На пожелтевших страницах присутствовали лишь цифры, выведенные разными почерками в отдельной графе. Не осознав, что от меня требуется, я спросил, в каком месте нужно внести свои данные. Портье постучал морщинистым пальцем по графе, где в самом низу оставалось немного места.
– А куда записать свое имя?
– Ох, мсье, мне требуется лишь ваше число.
– Число?
– Да, ваше число.
Не захотев расспрашивать подробнее, тем самым подталкивая моего пожилого собеседника к очередным длительными монологам, я аккуратно вписал цифру семнадцать, после чего развернул книгу к швейцару, вложив в нее ручку. Взяв фолиант в руки, он пристально вгляделся в две цифры.
– День вашего рождения, не так ли?
Я кивнул. Старик, прищуриваясь, оглядел меня с ног до головы.
– Ну какие же семнадцать, мой юный друг, первая цифра здесь явно лишняя.
Положив книгу на столик, он аккуратно зачеркнул единицу, после чего продемонстрировал мне плод своих трудов.
– Другое дело. Значит, вы сущность сильная, я бы сказал великая. – ухмыльнувшись, он показал пальцем на потолок. – если вы один из тех, кто в ответе за мировой порядок, то для меня бы было делом чести прямо сейчас выпустить вам в лицо весь барабан револьвера, что спрятан у меня в одном из ящиков прямо за моей спиной.
Увидев мою растерянность, портье рассмеялся.
– Да что же вы, друг. Вы слишком юны для таких вещей, быть может, вы наш спаситель и будущий мученик. – подозвав меня рукой к себе поближе, старик обхватил моё плечо, начав шептать на манер мантры. – возможно, найдя покой для своей неприкаянной души, вы даруете мир и поднебесной, что является домом для всех нас.
Отпустив мое плечо, портье просиял, похлопав меня по спине.
– И я надеюсь, что отель «Пьяный корабль» поспособствует во всех ваших начинаниях!
Открыв дверцу одного из шкафов, швейцар подал мне ключ, на деревянном брелоке которого была выведена цифра моего номера. Перевесившись через стойку, он впервые одарил мой чемодан своим вниманием. Подняв глаза на меня, на его лице заиграла ребяческая ухмылка, из-за чего он с виду помолодел на двадцать лет.
– Ох, вы с вещами. Ничего, сейчас я позову нашего коридорного.
Ритмично ударяя по золотому колокольчику, он не сводил с меня своего взгляда, словно ожидая от меня ответной реакции. В момент его палец завис над кнопкой. Послышалось легкое шуршание, затем – звук разгоняющихся шестеренок. Над дверным проемом по правую руку от меня зажглась лампа, озарив светом лестницу на второй этаж, ступени которой были накрыты бордовым ковром. У уходящего под углом потолка виднелись зубчатые колеса, между которыми были протянуты резиновые ремни. Механизм продолжал свою работу, время от времени зажевывая ремень, из-за чего весь процесс останавливался, но, не сумев поглотить свою добычу, шестеренки отрыгивали резиновую дичь, давая ей возможность вновь двигаться вперед. Во мраке лестницы появился человеческий силуэт, чьи руки и ноги свисали над землей, шатаясь из стороны в сторону. По приближению стали заметны нити, закрепленные на движущихся ремнях.
Марионетка остановилась у порога фойе. Одетая в миниатюрную копию костюма швейцара, она, свисая в своих кандалах, безмолвно глядела на меня огромными не моргающими глазами, выведенными краской на деревянной голове. На темечеке куклы небрежно лежала плоская красная шапочка.
Старик вышел из-за административной стойки и подошел к кукле, по-отечески приобняв ее.
– Наша гордость. Беллбой Алектрион. Ну же, поприветствуй гостя.
Вновь шуршание, марионетку начало трясти из стороны в сторону, из-за чего шапочка улетела прочь, планируя упав за стойку. Чертыхаясь, старик побежал за головным убором, не забыв перед этим дать подзатыльник трясущемуся в конвульсиях деревянному коллеге. Постепенно движения куклы становились менее хаотичными, покуда она не выровняла осанку и медленно отсалютовала мне отсутствующим аксессуаром коридорного.
Портье похлопал меня по спине, подойдя из-за спины, от чего я дернулся. Подумав, что моя реакция связана не с его внезапным появлением за моей спиной, а с шоу, устроенным марионеткой, старик разразился хохотом.
