?

Тот отвернулся, вцепившись в отца.

– Не хочешь говорить? А кораблики ты любишь пускать? – Капитан, щелкнув выключателем, вошел в ванную комнату. Подозвал участкового, и они вместе стали выносить стиральную машину.

– Э! Э! – Акулов тоже округлил глаза. – Вы чего делаете?

– Все нормально, Виктор Иванович. – Кирсанов вынес ведро, вытащил из-под ванной стиральный порошок, убрал веник и половую тряпку. После этого он открыл оба крана, направив воду на пол. – Вы еще ни разу не затопляли своего соседа снизу?

– Я что-то ничего не пойму… Зачем вы это делаете? Вы вообще имеете на это право?

– Наверное, следует сказать «да».

Вода быстро залила пол и стала подниматься. Когда она достигла порога ванной комнаты, Кирсанов убавил напор. Уровень воды стал вровень с порогом.

– Мелеет, Андрей Васильевич, – участковый указал за порог.

– Да, быстро уходит. – Капитан открыл краны побольше. – Все, идите. – Вытащив рацию, он отдал распоряжение: – Группе захвата приготовиться… А вам, – он посмотрел на Акулова, – лучше пройти в комнату.

Тот быстро скрылся.

Вода стала уходить еще быстрее, Кирсанов снова повернул кран: в нижней квартире с потолка вода должна литься ручьем.

Капитан открыл входную дверь и стал ждать у порога.

На двух пролетах пятого и третьего этажей стояли спецназовцы в черных масках, с короткими автоматами. Можно было, конечно, действовать проще – позвонить в дверь Албакову, но чем черт не шутит. Кирсанов не исключал того, что если Албаков действительно связан с НВФ – а дело представляется весьма серьезным, – то он мог запросто пустить себе пулю в лоб. И хотя вероятность подобных действий со стороны чеченца была ничтожной, рисковать не хотелось.

Кирсанов посмотрел на часы: вода льет уже пятнадцать минут, Албаков в квартире, это точно, следовательно, уже должен появиться.

Внизу лязгнула железом дверь. «Поехали», – сказал в рацию Кирсанов. Спецы сверху и снизу грузно ломанулись к квартире Албакова.

Когда Кирсанов спустился, чеченец лежал на площадке лицом вниз, с широко раскинутыми ногами, на вывернутых за спину руках блестели наручники. Рядом стояли четыре спецназовца, остальные уже были в квартире.

– В машину, – кивнув на лежащего, Кирсанов прошел в квартиру.

В комнате на диване сидела кавказского вида женщина с отсутствующим взглядом.

– Вам придется проехать с нами, – сообщил ей капитан. – Если у вас есть документы, возьмите их с собой.

Оставив в квартире лейтенанта и четырех спецназовцев, Кирсанов спустился к машине.

– Поехали.


Через два часа подполковник Рябов читал стенограмму допроса, сброшенную Кирсановым по факсу. Допрос Албакова проходил в кабинете старшего следователя городского управления ФСБ Таганрога. Руководитель следственной группы, бегло просмотрев первые вопросы, принялся читать более внимательно.

Албаков: – Какой Чапаевск, а? Никогда не был.

Кирсанов: – Да? А в Закаталах тоже не был?

Вопрос Кирсанова был понятен Рябову: пока шла работа о причастности Албакова и Мараева к НВФ, Кирсанов просто давил на Албакова, назвав место в Азербайджане, где находится один из чеченских лагерей.

– Какие Закаталы, командир?! Не был!

– Как какие? Которые в Азербайджане.

– Какой Азербайджан, а?

– И Антона Никишина тоже не знаешь?

– Нет, не знаю такого человека.

– Ну как же так? Он вам с Мараевым в Чапаевске взрывчатку передал. Неужели забыл?

– …Плохо… Если русским в Чечне плохо, почему чеченцам в России тоже должно быть плохо? Русские там не воюют, почему ты хочешь, чтобы мы здесь взялись за оружие? Я еще ни разу ни в кого не выстрелил.

