Бора

Глава 1. Пробуждение

Свет резко ударил в глаза. Это в палату зашла медсестра и распахнула тёмно-зелёные шторы, отделявшие больничное пространство от внешнего мира. Тусклые лучи с трудом пробивались сквозь хмурое небо, но свет их теплом своим нежно ласкал ещё нетронутый утренней зарёй взор.

— Пора вставать, милая, — тоненьким голосом произнесла медсестра. — Скоро завтрак.

— Который час? — спросила я, потирая закрытые веки и зевая.

— 7:40, — ответила она и быстро вышла.

К чёрту этот больничный режим. К чёрту завтрак. Больше всего на свете хотелось лежать в тёплой мягкой постели, уткнувшись носом в подушку, и не шевелиться, не издавать ни звука, чтобы никто — ни единая душа, ни одно живое существо — даже не мог помыслить, что где-то на просторах огромной вселенной существую я: обременённая необходимостью поднимать своё жалкое тело навстречу новому дню и каждое утро заново осознавать всю бессмысленность собственного существования.

Раздался резкий звон будильника. Долгий, протяжный звук стремительно заполнил палату. Он будто врезался в сознание, причиняя почти физическую боль. Будто весь мир был настроен на моё скорейшее пробуждение. Но зачем? Ведь во сне моя жизнь казалась куда более осмысленной, чем наяву.

Сегодня наступил семнадцатый день. Семнадцатый день моей осознанной жизни. Семнадцатый день с того момента, как я наконец начала воспринимать окружающий мир.

Дни тянулись один за другим бесконечной рутиной, связывая в непрерывную нить один и тот же набор событий. Волоча за собой одни и те же лица, те же процедуры, они сменяли друг друга, проскальзывая сквозь больное сознание, будто не существовало вовсе ни меня, ни моего тела, ни моей души. Безусловно, порядок — это залог благополучного сосуществования человека и окружающей реальности, но лишь в том случае, если в этом безмолвном союзе таится смысл. Ну, а какое предназначение уготовила мне судьба?

Заглотнув утреннюю порцию воды, я нехотя отправилась в душевую. Там, представ во всей красе перед главным врагом своим, я смотрела на прекрасную деву, скрывавшую во взгляде пугающую тайну.

Кто ты? Кто я?

Появляясь на свет, человек постепенно учится воспринимать себя как личность, шаг за шагом привыкает к собственному отражению. Но что оставалось делать мне? Глядя в зеркало, я видела незнакомку, исподлобья рассматривавшую меня тяжёлым, пристальным взглядом, и это сводило с ума сильнее, чем безрезультатные попытки вспомнить хотя бы собственное имя. Всякий раз, сталкиваясь с безответной тишиной в сознании, я словно сжималась в комок от чувства полной беспомощности.

Длинные белокурые волосы плавными волнами ниспадали вдоль худощавой спины. Тонкие кости выпирали из-под бледной, почти прозрачной кожи, а лёгкая сутулость и заострённые плечи придавали фигуре подростковую угловатость. Пухлые губы покрывали мелкие трещины, а ясные, выразительные глаза поразила гетерохромия. Казалось, на мир из одного лица смотрят сразу два разных человека — с нескрываемым презрением и холодом.

— Завтрак, — раздался назойливый голос.

Накинув на измождённое тело синий халат, я выскочила из душевой в палату.

— С вами всё в порядке? — обеспокоенно спросила медсестра.

— Да, уже иду, — с лёгким волнением отозвалась я и вышла вслед за ней.

***

Большую часть информации о себе я узнала от лечащего врача. Меня зовут Марлена, или, сокращённо, Марли; мне двадцать семь лет. Восемь месяцев, проведённые в коме, не лучшим образом сказались на физическом состоянии, поэтому ещё четыре месяца моё тело проходило терапию, о подробностях которой я ничего не помнила. Сознание вернулось ко мне семнадцать дней назад, и с тех пор меня оберегали от любого негативного воздействия, поскольку по мнению специалистов, моё психическое состояние оставалось нестабильным.