– Ну вот о чем я и говорил. Люди уже не те. Боятся мальчишки. Алектрион – портье обратился к кукле, что теперь вновь безжизненно висела на нитях – постарайся в следующий раз не пугать наших и так редких посетителей своей зарядкой. Проводи ее до своего публичного появления. – старик закинул руку мне на плечо и вновь отправился по тропам ностальгии. – Помню, в свое время дети из округи сбегались в наш отель и просили, чтобы Алектрион поплясал перед ними. За уши не оттянуть было. Приходилось даже пропускать их на этажи выше, чтобы не мешали принимать новых клиентов. Как же они его любили… Или вот, в шестьдесят пятом году мы как-то вместе с этим негодником принимали одну графиню из северной Африки…
Не вслушиваясь в слова портье, я наблюдал за безвольно висевшей куклой с мертвецким взором, словно ожидая подловить её на мимолетном моргании или дрогнувшей мимической мышце. Но нет, ничего. До меня доносились обрывки из монолога портье о знаменитой вечеринке шестьдесят пятого года в «Пьяном Корабле», о которой, по его словам, стоит написать, как минимум несколько остросюжетных романов. Суть была в следующем: пока Алектрион танцевал на столе, взяв на себя все внимание публики, среди которой были как и представители голубой крови, так и люди, нажившие свои состояния посредством организованной преступности, молодому портье удалось уединиться в туалетной кабинке вместе с графиней, главной героиней его рассказа, и оставить сей факт незаметным для ее мужа. Меня вновь посетила мысль, все ли в порядке с психическим здоровьем моего собеседника, а на языке так и крутилось замечание, что Грейс Келли, о которой он рассказывал раннее, являла собой не одну из самых известных актрис Голливуда, а бревно с вырезанным на коре портретом десятой княгини Монако, плодом страстной любви с которой у портье стал свисающий подобно висельнику Алектрион. Все же мне было сложно поверить в сексуальную связь между портье захудалой гостиницы и мировой знаменитости.
– Эх, Арес-Арес, где же твой былой пыл… Ох! – швейцар вытер руку об брюки, подав ее мне. – Мое имя Арес, как же я забыл представиться… Ну что же, давайте уже начнем заселяться. Алектрион! – после произнесения имени, кукла дернулась, подняв голову к портье. – Седьмой номер. Живо-Живо!
Кукла продолжила исступлено смотреть на своего хозяина. Простояв так пару секунд, Арес ударил себя пятерней по лбу, вновь выругавшись себе под нос. Взяв мой чемодан двумя руками, лицо старика слилось по цвету с его униформой. Пыхтя и отказываясь решительными кивками от моей помощи, он поплелся в сторону безмятежного Алектриона.
– Забавно, что столь антивоенные напутственные слова исходят от человека с настолько «военным» именем.
Арес доковылял до марионетки и передал тяжелую ношу ей в руки, которую она подхватила с такой легкостью, будто пыхтение портье до этого было всего лишь странным шутливым перформансом. Отдышавшись и накинув красную шапку на темечко Алектриона, швейцар поглядел на меня тоскливыми глазами.
– Знаете, юноша, даже воин устанет от перманентной бессмысленной войны.
Сбросив с себя излишнюю грусть, Арес вновь оголил свои золотые зубы, после чего подозвал меня к себе жестом. Взяв нас с Алектрионом за плечи, он обращался то к одному, то к другому.
– Седьмой номер, запомни. И не проси чаевых, не наглей… Следуйте прямо за ним, чтобы не сбиться с дороги. Хоть заведение у нас небольшое, но я не удивлюсь, если его архитектором выступал Дедал. Вроде бы все… Ну что же, мой друг. Приятного, а главное – плодотворного времяпрепровождения.
Портье похлопал меня по спине, после чего мы в последний раз обменялись рукопожатием. Шестеренки начали свой ход, Алектрион развернулся на сто восемьдесят градусов и пустился в путь вверх по лестнице. Я отправился следом.