– Но деньги давал?

– Деньги давал. А ты бы не дал? Если бы твоему брату было плохо, ты бы не дал ему денег?

– Смотря на что. Вот если бы у него нечего было кушать…

– А-а… Моим братьям тоже нечего кушать. Я всю жизнь живу в этом городе, попросят меня, все отдам, еще заработаю.

– Ты был в Самаре?

– Много раз.

– Где останавливался?

– В гостиницах.

– Какие гостиницы, можешь назвать?

– Несколько раз жил в «Волге», но там дорого. В основном в «Октябрьской».

– Мараев вместе с тобой ездил?

– Да, одному никак нельзя, город большой, деньги немалые.

– А какие дела у тебя там были?

– Так, купи-продай… Вино «КамАЗами» возили, чай.

– А знакомые администраторы у тебя есть в «Октябрьской»?

– Как нет? Без этого нельзя.

– Фамилию можешь назвать?

– Не хочу подводить человека. Ты сразу на него наручники наденешь.

– Есть за что?

– А мне есть за что? Моей жене есть за что? Ты про мою жену-чеченку не думаешь, а я про свою знакомую русскую не забываю. Вот в этом у нас с тобой отличие.

– Ну хорошо, а помочь ты нам хочешь?

– Нет, командир, не хочу.

– А себе?

– Не надо… Веди меня в камеру, я больше ничего не скажу.

* * *

Они шли по темной улице, Юлька висела на руке Антона. Мимо них, тревожа чугунные крышки канализационных колодцев, проносились машины. После рева дискотеки улица казалась тихой и уютной. Пройдя стадион, Юлька вытянула вперед руку.

– Вот и «Шары».

– Это район так называется?

– Ага. Если пройти еще немного, можно увидеть Волгу. Антон, скажи честно, ты ведь не местный? У тебя выговор не самарский, жесткий. Откуда ты приехал?

– Из Москвы.

– О-о! – девушка многозначительно покивала головой. – У нас москвичей не любят. Ты спортсмен?

– В какой-то степени.

– А ты ни в какой группировке не состоишь? Скажу сразу, что я ребятишек из бригад не перевариваю.

– Не состою.

– Честно?

– Честно.

– Докажи.

Антон на секунду замялся.

– Ну, хорошо. Ты видела, чтобы кто-то из них ходил на дискотеки?

– Нет, хотя я и не видела, чтобы вот так дрались, как ты. У тебя здорово получается, профессионально, как в кино.

– Не только бандиты умеют хорошо драться, и не все спортсмены бандиты.

– Ты надолго приехал в Самару?

– Не знаю… Дело в том, что я только сегодня приехал, вернее, вчера, и даже не знаю, где буду ночевать.

Юлька, остановившись, покачала головой.

– Ты ищешь предлог, чтобы переспать со мной?

Антон смутился.

– Честное слово, нет. Мне действительно негде ночевать.

– Да? Интересно… А где твои вещи? Не в таком же виде ты приехал. Где они, в камере хранения?

– У меня нет вещей, я приехал так.

– Гони, гони. – Юлька немного помолчала. – Если ты действительно ищешь причину, то не надо: «Я женщина, ты мужчина, если надо причину, то это причина».

Антон пребывал в какой-то растерянности. Юлька была ультрасовременной девушкой, без каких-либо комплексов, она казалась ему намного старше, будто ей было не семнадцать лет, а все сорок. Обняв ее за плечи, он притянул к себе.

– Юля, – зашептал он, вдыхая терпкий аромат странных духов девушки, – ты мне нравишься, я не хочу, чтобы ты решила, что… ну, что я просто не упускаю возможность…

Она слегка отстранилась, заглянув ему в глаза.

– Знаешь, что я подумала, Антон? Что ты или старомодный какой-то, как «Шипр», или тебе действительно негде ночевать. Тебе незачем беспокоиться об этом, сейчас мы идем ко мне домой.

– А родители?

