banner banner banner
Russia true-crime history: самые громкие преступления от Киевской Руси до СССР
Russia true-crime history: самые громкие преступления от Киевской Руси до СССР
Оценить:
 Рейтинг: 0

Russia true-crime history: самые громкие преступления от Киевской Руси до СССР


– Посидите вы здесь с Давыдом Игоревичем, я сейчас вернусь.

После его ухода повисла гнетущая тишина. Поп Василий не смел говорить без спросу, а спрашивать его не торопились. Давыд сидел с каменными лицом, Василько Ростилавич потирал руки, то ли от смущения, то ли нервничая, потом обратился к Давыду:

– Ну вот и свиделись, – сказал он, и отец Василий почувствовал, что у него вспотела спина, – Это славно. Не чаял встретить тебя в Киеве – Василько сделал многозначительную паузу, – и не ведал, как ты по мне соскучился, что так настойчиво зазывал. Я надеюсь, что нагляделся ты на меня теперь вдосталь.

Давыд Игоревич хотел ответить на дерзость, но не нашелся слов и промолчал. Зыркнул на Василька и буркнул нечленораздельное.

– Я понял тебя, брат, – сказал Василько Ростиславич.

Давыд Игоревич, взволнованный, вскочил со своего места, прошел к двери, через которую вышел Святополк, приоткрыл ее и спросил у стоявшего прямо за ней:

– Где князь?

– На сенях стоит, – был ответ.

Давыд вернулся к сидевшим и сказал:

– Я пойду за Святополком, а вы посидите. Что-то мешкает он, не пойму.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

Возле дверей послышалась возня. Лязгнули замки, Василько схватился было за нож, что висел всегда за поясом, но вспомнил, что оружие отобрали, когда взошли они на княжий двор. Поп Василий подергал дверь, она оказалась заперта.

Минут пять ничего не происходило, из сеней доносился шум, приглушенные вскрики, торопливые шаги. Наконец дверь отперли, в горницу вошел здоровенный мужик в кожаном фартуке, из чего Василий заключил, что это был кузнец. На шее у мужика висели в два ряда цепи, оканчивающиеся широкими браслетами. Всего браслетов было четыре штуки: злодеи приготовили двойные оковы.  Пока кузнец шел, цепи на нем звенели. Сразу за мужиком ввалились трое людей с мечами наголо. Один из них навел орудие на Василия и махнул им, показывая, чтобы тот отошел в сторону. Василий не шелохнулся.

Тогда один из дружинников остался с навостренным мечом, держа его у лица князя, а двое других схватили его и держали, пока кузнец надевал на руки и на ноги кандалы и скреплял концы железными прутами. Князь не сопротивлялся. Стоял с гордо поднятой головой и наблюдал за экзекуцией. Попа Василия оттеснили, и он брякнулся на лавку, ушибив колено.

Оковав Василька, тюремщики ушли, за ними последовал и кузнец. После этого дверь приоткрылась, в щель просунулась голова Давыда Игоревича, оглянула горницу, задержала взор на Василько Ростиславиче, переметнула на инока, после чего предложила хриплым голосом:

– Отче, ты, если хочешь, можешь поселиться рядом в светелке.

Поп Василий категорически помотал головой и с упреком вздохнул. На Давыда Игоревича этот вздох не произвел должного эффекта, голова исчезла, дверь захлопнулось и снова заскрежетали замки. Послышался звук, словно кто-то привалился к двери, и узникам стало ясно, что этот путь к отступлению закрыт.

Князь, еще не свыкнувшись с оковами, неуклюже подошел к окну, отодвинул волок, раскрыл ставни, глянул вниз – горница располагалась высоко – прямо под окном стояла стража, рядом с ней пылал костер, так что видна была часть двора, где расхаживали дружинники. Они были в ловушке.

Остаток дня и ночь прошла беспокойно. Василий бормотал молитвы, преклонив колени на дубовый пол. Из освещения оставил лампады перед иконами, висевшими в углу, остальные свечи задул. Василько лежал на лавке, сложив цепи у себя на груди и смотрел ястребиным взором в потолок, продумывая, так размышлял про себя отец Василий, пути к бегству.