Столовая представляла собой просторное помещение, специально оборудованное для тех, кто содержался в отделении интенсивной терапии. Умственно отсталые, шизофреники, инвалиды и те, кто либо просто отходили от последствий тяжёлых травм, либо, напротив, страдали неизлечимым недугом, — все мы были в той или иной степени едины, а сплачивали нас стены, на заточение в которых обрекался каждый испытывающий тяготы больничной жизни.

Обстановка в этом месте угнетала. За соседним столом справа от меня сидел молодой парень. Тело его, истощённое болезнью, периодически содрогалось от спазмов. Закатив большие серые глаза к потолку и вывалив язык, он пускал слюни. Возможно, некогда этот человек являлся кем-то большим, нежели примитивным овощем, извергающим из пищевода не усваиваемые им остатки еды.

Слева от меня в инвалидном кресле сидела пожилая тучная женщина. Бессмысленный взгляд ее падал на панорамное окно, вид из которого простирался на густой лес. Порой по щекам её текли редкие слёзы. И ни разу никто из пациентов не вымолвил ни единого внятного слова, лишь только стоны, мычание и визги доносились со всех сторон.

— Марли, — окликнул меня тихий голос.

Вздрогнув от неожиданности, я развернулась в надежде увидеть потенциального собеседника, однако передо мной стояла молоденькая хрупкая девушка в зелёном костюме медработника стационара. Я видела её впервые. «Что ей надо?» — промелькнуло в голове.

— Как освободитесь, — вежливо продолжила она, — подойдите ко мне.

— Зачем? — спросила я.

— Вас вызывает доктор.

— Но он же сам всегда приходит ко мне в палату.

— Обстоятельства изменились.

Спустя некоторое время, расположившись в мягком просторном кресле, я с нескрываемым любопытством осматривалась в кабинете врача. Маленькое уютное помещение, пропитанное сладким ароматом цитрусовых, казалось почти пустым. Тёплое и комфортное, оно успокаивало, окутывая домашней атмосферой. Молодой высокий широкоплечий мужчина, сидевший по другую сторону письменного стола, внимательно изучал меня бесстрастным взглядом. Его густые тёмные волосы местами тронула ранняя седина, а янтарные глаза были полны тоски.

— У меня к вам разговор, — не дожидаясь, пока я привыкну к новому месту, произнёс доктор Нил. — Полагаю, он вас обрадует.

Немного помедлив под натиском моего изумлённого взгляда, он продолжил:

— Анализы в порядке. Серьёзных отклонений ни по соматике, ни по психике мы сейчас не видим. Думаю, пришло время перевести вас в общий стационар, хотя это и на неделю раньше, чем планировалось. Вы готовы к переменам?

От неожиданности у меня пропал голос. Мне хотелось крикнуть: «Конечно, готова!» — но из груди вырвалось только жалкое, едва слышное:

— Да.

— Вижу, вы не слишком рады, — настороженно заметил врач.

— Нет, нет, подождите, вы неправильно поняли, — залепетала я, пытаясь взять себя в руки. — Я рада. Я очень рада наконец выбраться отсюда.

— Что ж, отлично, — усмехнулся доктор Нил. — Уверен, вам не терпится познакомиться с родственниками. Скоро они смогут вас навещать.

— Родственниками?

— Мм… ну да.

Мне и в голову не приходило, что где-то в этом огромном, неизведанном мире ходят и дышат родные мне люди. Те самые, что протягивают руку помощи в трудную минуту; те, кто поддерживает и радует; те, кто знают меня, возможно, лучше, чем я сама; те, кто смогут рассказать о моих увлечениях, работе, личности и ответить на главный вопрос: кто же я?

— Я ведь не знаю их!

— Не нужно переживать, — заверил доктор Нил. — Могу с уверенностью сказать: все эти двенадцать месяцев они внимательно следили за вашим состоянием. Более чем уверен, они и сами ждут этой встречи не меньше вашего.

— А что со мной произошло?

Этот вопрос мучил меня с тех пор, как я пришла в себя. Я боялась задать его даже самой себе, но теперь, в порыве чувств, была готова принять любую правду. Мне необходимо было узнать, что скрывалось в тёмных глубинах моего подсознания.