II
Ступая по лесенкам за своим путеводителем, чьи ноги ни разу не коснулись пола, я проходил по веренице ничем не отличающихся друг от друга лестничных пролетов, по итогу выйдя в коридор шестого этажа. Заметив, что на главной лестнице отсутствует путь на последний, седьмой этаж, я сделал в своей памяти засечку на будущее, – спросить у Ареса, что располагается под крышей отеля. Держась подле Алектриона, я осматривал немногочисленные двери, расположенные в хаотичном порядке. Два номера могли быть расположены как в нескольких метрах друг от друга, так и поставлены вплотную, а двери, ведущие внутрь гостиничных комнат, отличались по ширине, форме и материалу.
– Да, судя по всему, если архитектором здешнего места был Дедал, то дизайном занималась Доротея Таннинг.
Услышав мою реплику, Алектрион остановился, обернувшись ко мне. Выронив чемодан из рук на пол, все также устланный красным ковром, марионетка поднесла указательные пальцы к кончикам ярко обрисованных краской губ, проведя ими до ушей. Затем, сделав кувырок в сетях, словно муха, что из разряда насекомого перешла в род ланча, запутавшись в липкой паутине, Алектрион схватил чемодан и вернулся в исходную позицию. Простояв несколько секунд на месте, он отправился прежней дорогой.
Немного отшатнувшись назад благодаря резкому торможению резиновых ремней, коридорный, пошатываясь, остановился у одного из номеров, медленно разворачиваясь на тросах лицом к двери. На дверном полотне не было номера или иных опознавательных знаков, – выполненное из дуба, оно было выкрашено голубым цветом с нанесенным поверх орнаментом пейсли, исполненным люминесцентной краской. Также на нем отсутствовали ручка и прорезь для ключа. Я неспешно подошел к Алектриону, который по моему приближению кинул чемодан на пол, вытянув левую ладонь ко мне. Сориентировавшись, что от меня требуется, я достал ключ из кармана брюк, раннее отданный мне Аресом. Цепко ухватив его пальцами, коридорный поднес ключ брелоком к двери, плотно прижав к голубому полотну. Когда же он убрал его, на двери появился оттиск отзеркаленной семерки, под которой расположился схематичный символ солнца. Алектрион сжал ключ с брелоком, послышался хруст дерева. Разжав руку, на пол упали погнутое кольцо с деформированным ключом и обломки брелока. Затем коридорный просунул руку под пиджак, достав из внутреннего кармана маленькое карманное зеркальце. Раскрыв ракушку, он прижал его к месту, где находился оттиск. Закончив действие, Алектрион убрал зеркальце обратно, а перед моими глазами предстало число семь в своем первозданном виде, рядом с которым была все та же неизменившаяся окружность с исходящими от нее в стороны линиями.
Дверь скрипнула, и сама по себе медленно открыла перед нашим тандемом номер, поприветствовавший нас запахом табака, пыли и общей затхлости. Люстра была выключена, но ее функции выполнял солнечный тусклый свет, что пробивался полосами сквозь створки жалюзи. Односпальная кровать с застеленными простынями, по другую от нее сторону – рабочий стол, на котором рядом стояли пепельница и сгоревшая свеча, воск с которой растекся по столешнице. Все это богатство находилось под слоем серой пыли. Небольшое зеркало, что висело напротив окна, создавало иллюзорное ощущение простора. На деле же комната была небольшой, я бы даже сказал крошечной, больше походя на подсобку, а не на жилое помещение. Слева от изголовья постели находилась настежь открытая дверь, за которой на меня величаво выглядывал унитаз, скрытый полумраком. Взяв с пола свой чемодан, лежащий у свисающих с высоты ног Алектриона, я зашел внутрь, бросив его на кровать, а сам уселся на пол, разглядывая свои новообретенные хоромы. Коридорный продолжал стоять в проеме, молча смотря в одну точку. Забыв о его присутствии, я подошел к зеркалу, осматривая свое лицо. Мешки под глазами выдавали долгую бессонницу, рука об руку с которой шли бесконечные бутылки виски и новостные сводки с фронта, которыми пестрили газеты, бросаемые каждому жителю города под дверь его дома. Решив умыть лицо, я отправился в уборную, по пути дернув выключатель света, находящийся как раз у зеркала. Ослепленный от яркого света люстры, свисающей с потолка и, как оказалось, также украшенной орнаментом, я прошел в клозет. Отыскав там раковину, мне, приложив немалые усилия, таки удалось повернуть вентиль. Умывая лицо, из комнаты послышался свист чайника. Удивившись, я вышел из уборной и увидел Алектроина, все также находящегося у порога в мой номер.