– Родоки активно отдыхают, у них хобби такое – на байдарках по Волге. Приплывут только через две недели. У тебя есть деньги?

– Есть.

– Купи что-нибудь выпить. Только не забугорное.


– Проходи, – скинув тяжелую обувь на платформе, Юлька надела тапочки. Показала на отцовские шлепанцы: – Возьми.

– А можно я сначала пройду в ванную?

– Ты спрашиваешь у меня разрешения?!

– Ну да.

– Прикинь, я в шоке.

Глава 6

Москва

Григорий Дробов, набив трубку душистым табаком, не спеша раскурил. Позади него на стене висел портрет Сталина в фуражке с красным козырьком; глаза у Сталина были добрые, слегка усталые, морщинки разбежались с уголков глаз – вождь улыбался с портрета. Примерно час назад Дробов, указав рукой на отца народов, веско сказал:

– Вот в этом была ошибка Сталина, он был чересчур добр.

Перед ним сидела молодая журналистка, часто кивающая головой, то ли все время соглашаясь с лидером движения «Красные массы», то ли открыто показывая ему: давай, давай, мне все равно, лишь бы репортаж получился. Лицо у Светланы Рогожиной было абсолютно непроницаемо. Дробова это устраивало, тем более что предыдущие журналисты, которым он давал интервью, не скрывали на своих лицах и в вопросах явного недоумения. Они больше качали головами, а эта кивала, те переделывали интервью во что-то похожее на фельетоны, а эта?..

– Да, Сталин был добр, – говорил Дробов, – и слишком справедлив. Он не знал меры в доброте, и, может быть, поэтому остался жив один выродок-гермафродит, который изнасиловал сам себя и возродил полчища гнуса. Рождение произошло без святости, без трепетности двух тел, это было грязное совокупление одного непристойного тела.

– В духовном смысле это определение можно принять, – заметила Рогожина, поймав свое искаженное отражение на поверхности глянцевого, с тонкой гравировкой глобуса: нахмуренный лоб, сосредоточенный взгляд.

– Ваше замечание неуместно, – сказал Дробов, – потому что я только что говорил об отсутствии в момент зачатия святости и трепетности. Нельзя понять это, если рассуждать с позиции духовности. Попробуйте уничтожить человека только духовно, и вы получите монстра; пройдет совсем немного времени, и вы будете вынуждены уничтожить его физически. Вы поймете свою ошибку, но зачем тянуть?

Рогожина не пожала плечами, она снова кивнула. В беседе с Дробовым – особенно когда тот задавал неожиданные, нестандартные вопросы, ей не удавалось использовать обычный в таких случаях прием: задать ответный вопрос, направить разговор в определенное русло, чтобы интервьюируемый стал просто респондентом и не перехватывал инициативу. С самого начала беседы инициатива была в руках Дробова, он философствовал, умело использовал цитаты, дважды вспомнил древних мыслителей. Разговор пошел по кривой, и даже не очень опытная Светлана, прежде чем задать очередной вопрос, почувствовала, что так даже лучше. Интервью получалось необычным.

– Давайте вернемся к вашему «духовному отцу», Сталину. Ведь давно доказано, что Сталин был параноиком…

– А кто это доказал? – На лице Дробова промелькнула улыбка. Быстро согнав ее, снова задал вопрос: – Кстати, вы читали новую книгу Радзинского о Сталине?

– Я… да. – Рогожина замешкалась, книгу она не читала, хотя передачи Эдварда Радзинского о вожде смотрела. – А вы тоже читали?

– С большим интересом. Радзинский очень точно определил, что Сталин не был ни безумцем, ни маньяком, ни, как вы говорите, параноиком. Сталин был «то, что надо», он был нужен нам всем. И сейчас его не хватает. Он не убивал друзей, он приносил их в жертву идее, он был близок к ней, но его подвела, а точнее, сгубила мягкость.

– Более точно это можно определить одним словом – «чистка».