Вдруг резкая боль пронзила виски, появилась одышка, взмокла спина. Я старалась сопротивляться накатывающей слабости. Не заметив перемены в моём состоянии, доктор развернулся боком к окну и в задумчивости пояснил:

— Вас нашла собака. В полыхающем здании. С разбитой головой и вскрытыми венами. Вы лежали в коридоре старого заброшенного госпиталя. Изначально никто из врачей — и я в том числе — даже не надеялся, что вы придёте в сознание: уж слишком сильный урон был нанесён вашему здоровью. Мозг буквально по кусочкам собирали лучшие хирурги больницы.

— Но на теле ни единого шрама.

— Порой технологии способны достать человека даже с того света, — философски отозвался он, — и вернуть ему безупречный вид. А иногда — вид даже лучше прежнего.

— Мой облик был настолько уродлив? — только и смогла спросить я, пребывая в недоумении от услышанного.

Доктор Нил усмехнулся.

— Это всё, что вас волнует?

— Конечно нет. Просто мне показалось, это единственное, на что вы можете дать точный ответ.

Потерев острый подбородок длинными пальцами, он закинул ногу на ногу и, сильно сутулясь, сморщил высокий лоб.

— В каком-то смысле вы правы, — заметил доктор. — Но могу заверить: красивой вы были и раньше. — Он осёкся. — То есть… с вашей внешностью и тогда всё было в порядке.

Опустив глаза, Нил смутился. Мне польстила эта оговорка.

— Ну а когда вернётся память? — спохватилась я наконец.

— Скажу честно, на восстановление функций мозга никто особенно не рассчитывал. Но сейчас мы с вами ведём вполне нормальный диалог. Я ничего не обещаю, однако, если исходить из нынешней картины, шансы на возвращение хотя бы части воспоминаний крайне невелики.

— Но есть вероятность…

— Я не даю никаких гарантий.

Довольно резко оборвав разговор, Нил нахмурился ещё сильнее. В кабинете повисла звенящая тишина.

Боль в голове нарастала. Вжавшись в кресло, я лишь молила, чтобы мои мучения прекратились. Нил бросил на меня беглый взгляд, потом вдруг напрягся. Его лицо побледнело и исказилось тревогой.

— Вам плохо? — спросил он.

— Нет, слегка кружится голова, — соврала я, пытаясь не потерять сознание.

— Наглая ложь!

Распахнув дверцу шкафа позади себя, Нил достал прозрачную ампулу, затем с силой разжал мне челюсти и впрыснул в горло горьковатую на вкус жидкость.

— Сейчас должно полегчать.

Я понимала формулу, указанную на ампуле, знала свойства принятого препарата, но не могла вспомнить даже собственного имени, того, что, казалось бы, должно первым приходить на ум. Боль быстро отступила.

— Подобное будет повторяться ещё не раз, — пояснил Нил. — Не терпите. В следующий раз предупреждайте сразу.

Взяв салфетку, он осторожно вытер мне лицо. Я даже не заметила, что пот уже стекал по подбородку.

— Но, Марли, послушай, — прошептал Нил и нагнулся ко мне почти вплотную. — Я лечил разных людей, видел множество случаев, которые трудно вообразить. И могу сказать точно: то, что произошло с тобой, не похоже ни на самоубийство, ни тем более на несчастный случай.

Я оцепенела.

— Никому не верь, — продолжал он. — И будь осторожна с воспоминаниями. Даже если память вернётся, знать об этом кому-то ещё совсем не обязательно. Надеюсь, этот разговор останется между нами?

— Вы всерьёз думаете, что на меня напали?

Он выпрямился, расправил плечи, и в его голосе снова зазвучало ледяное официальное "Вы".

— Не знаю, как объяснить точнее, но здесь слишком много совпадений для обычного суицида. Допустим, вы нашли старое здание, всё спланировали и, укрывшись от посторонних глаз, вскрыли себе вены. Но откуда тогда проломленная голова? И при чём здесь пожар? Нельзя сбрасывать со счетов и мотив — если это вообще было самоубийство. Понимаете, к чему я веду?

Пока мозг медленно переваривал услышанное, я продолжала цепляться за надежду на счастливый исход. Хотелось просто выйти из этих стен здоровым человеком и встретиться с близкими. Но жизнь уже подготавливала новые ловушки, расставляя вокруг неведомые угрозы. Теперь почти каждый в моих глазах становился подозреваемым.