На другое же утро, 6 ноября Святополк Изяславич велел доставить инока к себе в покои. Туда же позвал и знатных киевлян, и думных бояр, всего человек десять, и рассказал им о заговоре, который, по его словам, умыслил против него Василько Ростиславич. Любезный друг и брат его, Давыд Игоревич, тут присутствующий – при этих словах все головы оборотились к тому месту, где сидел волынский князь – поведал-де ему о преступных планах князя Теребовльского. Он-де брата святополкова умертвил (убийство произошло одиннадцать лет назад), а теперь хочет соединиться с князем Владимиром (Мономахом) и убить самого Святополка, и захватить его города. На резонный вопрос одного боярина, зачем же Владимиру теперь убивать Святополка Изяславича и брать Киев, когда сам он, по доброй воле пять лет назад уступил киевский престол Святополку, Давыд Игоревич ответствовал, что все это оттого, что Василько и Владимир испорченные по натуре люди, а, может быть, дьявол повелел поступить так. Поэтому им ничего не стоит переменить намерения и посягнуть на законного князя.

После этого собрание долго шумело и совещалось. Поп Василий молча смотрел на этих людей и думал о том, что распри и война у русских князей в крови. Недели не прошло после Любечского съезда, где они клялись друг другу в вечной любви и верности, как уж один сидит под замком, а двое других придумывают ему наказание.

Обменявшись мнениями, щедро сдобренными бранными словами и оскорблениями в адрес Василька и самих присутствующих здесь, собрание, наконец, притихло, и слово взял краснощекий боярин, имени которого отец Василий не знал, но по внушительному чреву и полушубку, отороченному глянцевым горностаем, догадался, что человек этот не из последних в Киеве. Румяный махнул рукой, призывая к порядку, и заявил:

– Тебе князь, – сказал он, указуя перстом на Святополка, – следует заботиться о голове своей. Если Давыд Игоревич говорит правду, то наказание Васильку справедливо и заслуженно и нечего тут рассуждать доле. Если же солгал волынский князь, то на него падет месть человеческая и Божья, ему и ответ держать. А ты, стало быть, не причем.

Такой расклад Святополку понравился. Он распорядился обнести присутствующих чарками, и мало кто из них отказался от хмельного пития,  несмотря на ранний час и серьезность повода, по которому они собрались.

По окончании схода делегаты разъехались по своим делам, а поп Василий, взяв коня на великокняжеской конюшне, поскакал в город по монастырям и церквам православным. Там он просил немедленно провести себя к игуменам и настоятелям, рассказывал им о сходе в княжеских хоромах и просил помощи и заступничества. Пресвитеры кивали, крестились и помощь обещали. Кто-то самолично явившись к Святополку, кто-то словами, начертанными на бересте или переданными изустно со служкою, заклинали киевского князя отпустить Василько Ростиславича и не причинять ему зла. И каждому Святослав Изяславович отвечал одно и то же: « Это не я, это все Давыд» , подразумевая, видимо, что это Давыд Игоревич не хочет выпускать Василька из-под ареста.

Поп Василий послал гонцов к князю Владимиру Всеволодовичу, бывшему у себя в вотчине в Переяславле. Надеялся, что гонец успеет донести недобрую весть, и что князь заступиться за притесняемого, как это не раз бывало.

События, однако, развивались со стремительной быстротой, и гонец Василия опоздал.

В ту же ночь Василько Ростиславича вывели из горницы, где он сидел уже второй день, закованного посадили в телегу и повезли в Белгород, что в десяти верстах от Киева. Поп Василий поехал с ними. Сел на телегу рядом с князем и читал дорогой молитвы.

В Белгороде остановились у небольшой избы, высадили князя и, подталкивая в спину локтями, повели внутрь. Поп Василий шел сам, без понуждения, оглядываясь по дороге, хотя вокруг было не видно не зги, только в окне горел огонек, да конвоировавшие их всадники зажгли факелы.