Из его тела били струи пара, а грудь раскрылась двумя створами, оголив монетоприемник. На внутренней стороне левой створки расположился прайс-лист. Вспомнив, что портье и вовсе не потребовал с меня платы, я изучил список предложений, после чего отправился к своему чемодану. Пятьдесят монет – семь дней, вполне выгодно. Нарыв в наружном кармане наличные, я вернулся к коридорному, который все также исходил паром. Создавалось впечатление что еще пару секунд – и его разорвет на куски. Просунув в исходящего спазмами Алектриона необходимое количество монет, я, немного помешкав, забросил еще две сверху поверх необходимой суммы, после чего закрыл грудные створы деревянного коридорного. Струйки пара постепенно стихли, а Алектрион, вновь поднеся кончики указательных пальцев к губам и изобразив неровную улыбку, сделал кульбит и отсалютовал мне, на этот раз уже с настоящей шапочкой, которую ему удалось со второго раза стянуть со своей головы. Из коридора послышался скрежет зубчатых колес, Алектриона вновь дернуло, после чего, потеряв свою прежнюю гордую осанку и свесившись подобно коровьей туше на мясном крюке, он спиной вперед отправился обратно к лестнице. Дверь номера медленно затворилась.
«Прекрасное дитя капитализма» – промелькнуло в моей голове. Я направился к своему чемодану, решив достать из каземата пожитки, вечно сопровождающие меня в нескончаемых поездках, из которых и состояла вся моя жизнь в последние годы. Расправившись с защелками, я открыл кейс и перед мной предстал классический неаккуратно сваленный набор необходимых мне вещей: кипы бумаг, перевязанных атласной лентой, несколько брюк, белых футболок, серых пиджаков и блейзеров, а также гигиенические принадлежности.
Расчищая утрамбованные завалы, я скидывал их на пол, и спустя пару минут возле меня образовалась горка барахла, с которой было бы не стыдно пойти торговать на ближайший базар, затмив своей выручкой давних старожил гермесовского дела.
На дне чемодана осталось три свертка в упаковочной бумаге. Я с бережностью вынул их и положил на простыни постели. Два свертка были небольшими, третий же выдавал своей угловатостью скрытую за бумагой габаритную коробку. Прижав обеими руками к груди немногочисленные ценные для меня вещи, я отправился к письменному столу. Сев за него, я занялся распаковкой, варварски разрывая приятно шуршащую бумагу в клочья.
Передо мной предстала бархатная черная коробка, через закрытую крышку которой тут же прорвался запах чернил, за доли секунд наполнивший пространство комнаты приятным ароматом. Я снял с нее крышку. Моим глазам показался во всем своем великолепии первый изумруд моей коллекции – пишущая машинка Underwood No. 5, чьи литеры уже давно были стерты до неузнаваемого вида благодаря давней и плодотворной работе, которой мы предавались годами до этого. Пробежав пальцами по клавишам, словно пианист, настраивающий невидимую, но крепчайшую связь с инструментом, я оставил в покое моего давнего соратника, занявшись открытием следующего узника бумаги. За ней скрывался металлический брусок с ремешком, поверх которого находилась четырехугольная выпуклая вставка. С левой стороны бруска был держатель с закрепленным на нем бордовым маркером. Я потянул за четырехугольник, и на свет показался объектив. Это был Polaroid SX-70, купленный мной на базаре в балтийский странах, где я находился по корреспондентскому заданию. Его предыдущий владелец, решившийся расстаться с фотоаппаратом, не был многословен, но хорошо врезался мне в память благодаря своему спутнику – черной кошке, что дремала на его плече, не обращая внимания на базарный гул вокруг. В те времена я любил заводить диалоги с незнакомцами, питаясь их энергетикой и стараясь подчерпнуть для себя новые взгляды на мир, но большинство моих вопросов мужчина проигнорировал, лишь вскользь упомянув, что он распродает свое ненужное имущество с целью накопления суммы, что позволит ему вернуться на родину, располагающуюся в одной из африканских стран.