— Не нужно шарахаться от людей, — будто прочитав мои мысли, смягчился Нил. — Я всего лишь поделился догадками.

— Легко сказать.

— Просто имейте это в виду. А пока собирайте вещи и готовьтесь к переводу в стационар.

Вечером того же дня я уже обустраивалась на новом месте.

***

Пансион «Веста», окружённый глухим лесом, считался лучшим местом для людей с заболеваниями и расстройствами центральной нервной системы. Неважно, чем были вызваны эти расстройства: травмами, наследственностью или болезнями. Свежий воздух, завораживающие виды и тёплая атмосфера, заботливо создаваемая персоналом, — всё это благотворно влияло на здоровье и общее состояние пациентов.

Прошла неделя с тех пор, как я оказался в стационаре. Здесь было гораздо комфортнее, чем в отделении интенсивной терапии. Омрачало всё лишь одно: вдоль высокой стены, окружавшей пансион, мерцало защитное поле. По официальной версии, прикосновение к нему могло убить. На деле же, вопреки мрачным слухам, оно лишь причиняло резкую боль и отбрасывало назад. Глядя на эту преграду, трудно было отделаться от мысли, что пансион больше похож на тюрьму, чем на лечебницу. Впрочем, персонал уверял, что ограждение нужно для защиты от диких животных, водившихся в лесу.

Несмотря на ограничения, улучшения были заметны. После долгого заточения выйти на воздух, коснуться молодой листвы, вдохнуть аромат цветущей сирени казалось роскошью.

Жизнь в стационаре подчинялась строгому ритму. Утро начиналось с общей зарядки. Она была обязательной независимо от диагноза и ограничивалась простейшими упражнениями. Сразу после завтрака пациенты отправлялись на ежедневные групповые занятия. Такие занятия являлись частью реабилитации: они помогали вовлечься в деятельность и найти занятие по душе, при этом направление всегда можно было сменить.

Перед обедом больные проходили физиопроцедуры согласно схеме, составленной лечащим врачом, а после приёма пищи наступало время тишины. Сон не был обязательной частью этого периода. Многие выходили во двор, беседовали, читали книги и в целом были предоставлены сами себе, разумеется, под чутким надзором персонала. После лёгкого полдника больные снова отправлялись на факультативные занятия. День завершался прогулкой, а в девять вечера начиналась подготовка ко сну. В таком ритме и тянулись мои будни в стационаре.

Покинув отдел интенсивной терапии, я первое время не знала, с чего начать интеграцию в нормальную жизнь. По настоянию доктора меня распределили в группу биологии, однако, вопреки недоумению Нила, в качестве второго факультатива я выбрала секцию военного дела.

Занятия быстро наскучили мне, и не потому, что были неинтересны. Наоборот, всё, что предлагали руководители, казалось слишком примитивным, а моих знаний хватало, чтобы спорить с преподавателями почти по каждому поводу. Персоналу было запрещено вступать в открытый конфликт с пациентами, поэтому на моё поведение просто пожаловались лечащему врачу и потребовали отстранить меня от занятий.

— Нельзя хамить сотрудникам, Марли! — строго сказал доктор.

Он почти каждый день заходил ко мне в палату: задавал стандартные вопросы о самочувствии, проверял координацию, нервные реакции и проводил другие тесты, чтобы убедиться в стабильности состояния. Но на этот раз он смотрел на меня с откровенным недовольством.

— Я всего лишь высказывала своё мнение, — задумчиво отозвалась я.

— И в обоих случаях это выглядело как откровенная грубость, — ехидно заметил доктор.

— Эти люди сами не понимают, о чём говорят!

— А ты понимаешь? — бросил он, продолжая заполнять карту.

— Я… не знаю. Не помню, — неуверенно выдавила я.

Глубоко вздохнув, Нил отложил ручку и внимательно посмотрел на меня.

— Марлена, — произнёс он мягко, почти участливо, — это не учебное заведение. Это пансион. Больница, если вам так понятнее. Здесь не столько учат, сколько лечат. Цель занятий — реабилитация, а не академическая подготовка. Не конфликтуйте с сотрудниками: они дают лишь поверхностный материал. Если вас что-то не устраивает, смените группу.