– Какая разница? Давайте назовем это чисткой. Вот если бы он успел почистить евреев, его империя осталась бы навечно.

– У вас патологический подход к этому вопросу.

– Я так не считаю; я, например, не испытываю эротического сладострастия, когда читаю откровения палачей. «Палач и жертва знают одно, в этом они равны».

– Здесь, в вашем кабинете, более приемлема форма множественного числа: палач и жертвы.

На это замечание Дробов мог отозваться также нестандартно, а он выразился, как вначале показалось Светлане, заученно, но без поспешности.

– Да, сверхчеловек и недочеловеки.

– Страшная мораль, – тихо заметила журналистка.

– Мораль без страха не смотрится. Нет цели без морали, цель оправдывает средства, отвергая метод, и победителей не судят.

– Куда же делась мораль в вашей последней фразе? Где она?

– В страхе.

Рогожина вернулась на прежние позиции.

– А вы в какой-то мере осуждаете Сталина, взять хотя бы ваши слова о его мягкости.

– Осуждаю, потому что он не победил. Я знаю, как продолжить борьбу, как стать победителем. Нам мало зон с колючими проволоками, нам нужна одна, единая зона с колючей проволокой по всей границе. Замкнуть кольцо, давить белорусов-евреев, казахов-русских, украинцев-узбеков. Нам не нужна помощь извне, нам не нужны канадские продукты, американские технологии, японские и корейские машины; лондонские и парижские клубы – это не наше, не русское. Нам нужна твердая рука, способная держать пистолет и лопату. Пистолет и лопату. Я предвосхищу ваш вопрос и скажу, что земли на всех хватит.

– Чисто сталинский подход к проблеме.

Странно, думала Светлана, то, о чем он говорит, должно звучать пусть не с апломбом или пафосом, но с долей определенной позы. А собеседник говорит абсолютно ровно, в глазах нет и искорки фанатизма.

И снова Дробов не ответил, а подхватил:

– Не только у меня. Вспомните, как Президент разделался с предыдущим министром обороны. Он задолго начал готовить удар – вывел из-под министра начальника Генштаба, показал, правда, издали, министерский портфель командующему округом и отправил министра обороны в бестолковое турне по Японии и США. После вояжа министр с позором был изгнан. Не так ли убрал Хрущев товарища Жукова? Это наследие, только без расстрелов, и убрал Президент человека, который, по сути дела, имел хибару, а поставил на его место другого – с трехэтажной дачей и бомбоубежищем на случай атомной войны. Президент хорошо подготовился к этому акту, он привел в повышенную боевую готовность спецчасти МВД, и его охрана блокировала здание Минобороны. Президент боится генералов и никому из них не доверяет. Я сам генерал в отставке, вы уж поверьте мне.

– Вы хотите сказать, что у Президента, Верховного Главнокомандующего, нет преданных людей в армии?

– Преданность и предательство ходят рука об руку. «Предательство – вопрос времени» – это в свое время сказал кардинал Ришелье.

«Третья сбивка на великих», – посчитала Рогожина.

– В вашей программе присутствуют коммунистические идеалы? – спросила она, зная, что один из следующих вопросов будет напрямую касаться фашизма.

– Коммунистических идеалов не существует, это нонсенс. В компартии тон задают не рядовые члены, а столоначальники. Демократы – это сборище амбициозных партий и движений. Остальные якобы имеют какую-то программу выхода из кризиса. Хотя и у коммунистов, и у демократов тоже есть подобные программы. Но ни у одной из партий нет программы режима.

– У вас есть кумир, кроме Сталина?

– Муамар Каддафи. Он построил хорошее общество…

– …основой которого является террор.

– Я повторюсь: для достижения цели все средства хороши.

– У фашистов было что-то похожее. – Голос Рогожиной прозвучал не совсем уверенно. Может, эта фраза была не к месту, но тема разговора приняла другой оттенок – коричневый. И не пришлось задавать вопрос, касающийся фашизма, как она хотела сделать минуту назад. Посчитав себя очень ловкой, Светлана слегка покраснела.