Раскрыв камеру, я развернулся к двери, прокрутил колесико фокусировки и нажал спусковую кнопку. Послышался характерный звук, и из аппарата вышел снимок. Взяв его двумя пальцами, я окинул фотографию взглядом. На фотобумаге проявилась комната. Из-за особенностей химический реагентов дверь на снимке казалась еще голубее, узоры пейсли же на ней излучали небольшое свечение. При осмотре мне обнаружилось, что на двери явно считывались цифра семь и рисунок солнца, хотя в мире, не пропущенным через оптическую линзу, они присутствовали только с обратной стороны дверного полотна. Подумав, я достал из бокового держателя фотоаппарата маркер и лаконично подписал фотографию «VII».
Отложив снимок и полароид, я занялся последним свертком. В нем находился модифицированный Walkman TPS-L2, чей микрофон, активирующийся кнопкой «Hotline» на корпусе, в классических моделях давал возможность переговариваться двум слушателям в наушниках. В моем же аудиоплеере при нажатии кнопки микрофон начинал запись на ленту кассеты, находящейся в кармане проигрывателя.
Сбросив клочья разорванной бумаги на пол, я разложил все свое драгоценное мелкое имущество на столе. Пишущая машинка для моего внутреннего «я», фотокамера для моментальных снимков – проекций с моих глаз и Walkman с чистой кассетой – его предназначение для меня оставалось загадкой, хотя и лежал он в моем чемодане уже как несколько лет кряду.
*
История появления аудиоплеера в моем распоряжении была воистину неординарной. Обзавелся я им на вечере, устроенным дружеским объединением Les Six, куда меня пригласил Жорж Орик, сошедший со страниц альманаха «Французские композиторы, заляпавшие себя участием в кинолентах» в офис моей тогдашней редакции, где я бездарно просиживал на одном месте вот уже как несколько месяцев. Сказав, что вечер будет прекрасным, а Сати поубавит с количеством алкоголя и эксцентрики, из-за которых прошлая вечеринка закончилась катастрофой, Орик подхватил меня на руки аки рыцарь, спасающий свою возлюбленную из крепости заточения, и выпрыгнул в окно, оставив в полном замешательстве всех журналистов вокруг. В особенности это событие поразило моего начальника, который как раз нес для меня новый инфоповод – местный чиновник, посетивший митингующих в сквере, чьи лозунги звучали примерно как «Сделайте что-нибудь с канализациями, энный год наши туалеты бьют фонтаном нечистот в наши же потолки», уверил всех, что проведя мозговой штурм, занявший несколько лет его политической карьеры, он таки сумел найти решение. Позвав толпу за собой на мост, под которым находилась небольшая речка, протекающая в центре города, он станцевал джигу, после чего обернулся полутораметровой фекалией и скинулся в быстро несущийся поток под собой, крича ошарашенным митингующим: «Зачем нам туалеты, созданные для отходов жизнедеятельности, если можно всем вокруг стать фекалиями, создав новое общество, в котором больше не будет голода, войн и нищеты – ведь все, что могут фекалии – это плыть по течению. Последние слова, кстати, мой новый предвыборный лозунг». Закончив на этом свою душераздирающую речь, чиновник удалился от толпы, глазеющей на него с моста, постепенно скрывшись за линией горизонта.
А что же вечер? По итогу хоть времяпрепровождение с композиторами выдалось прекрасным, – вермут лился рекой, а старина Сати упивался Абсентом и к утру таки дошел до состояния бреда, в котором он вообразил себя маленькой девочкой, просящей милостыни у ворот кладбища Монпарнас, у меня ровно в полночь завязалась перепалка с неожиданно появившимся Еврипидом, одетым в гиматию на голое тело. Причина его прибытия на сие мероприятие так и осталась для меня загадкой – на следующий день каждый из «Шестерки» утверждал, что и не подумал бы приглашать его. Суть устроенного нами спора заключалась в разительно различающихся мировоззрениях – все же пара тысячелетий, отделяющих даты наших рождений, сказывались на взглядах. Упомянув несколько острых цитат комедиографа Аристофана, адресованных полуголому драматургу, что сидел напротив меня, я заметил, что лицо Еврипида приобрело окрас каролинского жнеца. Ворча, он достал из закромов шерстяной ткани Walkman и кассету, произнеся: «Жду вашу версию «Ипполита», мой юный женолюб, созданную после встречи вами кровососущего суккуба. Само собой, продиктованную под запись, так как не уверен, что вы, придерживаясь таких идей, вообще в состоянии писать».