— Хочу в секцию атлетики, — отчеканила я, дождавшись, пока он закончит.

— Вам ещё рано. Вы не готовы, — в замешательстве отмахнулся доктор.

— Готова.

— Это серьёзные физические нагрузки.

— Которые мне не противопоказаны.

Нил явно был озадачен моей решительностью. Но я уже успела ознакомиться с некоторыми протоколами лечения и была уверена, что никто не сможет запретить мне посещать эти занятия.

***

Прошёл ещё месяц. Я постепенно осваивалась и заводила новые знакомства. Моим хорошим другом, к удивлению многих, стал обычно несговорчивый, угрюмый и необщительный майор в отставке Михаил Кузнецов, или дядя Миша, как его здесь называли.

Он прожил бурную, насыщенную событиями жизнь, посетил множество планет и звёздных систем. Уже в отставке пожилой мужчина готовил молодых кадетов на Земле, продолжая время от времени совершать межпланетные перелёты, в одном из которых и подхватил смертельный вирус.

По пять часов ежедневно дядя Миша проходил процедуры, продлевавшие его жизнь на неопределённый срок. Никто из врачей не знал, сколько ещё у него осталось времени. В любой момент он мог впасть в кому и уже не проснуться: вирус медленно и неумолимо разрушал клетки его мозга.

— Я всегда мечтал купить большую ферму, — как-то признался он. — Завести хозяйство, скотину. Построить просторную веранду и пить крепкий кофе, глядя на поле, сидя в мягком кресле под навесом. А вместо этого проведу остаток дней в этой чёртовой дыре.

В его голосе звенело отчаяние, а красные, полные слёз глаза излучали невыносимую боль.

— Я всю жизнь как проклятый пахал ради своей мечты — и вот тебе. Лучше бы сразу сдох.

Он угасал. Силы стремительно оставляли его тело, и было мучительно осознавать, что скоро от ясного взгляда серых глаз, от задушевных вечерних разговоров, от доброй улыбки и светлого лица останутся только воспоминания. Меня не покидало странное чувство, будто мы знакомы давным-давно, будто уже встречались прежде. Но ни разу, ни словом, он не обмолвился, что знал меня в моей прошлой жизни.

По утрам я занималась инженерным моделированием, а вечером после изнурительных тренировок сломя голову мчалась к своему закадычному другу. В последнее время он всё реже выходил из палаты, и вскоре настал тот день, когда дядю Мишу без сознания увезли в отделение интенсивной терапии.

Казалось, его энергия плавно перетекала ко мне: мое тело постепенно набирало силу, исчезали синяки, кожа приобретала смугловатый, чуть розовый оттенок. Он, лежа на больничной койке, иссохший и истощенный, всё ещё улыбался мне с прежней добротой. А я сидела напротив в кресле и слушала его рассказы — обрывки памяти, вырванные из стремительно угасающей жизни.

— Была у меня одна ученица, — однажды сказал он. — Сильная, смелая, ловкая девчонка. Быстро бегала, метко стреляла, схватывала на лету. Её упрямству и выносливости позавидовал бы кто угодно. Но уж больно маленьким и хрупким телосложением она обладала. Никогда не верил, что из неё получится хороший солдат.

— А в итоге? — нетерпеливо спросила я.

— А в итоге она добилась всего, о чём даже я не мог мечтать в юные годы.

Поймав его погрустневший взгляд, я тихо спросила:

— И вы не рады этому?

— Ох, ты и не представляешь, как я счастлив, — немного помедлив, возразил пожилой дядя Миша. — Она упорством и старанием превзошла всех, кого я когда-либо учил.

— А что с ней стало? Кто она сейчас?

Но эти вопросы он оставил без ответа.

Его исхудавшее тело покрывала сморщенная сухая кожа, под глазами залегли огромные синие круги, но взгляд оставался чист, как и мысли, которыми он неустанно делился. Словно губка, впитывая каждое слово, каждый звук, произнесённый тонкими побелевшими губами, моё сознание, потрясённое внезапными откровениями, рисовало отчётливые картины, придавая им таинственный, почти мифический смысл.