В избе, представлявшей собой одну довольно вместительную горницу с печью в углу и настланными над нею полатями, сидел на лавке мужик с лицом густо заросшим черной клочковатой бородой и, насвистывая, точил длинный нож. Увидев мужика, князь дернулся, глаза его расширились от ужаса, он замер в дверях, сраженный страшной догадкой.

У попа Василия при виде палача, приготовлявшего свое орудие, из горла вырвался истошный крик. Он стал плакать и стенать, бросаться на грудь тюремщикам и умолять их сжалиться. Конвой стоял не шелохнувшись, с каменными лицами, стенания Василия его не трогали.

В избу за ними вошли два человека, в которых Василий узнал Сновида Изечевича, конюха киевского князя, и Дмитра, конюха Давыда Игоревича. Они следовали за телегой на расстоянии, и вот теперь, когда настало время казни, перестали прятаться и обнаружили себя.

Остальное инок помнил плохо. Сцены вспыхивали перед его глазами словно сюжеты церковных фресок, выхваченных из темноты светом лампады, когда идешь с нею по коридору. Сновид Изечивич принес откуда-то и расстелил прямо на земляном полу войлочный ковер, после чего они вместе с Дмитром схватили князя и попробовали повалить, однако это им не удалось. Василько сопротивлялся, как противится степной вольный конь, наброшенной узде. Удар его руки, усиленный железным запястьем, сшиб Дмитра с ног и расквасил давыдову конюху нос. Сновид Изечивич, испугавшийся вида крови сообщника, свистнул подмогу.

В комнату ввалились еще четверо, свергли князя на пол и связали руки веревкой, да так, что он не мог ими пошевелить. Отломали доску с полатей и придавили грудь Васильку Ростиславичу так крепко, что несчастная жертва на некоторое время лишилась чувств. Отец Василий, не в состоянии помешать злу, совершавшемуся у него на глазах, взирал на происходящее со смесью боли и гнева. Но что мог поделать тщедушный старец против вооруженных людей? Ну, конечно, он мог молиться! И Василий принялся молиться, шепча слова истово и свирепо, словно укоряя ангелов и архистратигов в бездействии.

Воины Христовы не слышали Василия, а, может, их ждали где-то в другом месте, где помощь их была нужнее, и где страдали сильнее, чем страдал сейчас теребовльский князь. Зато молитва, как показалось иноку, словно живая вода подействовала на князя Василька. Он очнулся и с шумным вздохом, помогая связанными в кистень руками,  скинул с себя доску, на концах которой сидели Сновид с Дмитром. Тогда приспешники содрали еще одну доску, и наложили обе на грудь Васильку, и придавили на этот раз так, что внутри у князя что-то хрустнуло, он застонал и пронзенный нестерпимой болью перестал сопротивляться.

Тогда к распластанному на войлоке телу подошел кудлатый мужик с ножом, как потом узнал Василий, то был Святополков овчар Берендий, а изба, где совершилось злодеяние, служила ему жилищем, сама же овчарня находилась сразу за домом. Берендий опустился на одно колено и неловким жестом попытался вырезать Васильке глаз, но промахнулся глаза и вместо этого распорол всю щеку до подбородка. Страшный шрам от этой раны остался у князя до самой его смерти, словно неизгладимая отметина братской любви.

Во второй и в третий раз погрузил овчар свой нож в очи князю и вынул ему оба глаза, и текла кровь из пустых глазниц, и казалось будто плачет Василько Ростиславич кровавыми слезами, как однажды в Выдубицком монастыре плакала миром и елеем икона Богородицы, привезенная с Афона.

Князь лежал словно мертвый. Не шелохнулся, не вздрогнул даже когда мучители облили лицо водкой, чтобы прижечь раны. Берендий сразу после экзекуции куда-то исчез, наверное, ушел к своим овцам. А Сновид с Дмитром, сняв с Василька кандалы и развязав веревки, завернули его в ковер, от крови из серого превратившегося в коричневый, выволокли в четыре руки на улицу и бросили на самую телегу, в которой и привезли его всего несколько часов назад. Попу Василию казалось, что с тех пор как они покинули киевский двор прошла целая вечность, хотя полночь едва только миновала.