– Мы не фашисты, новых фашистов создала существующая власть, которая до сих пор бредит коммунистическими стереотипами. В их понятии нет более серьезного врага, чем фашист, и они создали своих «коричневых». – Дробов сделал паузу. – Чтобы бороться с ними.

– Зачем это нужно существующей власти?

– Чтобы отвлечь внимание. Потому что все провалено, нет прогресса ни в одной области, только спад. Как только возникают где-то справедливые волнения, тут же по телевизору показывают «коричневых», «красно-коричневых» и разгул чеченских банд. А поскольку у нас всегда все плохо, то их показывают постоянно. Понимаете, в чем состоит преступление существующей власти? Она не принимает никаких мер. «Неприятие мер – больший проступок, чем ошибка, допущенная при их проведении».

«Кто же это сказал?» – подумала Рогожина. Однако так и не вспомнила. Фраза была вроде бы знакомая и в то же время нет. Дробов помог, видя ее легкое замешательство.

– Герман Геринг, – сообщил он.

Вот так: от кардинала Ришелье до Геринга и Сталина; начиная почти что с Фронды и заканчивая движениями наци на рубеже XXI века. Совершенно непонятный человек.

Листок с примерными вопросами был в начале нового блокнота; Светлана, машинально взглянув на него, добавила к одному из них «все же».

– Все же, к чему вы стремитесь? – спросила она.

– К мононациональному государству. В какой-то мере я согласен с международным правом, где ясно указывается, что мононациональное государство может считаться таковым, если население указанной нации составляет свыше шестидесяти процентов от общего количества.

– Насколько мне известно, русские в России составляют больше восьмидесяти процентов.

– Да, это верно, но в правительстве и других властных структурах русских фактически нет. Вернее, их очень мало. Поэтому по отношению к русским в стране осуществляется апартеид. Помните массовое избиение народа возле Останкинской башни и у могилы Неизвестного солдата? В тот день люди, заплатившие кровью в Великой Отечественной, пришли возложить цветы и подняли над головами очень справедливые лозунги: «Русскому государству – русское правительство». Это было 22 июня 1992 года. Хорошая дата для избиения ветеранов войны. Тем более что санкционированный пикет избивали не только омоновцы, но и бетаровцы – бойцы сионистских вооруженных формирований. А через полтора месяца по первой программе было показано ритуальное убийство свиньи в художественной галерее «Реджин-арт». Чернобородые иудеи расчленили свинью, раздали кровавые куски участникам ритуала и на всю страну, картавя, сообщили: «Свинья – это образ России с ее комплексами; их нельзя разрешить, можно только разрубить». Каково, а? А что касается Сталина, то его портрет висит в моем кабинете только для того, чтобы я всегда помнил, как опасно быть кротким.

«Наверное, – подумала Рогожина, – понять такого человека с его противоречивыми взглядами невозможно. Да и бессмысленно». Подходил к концу второй час их беседы.

– Скажите напоследок несколько тезисов из вашей программы.

– Тезис один – режим. Русское – русским, остальным по заслугам.

– А что будет с евреем-россиянином?

– Эту породу, как и другие, мы выведем, она не должна существовать.

Последний вопрос, решила Рогожина, и нужно заканчивать.

– И как это будет выглядеть?

– Когда советская власть делала первые шаги, раввинов выгоняли из синагог и расстреливали сами евреи. Православные церкви рушили русские, и попов убивали они же. Степи принадлежали мусульманам, они рубились между собой на кривых саблях. Но Сталин придумал очень хорошую штуку, и с начала его правления грузин расстреливали русские, евреев – грузины, а в русских стреляли евреи. Здорово, правда? И брат не идет на брата.

Это был последний ответ лидера движения «Красные массы» Григория Дробова корреспондентке газеты «Проспект Независимости» Светлане Рогожиной.

Когда она уходила, Дробов спросил:

– Скоро у нас будет выходить собственная газета. Не хотите поработать со мной?