Этот вечер, проведённый вместе, оказался последним.

***

Состояние было ужасным. Ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни вставать с постели, ни просыпаться утром. Из моей души будто вырвали кусок и безжалостно испепелили его. Те немногие воспоминания, приобретённые за три долгих месяца, тревожили меня, причиняя боль. Но время шло, и моя жизнь мчалась по дорогам судьбы в неизведанное будущее.

Лёгкий ветер плавно покачивал зелёную листву. Её шёпот нежно ласкал слух. Закрыв глаза, я представляла, как лежу на каменистом берегу пустынного пляжа, чувствую спиной тепло гальки, смотрю сквозь полуприкрытые веки в бездонное небо, а прохладная морская вода касается ступней. В воздухе витало пьянящее чувство свободы, создававшее иллюзию полёта — сквозь облака, пространство и сами законы физики.

— Марли, проснись. Марли.

Монотонный голос вырвал меня из вязких объятий сна. Подскочив, я ударилась макушкой о низкую ветку, резко села и, с трудом сосредоточившись на губах медсестры, услышала лишь обрывки фраз.

— Я говорю, скоро к вам приедут гости, — терпеливо повторила она.

— Какие гости? — отрешённо переспросила я.

— Ваши родные.

***

Мягкий диван, обитый замшей, в лучах солнца отливал нежным персиковым оттенком. Неподалёку, на фоне бледно-оранжевых стен, тянулась вверх красная роза: шипастый стебель держал раскрытый бутон, а свежие листья казались почти лакированными.

Устроившись в кресле, я закинула ногу на ногу, облокотилась на изогнутую спинку и в нетерпеливом ожидании нервно теребила ухо. В голове стоял сплошной гул из вопросов. Какие они? Понравлюсь ли я им? Что они думают обо мне? Что скрывают?

В комнате для встреч я вздрагивала от каждого шороха. Каждая мышца во мне напряглась в ожидании. Я была готова вскочить в любую секунду и всякий раз замирала, когда за дверью раздавались шаги. Сердце бешено колотилось, а боль в висках снова начала нарастать.

Наконец преграда, отделявшая тесный мирок, в котором, затаившись, ожидала приговора моя душа, рухнула.

В дверях появилась красивая молодая женщина. Её каштановые волосы струились вдоль изящной шеи и, не доходя до плеч, мягко завивались к маленькому вздёрнутому подбородку, обрамляя аристократически тонкое лицо. Незнакомка куталась в красный плащ; яркая ткань, облегавшая стройный вытянутый силуэт, напоминала бутон.

Заслонив ладонью дрожащие пухлые губы, она на мгновение замерла, вглядываясь в меня блестящими зелёными глазами.

— Ох, Марли, как я рада, — пролепетала женщина дрожащим голосом. — Я так счастлива наконец увидеть тебя. Ты даже не представляешь.

Сорвавшись с места, она крепко стиснула меня в объятиях. Я осторожно обняла её в ответ, но почти сразу смущённо отстранилась.

— Что-то не так, дорогая? — удивлённо спросила незнакомка.

— У меня амнезия, — взволнованно прошептала я, стараясь не обидеть её.

— Прости, милая, совсем вылетело из головы. Моё имя Ирина. Я твоя тётя, двоюродная сестра твоего покойного отца.

Она сняла плащ, положила его на диван и осталась в чёрном гипюровом платье, безупречно подчёркивавшем её фигуру.

— Вы бесподобны, — в смятении вымолвила я.

Она улыбнулась, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

— А ты ещё прелестнее, Марли, — Ирина ласково коснулась моей головы. — Какие удивительные косы. Кто сотворил это чудо?

— Я сама их заплетала, — растерянно ответила я.

Это казалось странным, ведь, когда я заплетала косы, мне и в голову не приходило, что для этого нужен какой-то особый навык.

— Поверить не могу! Где ты научилась этому?

— Вот это я и хотела бы узнать у вас.

Удобно расположившись на диване, тётушка принялась рассказывать всё, что знала обо мне. Я сидела напротив в больничном костюме и старалась ловить каждое слово. Изредка, сравнивая свой неказистый вид с её безупречной элегантностью, я теряла нить рассказа, но лишь на миг.