Пока Василька укладывали на телегу, пока укрывали полушубком, инок заметил двоих вооруженных конников, стоявших чуть поодаль. И еще одного, совсем неразличимого в черноте ночи, присутствие которого угадывалось по звуку копыт, беспокойный конь таинственного пришельца переступал с ноги на ногу и тихо ржал, чуя товарищей. Спешно тронулись в путь. Сновид Изечевич остался, Дмитр уселся на козлы с возницей, отец Василий устроился на телеге рядом с телом князя, двое всадников ехали за телегой, иногда обгоняя ее, но потом возвращались назад. Что стало с тем, кто прятался в темноте Василий не знал, но его крайне занимала личность этого некто. Загадка разрешилась только по прибытии на место назначения.

Василий робко поинтересовался у Дмитра, куда они едут и получив ответ « во Владимир» приготовился к долгой нелегкой дороге. До Владимира на Волыни было четыреста с лишком верст.

На следующий день, когда достигли Здвиженя, переехали через мост и остановились на торжище в центре города, только тогда разрешил Дмитр переодеть князя. Василий аккуратно развернул ковер, выпростал руки из рукавов и как можно бережнее стянул с Ростиславича окровавленную сорочку. Как драгоценную реликвию отнес одежду в храм, стоявший прямо здесь, на площади. Попадья, бывшая в то время в церкви, взялась постирать ее. Охранники же пошли в харчевню обедать, стеречь слепого князя им показалось излишним. Иноку же кусок в горло не шел. Попадья, вышедшая с чистой, но еще влажной от стирки сорочкой, всплеснула руками от жалкого вида Василия, вернулась и вынесла кусок пирога с визигой и кружку кваса. Одного его отпустить не захотела и засеменила рядом к тому месту, где была брошена телега с Васильком.

Увидев лицо князя с запекшейся кровью, женщина залилась горькими слезами и спрашивала, за что сотворили такое с несчастным, и в чем его вина. Инок рассказал, как все происходило.

Попадья принялась надевать сорочку на Василька и почувствовала могильный холод, исходивший от плоти его.

– Умер, отец мой, твой князь, – произнесла она дрожащим голосом, и как бы оправдываясь, – отмучился горемыка сердечный.

Инок по-бабьи всплеснул руками, исторг из уст протяжный крик, кинулся к Васильку, взял его голову в руки, начал тереть щеки в надежде, что попадья обозналась, что не мертвый он, а только без сознания. Лицо князя и вправду сразу же порозовело и наполнилось красками, грудь высоко поднялась, вдохнула воздуха, сделала несколько глубоких вдохов, после чего князь кажется совсем очнулся, высохшие губы его зашевелились и сумели произнести: « Где я?»

– В Здвижене городе, – отвечала попадья, утирая платком слезы, катившиеся у нее по щекам.

В следующий раз князь попросил воды, Василий поднес ему ко рту кружку с квасом и придерживая руками голову, помог напиться.

И еще больше очувствовался Василько Ростиславич, плечи его расправились шире, поникшая голова поднялась. Он ощупал себя, понял, что нет на нем сорочки и сказал:

– Зачем вы сняли с меня сорочку? Лучше бы я в ней смерть принял и свидетельствовал перед Богом о преступлении братьев.

Вскоре вернулась стража и велела не мешкая отправляться в путь. Дороги в ноябре делались неровными. Жидкая грязь, которую месили колеса и копыта, от холода быстро затвердевала, превращая дорогу в одни ухабы. Мчавшаяся по ней телега, прыгая и сбиваясь вбок, подкидывала и трясла Василько Ростиславича, что причиняло ему неимоверные страдания. Тело его было избито, и тряска болезненно отдавалась в каждой частичке поврежденной плоти.