Светлана растерялась. Неторопливо, поправив очки на носу, она пожала плечами: «Не знаю».

– Если что, приходите, – улыбнулся Дробов.


«Брат не идет на брата…» Генерал, откинувшись в мягком кресле, запрокинул голову: сверху на него смотрел Иосиф Виссарионович. Глаза у вождя находились внизу, на месте рта, а улыбчивый рот переместился наверх. Сталин казался обезглавленным, отрубленную голову перевернули и положили в фуражку, околышек от крови сделался красным.

«И брат не идет на брата» – это был подпункт основного тезиса политического движения «Красные массы».

Глава 7

Самара

Юлька проснулась в семь часов утра. Спать пришлось мало, но она чувствовала себя отдохнувшей. Она посмотрела на Антона и улыбнулась, захотелось поцеловать его. Правда, это выглядело бы как-то по-семейному, а ей пока не хотелось даже ощущения семейной жизни. Все же она представила, что Антон ее муж. И что? Что вот сейчас она должна сделать? Конечно, поцеловать. Вздохнув, она наклонилась над ним и поцеловала. Антон во сне повернул голову.

Ну вот, начинается, он уже отворачивается. Что еще – встать и сварить щи? Развонять капустой по всей квартире? Потом положить ему ладонь на грудь и мурлыкнуть: «Дорогой, щи готовы». Фу, мерзость! Лучше пожарить картошки со шкварками и сбегать в магазин за соленой селедкой: «Дорогой, вставай…» Да пошел он к черту – будить его, сам встанет. А если он опаздывает на работу? Значит, плохая работа, если на нее можно опоздать. «Дорогой, вставай, тебе пора увольняться».

Юльке надоела семейная жизнь, и она поднялась с кровати. Направляясь в ванную, она ткнула коленом в телевизор. Кнопка нырнула в гнездо, но телевизор не включился. Чтобы повторить, нужно было нажать на вторую кнопку – «выкл», которая вынесет на место другую – «вкл». Телевизор был старенький, «Радуга» семьсот с чем-то, тем не менее показывал хорошо, года два назад в нем сменили кинескоп. Юлька терпеливо проделала сложную манипуляцию. Заглянув в вентиляционные щели задней панели телевизора, она увидела, что лампы засветились – не пройдет и минуты, как на экране появится изображение.

Юлька хотела посмотреть утреннюю развлекалку «Доброе утро» по первой программе. Наверняка покажут новый клип, сообщат какие-нибудь улетные новости, изобразят на ком-нибудь супермодный макияж, расскажут, как дела на орбите.

Она прошла в ванную и оглядела себя в зеркале – синяков нет, хотя таковые должны быть, ночью ей показалось, что она попала в объятия медведя. Он только что не ревел, Юльке в определенные моменты казалось, что ее расчленяют. После отрыва на дискотеке Антон отрывался с ней в кровати. Такой бурной ночи у нее еще не было, это был постельный рейв – как и положено, до трехсот ударов в минуту. Складывалось впечатление, что у парня давно не было женщины, его объятия казались грубоватыми, хотя в нем не чувствовалось неистовости или показухи, и даже не было секса в ее понимании этого слова, он любил ее этой ночью, забыв все слова, кроме одного – ее имени. И ей чудилось, что это не она, что ее зовут по-другому; и уж совсем странным было то, что он оказался нежным. Под его горячее дыхание Юлька тихо и беззвучно «улетала»…

Она вспомнила свой первый секс с парнем из десятого класса, когда сама она училась в девятом. Сейчас ей стало стыдно, щеки внезапно вспыхнули. Его звали Игорем, он постоянно прерывался, монотонно бормоча: «Давай вот так. Хочешь так?» Она отвечала: «Да». – «А вот так?..» Через некоторое время ей не хотелось уже никак. А на следующий день на второй перемене, похоже, уже вся школа знала, как она с Игорем вот так и вот эдак. Юлька, сгорая со стыда, убежала домой и неделю не ходила в школу.